Сон медленно отступает. Лицо согревает жар очага, на язык попадает какая-то жидкость. Я чувствую на коже тёплое дыхание, сглатываю, но меня тут же разбирает кашель.

— Тише, полегче. — Тёплая ладонь мягко растирает мне грудь, помогая справиться с кашлем, пока он наконец не стихает.

Горло саднит так, будто я наглоталась битого стекла, голова тяжёлая и мутная, но я всё же медленно открываю глаза.

Сначала всё расплывается перед глазами, потом зрение постепенно проясняется, и я встречаюсь взглядом с тёмными глазами, которые уже не надеялась увидеть.

Я невольно ахаю и пытаюсь приподняться, но вскрикиваю, когда резкая боль пронзает запястье.

— Осторожно, — тихо говорит Рохан. Он бережно берёт мою руку, осторожно касается губами забинтованного запястья и лишь потом отпускает. — Не двигай рукой. Запястью нужен покой, да и жар только спал.

Сонливость окончательно исчезает, уступая место растерянности.

Жар?

Перед глазами вспыхивают обрывки воспоминаний: коса, розы, злой Рохан, бег сквозь снег, Ретт, Дарсия…

Леденящий холод.

Боль в запястье.

Меня начинает трясти, глаза наполняются слезами.

Неужели меня вернули, чтобы наказать?

— Я… я… прости… — выдавливаю я сквозь рыдания.

— Чёрт…

Рохан осторожно забирается на кровать, обнимает меня одной рукой и крепко прижимает к себе, стараясь не потревожить больное запястье. Моё лицо утыкается ему в шею, а ладонь ложится мне на затылок.

— Тише… Это не твоя вина.

— Я… я разозлила тебя…

Он прижимает меня ещё крепче.

— Всё хорошо. Не плачь. Пожалуйста, не плачь.

— У меня… никогда… ничего не получается… — всхлипываю я, судорожно хватая ртом воздух. Всё тело ломит от боли.

Я всегда всё делаю не так.

Всегда ошибаюсь.

— Нет. Это неправда. Успокойся. Всё уже хорошо.

Всё, что копилось во мне последние дни, наконец выплёскивается наружу. Я уже не могу сдержать ни слёз, ни боли, ни обиды. Перед глазами снова возникает Рохан, кричащий на меня и велящий уйти.

Я ведь была уверена, что больше никогда сюда не вернусь.

— Это не твоя вина, — снова говорит он. Он продолжает что-то тихо шептать, но из-за слёз я уже не разбираю слов.

Я плачу, уткнувшись ему в шею, пока меня снова не разбирает кашель.

Рохан тут же отпускает меня, приносит воды и осторожно подносит кружку к моим губам, внимательно следя, чтобы я не поперхнулась.

Когда я заканчиваю пить, он большими пальцами бережно вытирает слёзы с моего лица. Я не решаюсь поднять на него взгляд, но чувствую, что он не сводит с меня глаз.

Потом он снова осторожно берёт мою руку, придерживая больное запястье.

Я медленно оглядываю комнату. Повсюду лежат бинты, пустые миски, влажные тряпки, а в очаге ярко пылает огонь.

Сколько же я проспала?

— Я никогда не хотел, чтобы ты уходила, — наконец тихо говорит Рохан.

Я перевожу на него взгляд.

Он хмуро смотрит на моё запястье, медленно поглаживая его большим пальцем.

— Я думал, ты просто уйдёшь к драконам или в конюшни. Мне и в голову не пришло, что ты покинешь лагерь. — Он тяжело вздыхает. — Не нужно было срывать на тебе злость, особенно понимая, что ты так и не поняла, почему я разозлился.

Я действительно не понимала.

Когда я ничего не отвечаю, Рохан наконец поднимает глаза. Фиолетовый оттенок в них кажется непривычно ярким.

— Я никогда не хотел, чтобы ты уходила из лагеря. Тем более ночью. Тем более в такую бурю. — Он медленно качает головой, и на скулах заходят желваки. — И уж точно не хотел, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Он снова осторожно касается губами моего запястья.

— Прости меня.

— Что? — хрипло переспрашиваю я, решив, что ослышалась.

— Прости меня, — повторяет он. Другой рукой касается моей щеки, затем наклоняется и легко прислоняется лбом к моему лбу. — Прости, что велел тебе уйти. Прости, что накричал на тебя. И прости, что из-за меня ты пострадала.

— Я… не понимаю… — тихо признаюсь я.

Он немного отстраняется и вопросительно склоняет голову.

— Я поступил с тобой несправедливо и пытаюсь попросить прощения. — Он ненадолго замолкает, словно подбирая слова. — Всё правильно?

Мы долго молча смотрим друг на друга.

Я просто не знаю, что ответить.

Никто и никогда не просил у меня прощения.

Разве он вообще хоть перед кем-нибудь извинялся?

— Я… не сплю?

— Нет. Ты несколько раз приходила в себя, но почти ничего не понимала. Жар совсем тебя измучил. — Он касается ладонью моего лба. — Ты ещё тёплая, но лихорадка уже отступила.

— Но… — Я осторожно касаюсь груди, и он сразу замечает это движение. — Мне… никто никогда не говорил «прости». Это я разозлила тебя. Я должна просить прощения. Я сделала что-то не так… вымыла… — Меня снова душит кашель. — А потом пыталась… — ещё один приступ. — Пыталась всё испра…

Рохан мягко прижимает палец к моим губам, и я удивлённо распахиваю глаза.

— Тише, — говорит он спокойным, твёрдым голосом, которому невозможно не подчиниться. — Тебе нужен отдых. Не разговаривай. Поняла?

Я послушно киваю.

— Ложись.

Я медленно опускаюсь на подушку.

— Закрой глаза. Я никуда не уйду.

Он снова осторожно касается губами моего запястья, и, глядя на него, я чувствую, как веки становятся всё тяжелее.

Прежде чем сон снова накрывает меня, я успеваю заметить, что костяшки его пальцев покрыты тёмными синяками.

— Я принесла тебе хлеб, — говорит Нора, ставя корзину на стол рядом с кроватью. — Мелле сама его выбрала.

— Я… спасибо, — бормочу я, не зная, что ответить.

Повисает неловкое молчание, которое наконец нарушает Нора.

— Мелле очень хотела прийти, но сегодня её учат охотиться.

Я киваю.

Она тяжело вздыхает.

— Прости меня, — вдруг говорит она. — За то, что ударила тебя.

— Всё хорошо, — отвечаю я, хотя сама не знаю, что ещё можно сказать.

— Я хотела прийти раньше, но не знала, как с тобой заговорить. И… теперь я понимаю, что ты не причинила Мелле вреда.

— Я бы никогда этого не сделала.

— Теперь я это знаю.

Она ещё немного мнётся, потом тихо говорит:

— Мне пора.

Я киваю, и она уходит, а я ещё долго смотрю на корзину с хлебом. От этого простого подарка на душе становится теплее.

Я снова засыпаю. Сквозь сон до меня доносятся чьи-то голоса, но они не могут меня разбудить. Когда же я наконец открываю глаза, первым делом замечаю на столе розы, и сердце невольно сжимается.

Рохан.

Я выбираюсь из постели, подхожу к столу, беру одну розу и вдыхаю её аромат.

Наверное, он заходил, пока я спала.

Невольно улыбнувшись, я направляюсь к ванне.

Рохан наверняка будет ругаться, что я пошла одна, но он ушёл, когда пришла Нора. Правда, я слышала, как он попросил её не расстраивать меня, и от того, каким жёстким стал его голос, по спине пробежал холодок.

Медленно подойдя к ванне, я раздеваюсь и осторожно опускаюсь в горячую воду, наслаждаясь тем, как тепло постепенно снимает боль с измученного тела.

— Ты в порядке?

От неожиданности я едва не подпрыгиваю. Не думала, что Рохан вернётся так быстро.

— Всё хорошо, — отвечаю я, тихо вздыхая от удовольствия. Наконец-то можно спокойно помыться.

Рохан стоит за занавеской, уперев руки в бока, но внутрь не заходит.

Прошло уже три дня с тех пор, как я пришла в себя, а я всё ещё не понимаю, что происходит. Рохан сказал, что мы поговорим позже, когда я окончательно поправлюсь.

Мне уже гораздо лучше, но он продолжает обращаться со мной так, будто я всё ещё лежу при смерти.

Я опускаю взгляд на синяки, покрывающие моё тело, и невольно морщусь. Рохан ни разу ничего о них не спросил, и я начинаю надеяться, что он их просто не заметил. Может быть, когда они исчезнут, удастся сделать вид, будто ничего не произошло, как когда-то исчезали следы, оставленные Хозяином.

О Ретте и Дарсии Рохан тоже не сказал ни слова, а стоит мне вспомнить о них и о том, что они сделали, как к горлу подкатывает тошнота.

Я отворачиваюсь к стенке ванны и крепко зажмуриваюсь.

Рохан так добр ко мне, что мне становится страшно. Всё кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой. Наверное, когда я окончательно поправлюсь, тогда и придёт время наказания.

За то, что ослушалась его.

— У тебя есть мыло? — спрашивает Рохан, вырывая меня из мыслей.

Я перевожу взгляд на стол рядом с ванной.

Он почти весь заставлен кусками мыла.

— Да… Здесь его так много, — отвечаю я, словно он сам этого не знает.

— Я хотел, чтобы ты могла выбрать. Они все пахнут розами.

Правда?

— Спасибо, — тихо говорю я, прочистив горло.

Он коротко хмыкает.

— Нора тебя не расстроила?

— Нет. Она извинилась.

— Хорошо.

Снова становится тихо. Кажется, он хочет что-то сказать, но никак не может решиться.

— Ты уверена, что уже достаточно окрепла?

— Да. Со мной всё хорошо.

Меня удивляет, что он не входит. Впервые он действительно оставляет меня одну, и это кажется непривычным.

Я медленно намыливаюсь, смывая с себя остатки болезни. Вчера Ассея сказала, что жар держался четыре дня. Она же рассказала, что всё это время Рохан почти не отходил от моей постели и терпеливо учился ухаживать за больными, потому что раньше ему никогда не приходилось этого делать.

Я и без того чувствовала себя неловко, но после её слов сердце вдруг затрепетало.

Драконосвязанный ухаживал за жалкой рабыней.

Моя рука сама тянется к ошейнику, и я тяжело вздыхаю. Как же мне хочется снять его.

— Почему ты вздохнула? — спрашивает Рохан.

Я поворачиваюсь к занавеске и вижу, что он по-прежнему стоит ко мне спиной.

— Что?

— Ты вздохнула так, будто тебя что-то мучает.

Мне и правда тяжело.

Очень.

Но ему незачем об этом знать.

Никому до этого нет дела.

— Я уже выхожу.

Занавеска неожиданно распахивается, и Рохан входит с большим полотенцем в руках.

— Рохан! — невольно ахаю я, поспешно погружаясь в воду по самые плечи.

— Держи, — спокойно говорит он, протягивая полотенце.

Я нерешительно смотрю на него, но он не отводит глаз.

Медленно поднимаюсь, и он сразу укутывает меня полотенцем, потом легко подхватывает на руки, помогает выбраться из ванны и осторожно ставит на пол.

Не раскрывая полотенца, он бережно промокает мою кожу, стараясь не задеть больное запястье. При этом он ни разу не опускает взгляд ниже моего лица.

Неужели он не видит синяков?

Или всё-таки видит…

И замечает, каким уродливым стало моё тело?

Наверное, теперь он больше не захочет, чтобы я спала рядом с ним.

Затем он помогает мне надеть тунику. Полотенце соскальзывает на пол, пока он осторожно натягивает её через голову.

Я ещё не успела как следует обсохнуть, зато теперь на мне чистая одежда.

О синяках он по-прежнему не говорит ни слова.

Пока я перевожу дух, он убирает волосы с моего лица и берёт меня за подбородок рукой с разбитыми костяшками. Я до сих пор не понимаю, откуда у него эти ссадины.

Он заставляет меня поднять голову. Его взгляд становится тяжёлым, почти невыносимым, и я не понимаю, о чём он сейчас думает. Осторожно проведя пальцами по моей почти зажившей губе, он на миг замирает.

Я замечаю, как в его глазах вспыхивает ярость, но уже через мгновение он подавляет её, словно не позволяет ей вырваться наружу.

— Запомни одно, Маленькая Шептунья. Всегда находи хотя бы одну хорошую вещь. — От этих слов у меня начинают щипать глаза. Я сразу вспоминаю, как однажды он уже сказал мне это.

Я киваю.

— Пойдём, — тихо говорит он. — Нужно заплести тебе волосы.

Я делаю шаг, но он мягко меня останавливает.

— Встань мне на ноги.

— Что?

Он молча кивает на свои сапоги, и я тяжело вздыхаю.

— Мне уже лучше, Рохан. Правда.

— На руки я пока не рискну тебя брать. Так будет проще.

— Рохан…

Он молча смотрит на меня, и я сдаюсь.

Положив ладони ему на руки, я ощущаю под пальцами кожаные ремешки и осторожно становлюсь ему на ноги.

Это выглядит нелепо, но рядом с ним я кажусь совсем крошечной, а он без труда удерживает нас обоих, обнимает меня за спину и медленно идёт вперёд.

И почему-то мне очень спокойно. Рядом с ним я чувствую себя защищённой так, как никогда прежде.

Если бы я кому-нибудь рассказала, мне бы всё равно никто не поверил.

Он осторожно подводит меня к столу. Я устраиваюсь на подушке, а он садится позади, привычно устроив ноги по обе стороны от меня, и молча начинает распутывать мои волосы.

В последнее время мы часто сидим так, почти не разговаривая.

— Ешь.

Я медленно пью бульон, а его неторопливые движения в моих волосах понемногу успокаивают меня. Когда миска пустеет, он сразу наливает ещё и снова подносит её к моим губам. Я послушно пью, потому что понимаю: ему важно самому убедиться, что я ем.

Что понемногу прихожу в себя.

Что мне становится лучше.

Он почти не оставляет меня одну и заботится обо всём, что мне может понадобиться, будто заранее угадывая каждое желание. Со мной ещё никто и никогда так не обращался, и я до сих пор не знаю, как на это реагировать.

За окном мелькает чья-то тень.

— Кто это? — Это первый вопрос, который я задаю за последние несколько дней. Я до сих пор не знаю, как разговаривать с Роханом и сердится ли он ещё на меня.

— Альтер.

— Что? Почему он здесь?

— Не только он. — Я оборачиваюсь. — Они все снаружи.

Его драконы всё это время ждали меня?

— Но зачем?

— Потому что ты болела. — У него напрягается челюсть. — И потому что это случилось по моей вине. Каждый раз, когда я выхожу наружу, они напоминают мне об этом.

— Что ты… — Я осекаюсь, заметив рану у него на руке. Она круглая, вся в следах зубов, и из проколов до сих пор сочится кровь. — Что случилось?

— Эскор. — Он равнодушно пожимает плечами. — Так мне и надо.

— Ты позволил ему себя укусить?!

— Пустяки.

— У тебя останется шрам! — Я поворачиваюсь к нему и становлюсь на колени, чтобы лучше рассмотреть рану. Рохан тем временем осторожно касается губами моего запястья.

— Пусть останется.

— Зачем?

— Чтобы не забывать, как я подвёл тебя.

Моя ладонь замирает на его руке. Я медленно опускаюсь на пятки и смотрю на него снизу вверх.

— Я сама упала. Тебя там не было. — Я качаю головой. — Ты ничего не видел.

— И ты никогда не оказалась бы там, если бы не я. — Он осторожно опускает моё запястье мне на колени. — И я говорю сейчас не только о запястье. Перестань твердить, что всё дело в падении.

Я отвожу взгляд и невольно прикусываю губу, пока Рохан осторожно не касается её пальцами, заставляя меня разжать зубы.

— Скажи, что тебя тревожит.

— Ты рассердишься?

Он глубоко вздыхает.

— Нет. На тебя — больше никогда.

Я осторожно провожу пальцами по повязке, ощущая под ней деревянную шину. Когда-то я точно так же ощупывала собственные повязки после особенно тяжёлых дней, когда Хозяин приходил в ярость и запирал меня в сарае…

Я поспешно отгоняю воспоминания.

— Что я сделала? — тихо спрашиваю я, по-прежнему не поднимая глаз. — Ты стал… другим. Я пыталась всё исправить, но сделала только хуже, правда?

Он долго молчит, потом встаёт, подходит к сундуку и возвращается обратно. Сев позади меня, как прежде, он держит в руках заплетённую прядь волос.

— Эти волосы, что висели на поводьях Дрогонаха, принадлежали моей матери.

Я резко поднимаю голову, но Рохан продолжает смотреть на косу.

— Когда кто-то из нашего народа умирает, ему отрезают косу и передают семье. Она остаётся как память о человеке и одновременно становится его последней защитой. Я привязал волосы матери к поводьям Дрогонаха, чтобы она оберегала нас обоих. Больше у меня ничего от неё не осталось.

Я в ужасе закрываю рот ладонями.

— Я… я вымыла их… и переплела. О боги…Я… я сделала это.

Рохан берёт мои руки в свои, и между нашими ладонями остаётся зажатая прядь волос.

— Ты не знала.

— Нет, знала. Ты сказал, что к ним нельзя прикасаться. Я только не знала, чьи они. Клянусь. Я правда хотела помочь. Мне так жаль… Я услышала, что…

— Что именно ты услышала? — резко спрашивает он.

— Что ты будешь благодарен, если кто-нибудь приведёт их в порядок. Я просто не хотела снова тебя рассердить. Я бы никогда…

Он тяжело вздыхает и качает головой.

— Именно поэтому существует правило не прикасаться к ним. Здесь все знают почему.

— Знаю… Я поступила глупо. Просто они сказали…

— Кто?

Я поднимаю на него глаза. Несколько мгновений молчу, не решаясь произнести это вслух, но всё-таки заставляю себя сказать правду.

— Я услышала, как Бо и Дарсия говорили об этом в седельной комнате. Хотя… может быть, я неправильно их поняла.

Его взгляд холодеет.

— Они прекрасно знают мои правила. И за это им придётся ответить.

— Но… — Дарсия сделает мне ещё больнее.

— Никаких «но». Таков наш закон. Они знают, что к вещам Дрогонаха нельзя прикасаться.

Я опускаю голову, но всё же киваю.

— Это они тебя избили?

Я невольно вздрагиваю.

— Что?

— Синяки. — Он медленно отворачивается и шумно выдыхает. — Это их рук дело?

Сердце начинает колотиться ещё сильнее.

Значит, он всё видел…

Я не могу ему сказать. Он не станет верить какой-то эльфийке больше, чем своим людям. Я даже не надеюсь на это.

Я никогда ни на что подобное не надеюсь.

Я умоляла Хозяина, говорила, что больше не выдержу, что они давно переступили любую черту. Что они делают со мной то, чего никто не должен был делать, что раз за разом калечат моё тело.

Он мне не поверил.

А может, ему просто было всё равно.

Если я скажу Рохану, а он решит, что я лгу, он снова рассердится. Я не хочу снова видеть его таким. Не хочу снова навлечь на себя беду.

Поэтому я лишь медленно качаю головой.

Он долго молчит. Ноздри едва заметно раздуваются, челюсть напрягается, и лишь спустя несколько секунд он отводит взгляд.

— Я понимаю, что после всего случившегося тебе трудно мне доверять. Но однажды ты всё-таки расскажешь мне правду. А пока я уже наказываю весь клан и ищу того, кто это сделал.

— Ч-что? — Мои глаза широко раскрываются. — Что ты хочешь сказать?

— Никто не признался. А я знаю, что это сделал кто-то из моих людей, Эльфийка. Поэтому каждый из них будет выходить против меня на тренировке, пока ты не назовёшь виновного.

— Но… тебя ведь никто не сможет победить.

В его голосе не остаётся ни капли сомнения.

— Именно.

Я растерянно молчу, не зная, что делать.

Я не хочу навлечь на себя ещё большую беду. Но если из-за меня расплачивается весь клан…

Рохан осторожно касается моего подбородка.

— Я не стану тебя торопить. Дождусь дня, когда ты сама сможешь мне всё рассказать.

Я киваю.

— Я останусь здесь?

Он удивлённо смотрит на меня.

— А где же ещё тебе быть?

Я прикусываю губу.

— Ты больше не сердишься на меня?

— Нет, Маленькая Шептунья. На тебя я больше не сержусь.

Я поджимаю губы.

Тогда почему он так долго держался от меня в стороне, будто меня вовсе не существовало? Теперь я понимаю, почему он разозлился из-за косы, но ведь всё началось ещё до этого.

Он снова приподнимает мой подбородок и большим пальцем медленно проводит по моей щеке.

— Для дракориев сила — предмет гордости. А рядом с тобой я перестаю быть таким сильным, каким должен быть. — У меня перехватывает дыхание. — И, похоже, мне уже всё равно. А это может дорого обойтись всем нам.