— Её здесь нет.

— Уверен? — спрашиваю я Калдара.

Он кивает.

— Мы всё обыскали. Её нигде нет.

— Она не могла просто уйти! Там, мать его, буря!

— Что ты ей сказал? — спрашивает Ассея.

— Сказал уйти.

Адора качает головой.

— Зачем?

— Она сняла косу с моих поводьев, вымыла их и переплела.

Все ошеломлённо смотрят на меня.

— Не верю, — первым нарушает молчание Калиан. — Она бы никогда этого не сделала. Я видел её в той комнате. Она боится даже переступить её порог.

— Но сделала. Она сама призналась.

— Блядь… — Калиан проводит ладонью по лицу. — Это вообще не похоже на неё.

— Вот и я так думал. Но она сказала, что это сделала именно она.

— Тогда зачем? — спрашивает Адора.

Не знаю. Но мне нужно её найти.

— Должна быть причина, брат, — говорит Калдар, крепко сжимая моё плечо.

Я молча киваю.

— Значит… она правда ушла? — тихо произносит Ассея. По её лицу я понимаю, что до неё наконец дошло.

— Я же сказал…

— Нет, Рохан. Она ушла. Ты велел ей уйти, а она решила, что провинилась. Эта девочка боится сделать лишний шаг. Если ты сказал уйти, она именно так и поступила.

Сердце болезненно сжимается.

— Нет. Она не могла уйти. У нас был уговор.

— Ты сказал «уйди», а не «проваливай», — пожимает плечами Ретт. Доркин согласно кивает.

Чёрт…

— Может, так даже лучше, — говорит Ретт, снова кладя руку мне на плечо. — Она сможет жить своей жизнью, а нам больше не придётся бояться, что о ней узнает король.

Я резко сбрасываю его руку.

— Нет. Она должна быть здесь. Я совсем не это имел в виду…

В этот миг снаружи раздаётся оглушительный рёв.

Дрогонах.

Я бросаюсь наружу, остальные бегут следом.

— Что случилось?

Дрогонах снова ревёт, разворачивается и пригибается к земле.

— Ты нашёл её?

В ответ раздаётся ещё один рёв.

Я хватаюсь за шипы на его шее и одним движением взбираюсь ему на спину, даже не думая о седле.

— Веди меня к ней. Сейчас же.

— Мы будем ждать! — кричит вслед Ассея.

Но её голос уже тонет в тяжёлых взмахах огромных крыльев.

Я пригибаюсь к шее Драгонаха. Лететь приходится низко, потому что в метели почти ничего не видно. Ледяной ветер мгновенно покрывает волосы инеем, а буря не ослабевает.

Мы летим к лесу, и сердце колотится так, что отдаётся в висках.

Не могла же она уйти так далеко…

Или могла?

Дрогонах начинает снижаться.

Впереди, среди деревьев, мерцает огонь.

Какого чёрта?

— Дрогонах!

Он отвечает оглушительным рёвом, и где-то впереди ему откликается другой дракон.

Мы устремляемся к костру. Я подаюсь вперёд, пытаясь разглядеть, что происходит.

Дрогонах резко пикирует. Его лапы сшибают верхушки деревьев, затем он всей тяжестью проламывается сквозь них и с глухим ударом опускается рядом с огнём.

Я соскакиваю на землю и замечаю Эскора, лежащего у костра.

— Что ты здесь делаешь? Нам нужно найти…

Меня обрывает низкий угрожающий рык.

Эскор оскаливает зубы, а Дрогонах отвечает ему тем же. Я никогда не слышал, чтобы Эскор рычал так. Ещё шаг, и он бросится на меня.

— Эскор…

Я осекаюсь.

Он лежит на боку, прикрывая что-то крылом. Оно плотно прижато к земле и полностью скрывает то, что находится под ним.

— Ты ранен? Неужели сломал крыло? Дай посмотреть.

Я делаю шаг вперёд.

Эскор снова рычит, не обращая внимания на предупреждение Драгонаха. Потом чуть приподнимает голову, крыло едва заметно сдвигается, и я вижу рыжие волосы.

— Эльфийка!

Струя огня ударяет в снег прямо перед моими ногами.

У меня нет топора. Только собственные руки.

— Эскор, — рычу я, выпрямляясь. — Спасибо, что укрыл её. Но мне нужно к ней.

Он снова выдыхает пламя.

Я переступаю через огонь.

— Я не остановлюсь, Эскор. Она нуждается во мне.

Он снова выпускает струю огня, но я прохожу и через неё.

— Нужно немедленно отвезти её домой!

Он низко опускает голову, обнажая клыки. Я не отвожу взгляда и медленно подхожу ещё ближе.

После долгого напряжённого молчания Эскор наконец убирает крыло, пропуская меня, хотя глухой предупреждающий рык не смолкает.

Пусть хоть сожжёт меня. Главное добраться до неё.

Я падаю рядом с ней на колени и убираю с лица спутанные волосы.

Чёрт…

Она совсем синяя.

Нет. Нет. Нет.

— Эльфийка…

Я осторожно переворачиваю её на спину.

— Эльфийка, проснись.

Легонько хлопаю её по щеке и тут же вздрагиваю. Ледяная.

Наклоняюсь и прислушиваюсь.

Дышит.

Медленно, но дышит.

— Блядь… — хрипло выдыхаю я. — Давай. Открой глаза.

Она не шевелится.

— Пожалуйста, поговори со мной.

В ответ тишина.

Я провожу ладонью по её щеке.

— Всё хорошо. Я здесь. Сейчас отвезу тебя домой.

Поднимаю её на руки и крепко прижимаю к груди. Не знаю, слышит ли она меня, но всё равно продолжаю говорить, словно мой голос сможет удержать её рядом.

— Всё хорошо…

Её голова бессильно склоняется мне на плечо, и я с трудом сглатываю.

— Только дыши. Пожалуйста, просто продолжай дышать.

Это всё из-за меня.

— Домой, Дрогонах. Быстро.

Он опускает крыло. Я забираюсь ему на спину, не выпуская её из рук. Позади бесшумно устраивается Эскор, а я прижимаю Эльфийку ещё крепче, тщетно пытаясь согреть её, пока Дрогонах уносит нас домой.

— У неё сломано запястье, — говорит Ассея.

Я сижу у кровати, стиснув зубы.

— У меня есть всё необходимое, чтобы кость срослась быстрее, но на это всё равно потребуется время. Завтра я осмотрю её ещё раз. Пока она без сознания, невозможно понять, что именно у неё болит, поэтому лучше лишний раз её не тревожить.

Она роется в сумке, достаёт баночку с мазью, осторожно смазывает запястье, накладывает шину и туго перебинтовывает руку.

Я не свожу глаз с её лица. Несмотря на жаркий огонь, губы у неё всё ещё синеватые, нижняя губа рассечена, а под глазом наливается синяк.

Это не похоже на следы падения.

Так сказала Ассея.

Тогда кто, чёрт возьми, сделал это с ней?

— Почему она не приходит в себя? — спрашиваю я, с трудом прочищая горло.

Оно будто сдавлено.

Ассея осторожно убирает волосы с её лица.

— Она долго пробыла одна в снежной буре, Рохан. Была слишком легко одета, выбилась из сил, сломала руку, а мы даже не знаем, сколько времени она пролежала в снегу, прежде чем Эскор её нашёл.

Из-за меня.

Ассея накрывает ладонью мою руку, и я поднимаю на неё взгляд.

— Сейчас ей нужны покой, тепло… и забота.

Я молча высвобождаю руку. Слова застревают в горле.

Перед глазами снова встаёт, как она вздрогнула от моего крика, как выронила розы из дрожащих рук и как погас свет в её глазах, прежде чем она молча вышла за дверь.

— Завтра я снова зайду. Пока пусть лежит у огня. Горячая ванна поможет ей согреться, но позже. На столе стоит тёплый бульон. Попробуй понемногу вливать его ей в рот и осторожно массировать шею, чтобы она смогла проглотить. Насколько это вообще возможно с ошейником.

С этим проклятым ошейником, который я до сих пор не смог снять, не причинив ей боли.

Он намертво спаян под волосами на затылке. Я видел шрам, который он оставил.

Должно быть, ей было больно. Больно бежать через снежную бурю, ломать запястье и слышать мои слова.

Блядь…

Что я натворил?

— Отдохни, Рохан, — тихо говорит Ассея и выходит.

Я остаюсь сидеть, глядя, как под мехами медленно вздымается её грудь.

На ней одна из моих туник. Я переодел её с закрытыми глазами, стараясь не смотреть, хотя прежде не раз видел её обнажённой в купальне. Теперь это казалось неправильным. Я больше не имел на это права.

Помедлив, осторожно кладу ладонь ей на голову и медленно глажу по волосам. Взгляд невольно останавливается на косах.

Она пыталась заплести их сама, потому что я перестал это делать.

Горло болезненно сжимается.

Она мучилась с ними, иногда разделяя волосы на четыре пряди вместо трёх. Густые, длинные, непослушные, они вились, словно языки пламени. Мне всегда нравилось заплетать их.

Но я перестал.

После того собрания я избегал её. Видел, что ей больно, но убеждал себя, что так правильно. Нужно было думать о долге, о клане, готовить людей к Играм и к тому, что ждёт впереди. Нельзя было позволить чувствам затуманить разум.

Вместо этого я повёл себя как последний идиот.

Нет никакой чести в том, чтобы прогнать женщину в снежную бурю. Нет никакой чести в том, чтобы сделать ей больно.

Так не поступают.

Так не поступаю я.

Я не хотел, чтобы она уходила. Просто позволил гневу взять верх и едва не убил её.

Я с силой тру лицо кулаками.

Она тихо стонет, и я мгновенно подаюсь вперёд, всматриваясь в её лицо в надежде, что она откроет глаза.

Но она не просыпается.

Тяжело вздохнув, я осторожно расплетаю её косы и заплетаю заново, насколько это возможно, пока она лежит без сознания.

Потом пытаюсь напоить её бульоном, но ошейник почти не оставляет такой возможности. Я лишь смачиваю ей губы, понемногу вливая тёплый бульон, и осторожно дую, помогая проглотить.

Не сразу, но она тихо стонет, сглатывает, и её тут же разбирает кашель.

— Тише… Я здесь.

Никогда прежде мой голос не звучал так мягко. Когда-то я бы возненавидел себя за это, но не сейчас.

Я осторожно растираю ей грудь, помогая отдышаться, пока кашель наконец не стихает и она снова не погружается в глубокий сон.

Потом я просто сижу рядом, не думая ни о разбросанных по полу волосах, ни о драконах, ждущих снаружи, ни о том, что позже всё равно ложусь рядом, обнимая её, чтобы согреть.

Хотя прекрасно понимаю. Защищать её нужно не от холода, а от меня.

У неё жар.

Её бьёт дрожь, пока Ассея пытается напоить её лекарством, но большую часть она тут же откашливает.

— Бедняжка, — вздыхает Ассея, заглядывая в кружку. — Она и сама справится, но с лекарством поправится быстрее.

Я осторожно вытираю ей лоб влажной тканью. За последние два дня я почти не спал и совсем выбился из сил, но отдыхать не могу. Пока она лежит здесь без сознания, всё остальное перестало иметь значение.

— Я сам дам ей лекарство. Просто оставь его здесь.

Ассея ставит кружку на стол.

— Я принесла суп. Постарайся хотя бы немного поесть.

В ответ я лишь неопределённо мычу.

С тех пор как Эльфийка заболела, я не смог проглотить ни куска. Стоит взглянуть на еду, как горло сжимается.

— Тебе тоже нужны силы, Рохан.

Я знаю, что она переживает за меня, но сейчас для меня существует только Эльфийка.

— Поем.

Ассея грустно улыбается.

— Не думала, что ты умеешь так убедительно врать.

Я тоже не думал.

Она тяжело вздыхает, подходит, целует меня в макушку, словно ребёнка, и тихо выходит, оставляя нас одних.

Я снова смачиваю ткань, стираю пот с её лица, подбрасываю дров в огонь и возвращаюсь к кровати.

— Ну же, Маленькая Шептунья. Просыпайся. Дел накопилось столько, что ты потом ещё долго будешь на меня ворчать.

Она лишь глубже вздыхает, даже не пытаясь открыть глаза.

— Эскор скучает по тебе. Даже Дрогонах стал ворчать сильнее обычного.

Я перевожу взгляд на кружку с лекарством и понимаю, что другого выхода у меня просто нет.

— Только не сердись на меня.

Набрав в рот немного лекарства, я осторожно приподнимаю её голову и легко касаюсь губами её губ, терпеливо ожидая, когда она хотя бы немного приоткроет рот.

Ждать приходится долго. Наконец её губы едва заметно размыкаются, и я медленно вливаю лекарство, внимательно следя, чтобы она смогла его проглотить.

Сейчас это совсем не похоже на поцелуй. Я не чувствую ни смущения, ни желания. Всё, чего я хочу, — чтобы лекарство осталось внутри и помогло ей.

Снова и снова я повторяю это, пока кружка не пустеет.

Только тогда осторожно укладываю её обратно на подушку и кончиками пальцев провожу по щеке.

— Вот так. Теперь тебе станет легче.

Я убираю кружку и снова смотрю на неё. Её всё ещё знобит, по виску медленно скатывается капля пота.

Ассея говорила, что горячая ванна поможет сбить жар.

Убедившись, что вода готова, я откидываю меха, собираясь поднять её.

— Тунику я оставлю. Не волнуйся. Потом просто перестелю постель…

И тут мой взгляд цепляется за её руку.

На коже отчётливо проступают пять тёмных пятен.

Сначала я машинально пытаюсь стереть их ладонью, потом хватаю влажную ткань и начинаю тереть сильнее, но следы не исчезают.

Холод медленно расползается по груди.

Я осторожно поднимаю её руку ближе к свету и наконец понимаю.

Это не грязь.

Это синяки. Тёмно-лиловые следы от чьих-то пальцев.

Мой взгляд скользит выше. На предплечье ещё один синяк, гораздо больше. Я быстро беру вторую руку и нахожу ещё два.

Сердце начинает стучать всё сильнее. Я молча откидываю меха ещё дальше. На ногах тоже синяки. Один из них так похож на отпечаток сапога, что у меня перехватывает дыхание.

— Р… Рохан…

Я резко вскидываю голову.

Затуманенные зелёные глаза смотрят прямо на меня.

— Эльфийка…

Голос звучит так хрипло, что приходится прочистить горло.

— Я здесь.

Она едва слышно мычит, снова закрывает глаза, потом с трудом приоткрывает их.

Жар всё ещё держит её.

— Мне нужно, чтобы ты ответила на один вопрос. Хорошо?

— Х… хорошо… — бормочет она, едва понимая, что происходит.

Я медленно втягиваю воздух.

— Откуда эти синяки?

Она растерянно хмурится.

— Какие… синяки?..

— Вот эти.

Она бессильно поворачивает голову.

— Упала… наверное…

— Обо что?

Она долго молчит, словно собирая мысли.

— Я… всегда… падаю…

В памяти одна за другой всплывают её прежние истории: ударилась о колодец, споткнулась о ведро, рассекла лоб…

Но теперь я понимаю.

Такие синяки не появляются после падения.

Такие следы остаются, когда человека бьют.

Кто-то избивал её.

— Кто это сделал? Кто тебя ударил? — спрашиваю я, с трудом узнавая собственный голос.

Она долго молчит, а потом почти неслышно шепчет:

— Меня… всегда… бьют…

Что-то внутри меня обрывается.

Руки начинают дрожать сами собой.

— Эльфийка…

Но она уже снова проваливается в сон.

Я опускаю голову, до боли впиваясь пальцами в собственные колени, и крепко зажмуриваюсь, пытаясь удержать ярость, которая рвётся наружу.

Не сейчас.

Сейчас ей нужен я.

Но стоит ещё раз посмотреть на тёмные синяки, покрывающие её руки и ноги, представить, сколько их скрыто под одеждой, и я понимаю, что больше не смогу сидеть на месте.

Я уже распахиваю дверь, едва не сорвав её с петель.