В начале девяностых все наперебой говорили об общечеловеческих ценностях. Плевать, что весь мир об этих ценностях только говорил, а сам ни в грош не ставил. Главным было, что мы-то ничем не хуже, а, значит, тоже можем смело об этих самых ценностях говорить. Потом заговорили о социализме с человеческим лицом. Многие удивлялись и спрашивали — если теперь мы увидим лицо, то что мы видели до этого? Разговоры эти привели к тому, что из магазинов сразу же исчезли водка, сахар, масло и колбаса. Подразумевалось, что кормиться всем предстоит исключительно демократическими идеалами. И тут — на тебе! грянуло — «Лебединое озеро» по телевизору. И хунта за длинным столом.

Равиль понимал, что хунта эта, к сожалению, долго у власти не продержится, и даже немножечко жалел об этом. Ясно было, что общество вошло в пору перемен, а это грозило разными неприятностями, хотя в чем эти неприятности будут заключаться, никто толком не знал. Но ведь не зря мудрые китайцы, желая соседу неприятностей, говорят желчно: «А чтобы ты жил в эпоху перемен!» Семьи у Равиля не было, некоторый дар у него, напротив, был, и потому Равиль не особо волновался — проживет и в эпоху перемен. Но других ему было жалко.

У Белого дома толпились пьяные защитники демократии. Никто на них не нападал, но каждому хотелось быть героем или хотя бы унести с собой в качестве сувенира автомат или пистолет, которые щедро раздавались под запись в подвалах Белого дома. Равиль дураком не был, а потому понимал, что из розданного оружия обратно вернется малая толика, остальное окажется в разных бандах и тогда российскому обывателю мало не покажется. Но мыслей своих он вслух не высказывал, потому что и в тюрьме мнения разделились — одни тосковали по порядку и оттого были за ГКЧП, а другие столь же решительно выступали за будущие перемены. Странно, но все это происходило главным образом из-за того, что и тем и другим надоел кремлевский златоуст, поэтому одни хотели отойти назад и оглядеться, а другие надеялись, что к власти на этой волне придет более умный и решительный человек. Равиля разрывали противоречивые чувства — с одной стороны, конечно, хотелось стабильности и порядка, а с другой стороны нельзя было не признать, что все прогнило и изменения просто необходимы. В армейской библиотеке было много фантастики, и, читая ее, Равиль накрепко уяснил, что если люди сами не движут прогресс своего общества, то рано или поздно к ним приходят чужие прогрессоры.

Но что самое странное — объявление чрезвычайного положения в стране поделило и заключенных. Казалось, им-то что? Все равно ведь из камер не выпустят! Тем не менее в камерах шли яростные политические дискуссии, оппоненты даже обещали друг другу разные неприятности, которых в тюрьме и без того хватало.

— Чего ты лыбишься? — сказал Козырь Богунскому. — Не понял, что ли? Гэка Чека. Как они во власть войдут, нас всех к стенке поставят. Нет, поначалу им не до нас будет, поначалу они, как в тридцать седьмом, своих политических оппонентов искоренять будут, а как с ним покончат, так и до нас доберутся. Сколько при лысом постреляли правильных бродяг? Вора в законе найти невозможно было!

— Что ты, дружочек, — улыбчиво затряс пухлыми щеками Богунский. — Они и после революции с блатным миром не справились, а тогда они были, ты уж мне поверь, куда кровожаднее и беспощаднее. Хрущ — исключение, это он по дури фокус выкинул. И все равно ведь не справился. А сейчас — дудки, сейчас они зажирели, они и переворот-то свой затеяли с трясущимися руками, не справятся они, скинут их к чертовой матери. Революции делают романтики. А откуда среди этих романтикам взяться? Они же к спецпайкам и распределителям привыкли, им постоянное руководство нужно, они на верха оглядываются, так что, когда до крови дело дойдет, они просто не смогут ее пролить, кишка тонка.

Он почесал ногу, искусанную ночными клопами, и, наклонившись, тихо сказал:

— Тут звон идет по камерам, на днях в тюрьме Вечный узник объявился. А это, мой хороший, серьезные неприятности вертухаям обещает.

— Физдешь все это, — лениво сказал Козырь. — Нет никакого Вечного узника, это интеллигенты придумали, которым западло и скучно просто так на мамке чалиться.

— Ты еще скажи, что Аукалки нет, — мрачно отозвался Богунский. — Я сам однажды в камере с одним сидел, он в Аукалке семь дней отбарабанил. Так у него волосы белые были. А ему всего тридцать два. Вот так. И как я его ни тянул, словечка не вымолвил. Даже погладиться не давал, седина дыбом вставала.

— Аукалка, может, и есть, — подумав, согласился Козырь. — Только я думаю, там менты орудуют. Вот они и есть та самая нечистая сила, а больше там никого нет. Менты там бродяг прессуют, менты! А все остальное это... как ее? А?

— Декорация, — осторожно подсказал Богунский и скривился.

— Точно, — сказал Дема Рыжий. — А потом разные интеллигентики начитаются разной хренотени, вот и стараются в крытке романтику найти. Какая, на хрен, романтика, когда параша под боком благоухает! Это у нас еще хорошо, а в других камерах вообще давка, там к окну очередь занимают, потому как по такой жаре в хате дышать нечем. По мне, братва, без разницы, какие козлики на воле верх одержат. Нам легче не будет. Скорее бы конвой да на зону отправиться.

Ты, Богун, не отвлекайся, давай трави. На чем ты вчера остановился?

Равилю было интересно послушать очередной рассказ Богунского о крестоносцах, только вот времени не хватало. С Богунским он был полностью согласен — как ни жаль, а придется этим самым гэкачепистам карты сдавать. Кишка у них была тонка, решительности не хватало. Если уж начал порядок наводить, то делать это всегда следует жесткой рукой. Как спецназ, когда в тюряге бунтовать начинают. Так рыла чистят, так ребра считают, что потом в камерах полгода тишина и стоны. А эти словно работ Владимира Ильича не читали.

Он прошелся по коридору, лениво заглядывая в камеры.

В общей камере человек на двадцать сидел слепой. Сидел он за оказанное им сопротивление работникам милиции, хотя на слепого самурая ну никак не тянул. Но в документах так и было сказано — «за сопротивление работникам милиции». Сам слепой рассказывал об этом так: «Сидим мы в общаге, выпили, закусываем, разговор производственный затянули. Я потянулся за бутылкой, сам знаешь, у нас слепых память хорошая, а бутылки нет. Я спрашиваю своих мужиков — кто снаглел? Тут откуда-то сбоку мне наглым и противным голосом отвечают: «Ну я, а что?» Мне бы, дураку, смикитить, что голос незнакомый и пахнет от говорящего сапогом. Да мы уже дали хорошо, вот я на голос и врезал. А он хоть и зрячий, а не сманеврировал. Слышу, бутылка об пол — блямм! Ну, я его на звук еще ногой. Тут меня и повязали. Адвокат крутит, что не было никакого сопротивления, обознатушки вышли. А менты, суки, в один голос: какие, мол, обознатушки, мы же в форме были! Мы ему удостоверения показывали! Мы ему кричали! Но ведь брешут, никто мне не говорил, что в комнаты менты. Может, конечно, они и в форме были, может, и удостоверения передо мной открывали... Я же этого не видел! А словам бы я не поверил, милиционер со стола бутылку брать не стал бы!

Мне говорят, у мента, которому я звезданул, сотрясение головного мозга случилось. Ну, ты мне скажи, откуда у такого дебила мозги? Кость у него там! Через неделю на суд. Как ты думаешь, судьи у нас нормальные? Они хоть понимают, что слепому удостоверение показывать без толку?

— Судьи у нас классные, — сказал кто-то из сокамерников. — Тут до тебя один глухонемой сидел. Так ему в обвинительном заключении черным по белому написали: не обращая внимания на уговоры сотрудников милиции, грубо и цинично выражался нецензурной бранью. И впаяли бедолаге два года общака!

— Интересно, — сказал слепой. — Это как же он выражался? Жестами что ли?

— Может, и жестами, — сказал тот же сокамерник. — А на его беду среди ментов переводчик был, который с глухонемого переводил.

Слепой посидел, подумал немного, печально склонив лобастую голову набок. Невидящие глаза слепого ясно и безмятежно смотрели на собеседника.

— Мне-то все равно, — сказал он печально. — На лесоповал не пошлют, да и бревна таскать не заставят. Комнату жалко, такая она у меня была, просто душа отдыхала — все под рукой, искать ничего не надо.

Равиль покачал головой. Кого только не было в тюрьме, кто только сюда не попадал. Некоторых и виновными-то назвать было нельзя, язык не поворачивался. Нет, грехи, конечно, были, но такие мелкие, что их и в микроскоп разглядеть было трудновато на фоне разворачивающейся вакханалии всеобщего воровства и заказных убийств. Интересное дело, он и раньше замечал, что жулики в тюрьме сидят средние, а некоторые даже и ни за что. Гуманные суды отпускали тех, кто должен был сидеть в обязательном порядке, а тех, кому надо было пальчиком погрозить или задницу расписать разноцветными узорами, тех суд карал беспощадно, карал безжалостно, а уж срока отмерял такие, что Равиль только вздыхал. Но если суд так решил, то его ли собачье дело было с этим не соглашаться? От него срока не зависели, от него зависел — да и то лишь в определенной мере — порядок в камере и нерушимая обязательность того, что осужденный свой срок досидит до самого освобождения, каким бы оно ни было. И каким бы крутым этот заключенный ни был, прав у него в тюрьме было с гулькин хрен, а обязанности безразмерные. Разве что ворам в законе немного полегче жилось, да и то, если они в «Белый лебедь» не попадали.

Он прошелся по коридору. Стены были грязно-зеленого цвета, цементный пол коридора в извилистых разводах от швабры. Зек существо хитромудрое, он, когда задание получает, всегда в первую очередь начинает прикидывать, как ему от поставленной задачи уклониться. Вот и здесь хитрый дневальный из обслуги поступил просто — вылил на пол несколько ведер воды, а потом шустро разогнал ее по полу шваброй. Пока пол был влажным, он казался чистым, и, лишь высыхая, являл собой образец блудливости ума того, кто его мыл. Глуп тот, кто думает, что труд заключенных может быть высокоэффективным и способствует становлению государственной экономики.

Паустовский уже сидел на рабочем месте и по своему обыкновению что-то жевал.

— Ну что, Виля? — невнятно спросил он. — Тихо?

— Тихо, — сказал Равиль и присел, бросая фуражку и дубинку на стол. — А что по телевизору?

— Боря на танке, — вздохнул Паустовский. — Чистый Владимир Ильич. Только тот — на заре и с броневичка, а этот — на закате и с танка. Я тебе так скажу, хренотень все это. Народ в строгости надо держать. Иначе забалует. А комбайнер этого не понимал, он думал, словами можно народ от стола отвлечь. Свобода голоса она, брат, для сытого желудка хороша. Анекдот слышал? — и, не дожидаясь ответа, Паустовский принялся рассказывать: — На границе с Западом, понимаешь, два воробца встречаются. Ну, один, натурально, к ним летит, а ихний к нам стремится. Ну, наш яму говорит — куда, мол, крылышки навострил? А ихний и говорит: — Да вот, говорит, гласность у вас объявили, лечу почирикать. Наш-то клювик скривил: а я, говорит, уже начирикался, мне бы сейчас чего-нибудь поклевать!

Паустовский сипло захохотал. Равиль вежливо улыбнулся.

— Вот гляди, — оборвав смех, сказал Паустовский. — А ты мне не верил. Вот он, Вечный узник-то, ишшо объявиться не успел, а уже посыпалось. И заметь, на всю страну посыпалось, а не на нашу гребаную тюрьму. Вот и не верь опосля этого в приметы!

— А по мне, — сказал Равиль, — даже хорошо, что меняется все. Нельзя было так жить. Как в болоте жили. И квакали на кухне, чтобы никто не услышал.

— Зато теперь, — мрачно сказал Паустовский, и лицо у него стало подозрительным, словно Равиль прямо на его глазах изнасилование малолетки совершал или бумажник из сумки у старушки вытаскивал. — Эра, понимаешь, свободного кваканья! От свободы говорильни еще никогда и никому хорошо не было. Ты старое время вспомни, как царь всех держал за пищик, так порядок был, а как заквакали на разные голоса, и никто этому пресечки не дал, так и случилась революция. Ты попомни, теперь самый бардак и начнется. Сначала, конечно, покричат самую малость, а потом не до криков станет — страну начнут растаскивать по карманам. Ты, Виля, еще молодой и глупый, а я тебе так скажу — все эти разговоры о свободе, они завсегда к одному сводятся — убедить всех, чтобы воровать не мешали. И отвлечь внимание от творящегося воровства. Я не удивлюсь, что они сейчас за культ личности и Берию примутся. Ты думаешь, им действительно усатенького разоблачить хочется? Хрена лысого, они просто шум поднимают, а пока народ ахать и вздыхать будет, они и оттяпают самые лучшие куски. И все дела. А остальные как бегали с голой жопой, так и будут бегать. Как Советскую власть начали устанавливать на Дону, так в начальнички разные в первую очередь не зажиточные казачки пошли, разные голодранцы и горлопаны полезли. Покричали малость для затравки, народ митинговать начал, а они под этот шумок и прихватили все доброе. А потом в коллективизацию справного мужика и вообще к ногтю прижали, — Паустовский показал желтый ноготь с траурной каймой по самому краю. — Я тебе так скажу, если где-то крик поднялся, то смотри в оба, где делят что-то рядышком.

Прапорщик безнадежно махнул рукой, отер широкой ладонью рот и рыжие усы, в которых белели какие-то крошки.

— Ладно, — сказал он. — Демокрака ты наша. Сходи в медизолятор, звонили оттуда уже, им несколько человек нужно, мальчишку вчерашнего родственникам отдавать.

А вот это уже было неприятным занятием. Равиль никогда слез не любил, а в этом случае слез и угроз обещало быть более чем достаточно. И не объяснишь людям, что сам он на себя руки наложил, михрютка этот дурной. Раз в тюрьме умер, значит — убили. И оно в какой-то мере было верным, это мнение. По своей воле в тюрьму не попадают, нет таких дураков, которые бы добровольно в камеру садились. Да и если честно, то Равиль в самоубийство не очень-то верил. Дадут заключение, что заключенный самостоятельно кони двинул, а потом глядишь — у него заточка или перо из бока торчало. Настроение у Равиля и так было неважным, а теперь и вовсе упало до самого отрицательною предела.

Через тюремный двор он шел неторопливо в надежде, что за это время и без него обойдутся.

Не обошлись.

Когда Равиль спустился в подвал, служивший тюремной больничке моргом, покончивший с собой заключенный лежал на длинном столе из дюралюминия, и около него хлопотали два смурных зека из обслуги. Ну, правильно, кому же еще покойника после всех неприятных процедур одевать. Одним резать, другим — одевать, третьим — от убитых горем и ненавистью родственников отбиваться.

Над столом с покойником парила унылая душа. Тоже верно, радоваться было абсолютно нечему, разве что... освобождению. Только ведь рано или поздно мы все освободимся. Как писал великий поэт, все в землю ляжем, все прахом будем. Обычно души были серо-серебристого цвета. Как пепел. А эта казалась мутно-серой. Душа заметила взгляд Равиля и поняла, что тот ее видит. Она еще больше помрачнела, как-то скукожилась и развела дымным подобием рук, словно говоря, видишь, как оно бывает?

У входа стояло несколько оперативников СИЗО и врач Бухалов в несвежем белом халате. Оперативники что-то втолковывали врачу, известному пьянице и прогульщику, у него даже фамилия соответствовала ежедневному поведению. Врач, как лошадь, мотал длинногривой головой, и на круглом пухлом его лице гуляли скука и презрение. Отлично он понимал, что сейчас оперативники целиком и полностью зависят от него — как напишет свое заключение, так оно все и будет. Но и врачу не хотелось подставляться — проведут независимой комиссией повторное вскрытие, кто тогда будет отдуваться? Майор Гуняев? Пушкин? Врачу, дорогие мои, придется отвечать по всей строгости советских законов. Еще неизвестно, как оно все обернется. ГКЧП, судя по всему, медвежьей рукавицей накрылось, его руководители скоро сами по тюрьмам скитаться будут. А новая власть всегда землю роет. Тем более что случилось такое поганое дело.

— Да какое там повторное вскрытие, — страдальчески вздыхая, говорил сиплым тенором майор Гуняев. — Эти самые ГКЧП приходят и уходят, а органы остаются. Сколько за последние годы генсеков уже в ящик сыграло, так ведь ничего и не случилось. Как жили, так и будем жить. Да от тебя что, невозможного требуют? Ты только следы когтей в заключении не указывай, скажем, что посмертные повреждения. Условий у нас в морге не было. А гистологии никто и не потребует, поэтому за серу и беспокоиться не надо. Не найдут в организме серы или ее соединений. Так?

— Так-то оно так, — соглашался Бухалов, похрустывая суставами пальцев.

— А уж мы-то проставимся, — привел решающий довод майор. — Заключение с тебя, а стол, как водится, с нас. У меня друг бракуша, он осетринки привезет, кашки черной, такой пир устроим в Соловьиной роще! Годится?

— Годится-то оно годится, — тянул Бухалов, и лицо у него было страдальческим. Врачу сразу всего хотелось — и рыбку съесть, и на... ага. Говорят, что и к этому у Бухалова тяга была, поговаривали в тюрьме о его, мягко говоря, несанкционированных контактах с заключенными из определенных групп риска.

Если бы в тюрьме имелся свой тотализатор, Равиль бы смело поставил сто против одного, что Бухалов все-таки нужный акт напишет. Выторгует у оперативников максимум возможного и напишет. На контролеров они внимания не обращали, это для них были люди второго, а то и третьего сорта. Большинство контролеров и водочкой в зоне приторговывали и малявы на волю передавали, находились и такие, что проносили в зону «черняшку», но это уже законченные были, они сами одной ногой в зоне стояли. Она их не пугала. Ну, во-первых, человека, который две трети своей жизни за колючей проволокой по собственной инициативе проводит, тюрьмой не испугаешь. А во-вторых, все знали, что их в простую зону не отправят, не положено. Для таких, как они, особая зона, ментовская имелась. Правда, поговаривали, что и там не сахар, но сидеть там было спокойнее, никто тебя под шконку не загонит и не опустит по полной программе, разве что на парашу посадить могут, но это уж неизбежное зло, с которым можно было мириться. Опера же все про всех знали, а компрматериалы вещь такая — всегда можно в нужный момент на свет извлечь и взять раба божьего за холку, грозно вопрошая: грешен?

Бухалов, как и полагается жулику, которого несложно уговорить, светился разноцветно, но в этом разноцветье преобладал неопределенный цвет, словно по ветру трепетали вылинявшие за лето трусы. Майора Гуняева окружал бурый ореол, указывающий, что от майора можно ожидать всякого. За себя радея, никого майор не пожалеет, а оправдываться будет тем, что добросовестно выполнял свой служебный долг и еще — ненавистью к бандитам всех мастей, хотя, судя по ореолу, не работай он в тюрьме, то, скорее бы всего, он в ней сидел. И в отличие от многих — за дело.

По-видимому, соглашение уже было близко. Бухалов и майор Гуняев удалились в кабинет врача и оттуда доносились голоса — бубнящий Бухалова и настойчивый, наседающий тенорок Гуняева.

Покойник лежал на столе голый, и сейчас было видно, что это еще совсем мальчишка, только оперяться начал. Лицо у него было спокойным и немного удивленным, а на левом боку уже проступили темные трупные пятна. Равиль вдруг подумал, что трудно было пацану уходить из жизни, которой тот еще толком не видел. Он подошел ближе, с жалостью поглядывая на голый и гладкий заострившийся подбородок, а потом вдруг заметил, что ореол, окружающий самоубийцу, еще не совсем развеялся. Чистый он был, светлый, и это указывало, что бывший подозреваемый и в самом деле не виновен ни в чем, по ошибке попал, а уж тем более по великой ошибке его прессовать начали, добиваясь показаний.

И это было печальней всего. Равиль вдруг ощутил, как что-то резануло в груди — осторожно, словно покусывая и пробуя сердце на излом, это что-то сжало сердце в своей шершавой пятерне, подержало несколько секунд, показывая себя хозяином положения, и отпустило. Не должно такого было быть, просто не должно.

Равиль отвернулся, чтобы не видеть этого бледного мученического ореола вокруг распростертого на столе начинающего темнеть тела. И душу, жалко скрючившуюся над столом, тоже не хотелось видеть.

Но тут на его счастье из кабинета, отвлекая внимание, вышли Гуняев и Бухалов. Майор был весел и покровительственно похлопывал врача по спине, Бухалов казался мрачным и растерянным, на его щеках гулял стыдливый румянец — не иначе в приватной беседе майор напомнил некоторые черновые и нечитаемые страницы из жизни собеседника.

На том и договорились.