Костёр в центре лагеря вспыхивает и искрится, всё ещё горит и бушует на зимнем ветру, но словно заключён в большой каменный круг.

Вокруг него сидят дракории, кто на земле, кто на деревянных брёвнах, едят и пьют. Они празднуют благополучное возвращение своего Драконосвязанного.

Дракон, Блейз, сидит сбоку, втиснувшись между двумя палатками, и направляет огонь на центральный костёр, чтобы поддерживать его. Я настороженно смотрю на него, но он млеет от внимания остальных, пока они гладят его. Даже маленькая девочка, Мелле, погладила его по ноге, и дракон даже не посмотрел на неё сурово.

Они… словно одна большая семья.

Люди разговаривают, смеются, шутят, понарошку борются, некоторые даже играют в кости возле палатки. Ещё одна пара прижимается друг к другу у бревна, его рука скользнула ей под тунику. Судя по румянцу на её щеках, она совсем не против такого внимания.

Где же изнасилования и жестокость? Где желание причинять другим вред?

Я сижу на своём бревне. Никто не решается сесть рядом, будто я какой-то паразит, и от этого я скучаю по Эффи.

Мы сидели в кладовой. Она тайком приносила мне еду, рассказывала о своём дне, спрашивала о моём. Убирала волосы с моего лица и говорила держать голову выше, что со мной всё будет хорошо, даже когда это было не так.

Слёзы жгут глаза. Я скучаю по ней. Она мой единственный друг. Она помогала обрабатывать раны, которые оставлял мне Хозяин, и заступалась за меня, чтобы меня выпустили из сарая пораньше, даже если самой ей потом за это доставалось.

Самое меньшее, что я могу сделать, это забрать её от Хозяина до того, как уйду. Может быть, я смогу попросить Рохана найти ей место, где она спокойно проживёт остаток своих дней.

Я вздыхаю и смотрю на окружающих. Кто-то с любопытством косится на меня, кто-то делает вид, что меня вовсе нет.

Кажется, они счастливы быть здесь. Их радует предстоящий пир и возвращение предводителя после разговора с тем, кого он называл Доркином. Упоминались шпионы, и я могу лишь предположить, что речь шла обо мне, хотя, похоже, Рохан поверил моим словам, что я не шпионка.

Смешно, если честно. Я шпионка?

Я ковыряю пальцы и опускаю голову, когда мимо проходят Дарсия, Ретт и Бо. Бо посылает мне виноватую улыбку.

Ему не нужно этого делать.

Я здесь чужая.

Спустя некоторое время голоса становятся громче, и я отрываю взгляд от костра, когда появляются Рохан, Калдар и Доркин. Все постепенно замолкают, когда Рохан прочищает горло.

— Чёрная Чешуя, — говорит он достаточно громко, чтобы его услышали все, но не повышая голоса.

— Драконосвязанный! — Гул голосов заставляет меня вздрогнуть.

— Благодарю вас всех за то, что поддерживали порядок в лагере и приготовили тёплую еду к нашему возвращению. Мы успешно добрались до Ямы. Мы добыли лаву для нашего кузнеца, но это стоило нам потерь.

Пока он говорит, все молчат. Я смотрю, как Рохан стоит перед своим кланом, высокий, гордый, исполненный достоинства, а Дрогонах кружит над головой в темнеющем небе.

— Сегодня ночью мы предадим земле Этала и Арона и проводим их к Моране. — В ответ раздаются голоса согласия. — Но прежде, как вы уже знаете, среди нас есть ещё одна. — Все головы поворачиваются ко мне, и я подтягиваю колени к груди. — Я взял эльфийку под свою защиту. У неё есть и другие причины быть здесь, но она будет помогать в повседневных делах клана.

— Она шпионка, — говорит кто-то.

— Эльфийке нельзя доверять, — доносится женский голос.

— Если её раскроют, мы все умрём, — рычит мужчина.

Рохан качает головой.

— Если бы она и правда была шпионкой, то никудышной.

Я прикусываю щёку изнутри, но он не ошибается.

— Если вас так пугает одна эльфийка, нам стоит вернуться к начальной подготовке.

Женщина, выкрикнувшая это, смущённо отворачивается.

— Эльфийка говорит, что была рабыней с детства, и ошейник на её шее это подтверждает, как и шрамы под ним. Она останется здесь, пока в этом будет необходимость, и мы сохраним это в тайне. Если кого-то это не устраивает, пусть выйдет и бросит мне вызов.

Клан молчит, и мне хочется коснуться шеи, но я сдерживаюсь.

— А теперь наслаждайтесь пиром, — говорит Рохан, когда никто так и не нарушает молчание. — Скоро наступит ночь, и нам нужно идти к озеру.

Все возвращаются к еде. Некоторые подходят к Рохану, идут рядом с ним, даже дети подбегают, чтобы поговорить.

— Пливет, — раздаётся тоненький голосок передо мной, и я улыбаюсь Мелле.

— Привет, Мелле.

— У меня есть хлеп. — Она показывает мне кусок хлеба в своей маленькой ладошке.

— Ух ты. Похоже, это самый вкусный кусочек хлеба на свете.

— Так и есть! — хихикает она, откусывая и жуя с открытым ртом.

Я невольно улыбаюсь. Круглые щёчки, аккуратные косички. Какая же она милая.

— Мелле! — зовёт Нора, и я вижу, как она идёт к нам, а следом за ней Дарсия.

— Беги к маме, Мелле.

— Но у тебя нет хлепа.

— Всё хорошо, я не голодна.

Мой желудок тут же предательски урчит.

— Твой животик говорит, что ты голодна. — Она тычет в него маленьким пальчиком. — Мама говорит, никто не должен быть голодным.

Она протягивает мне хлеб, пока её мать подходит всё ближе.

— Правда, всё хорошо, Мелле. Беги к маме.

— Ты не хочешь мой хлеп?

На её глазах выступают слёзы.

— Нет-нет, — торопливо говорю я. — Я не это имела в виду…

Она громко вскрикивает, и я в ужасе распахиваю глаза.

— Мелле, хорошо. Я возьму хлеб. Всё хорошо…

Шлепок.

Голова резко дёргается в сторону, а щёку обжигает боль.

— Что ты сделала с моей дочерью?! — гремит разъярённый голос Норы, и я прижимаю ладонь к щеке.

— Простите, я…

Она хватает меня за волосы и с силой трясёт. Я вскрикиваю.

— Я вырву тебе внутренности!

Вокруг уже собираются люди. Они что-то кричат, вопят, а Мелле заходится плачем.

— Мама… — рыдает Мелле, вцепившись матери в штанину.

Кто-то толкает меня, кто-то пытается схватить.

Нора нависает надо мной, всё ещё вцепившись мне в волосы.

— Я убью…

— Хватит! — гремит голос Рохана.

Он внезапно оказывается рядом, расталкивая людей.

— Отпусти её, Нора.

— Но…

— Сейчас же!

Нора разжимает пальцы и подхватывает плачущую Мелле на руки.

— Драконосвязанный, она что-то сделала с Мелле!

— Я видела, — говорит Дарсия, подходя ближе. — Сначала Мелле была в порядке, а потом эта попыталась отобрать у неё хлеб! Воровка! Красть у ребёнка!

Она бросает на меня злорадный взгляд, и вокруг тут же начинают перешёптываться. Я невольно съёживаюсь.

— Со стороны это выглядело подозрительно, — добавляет Ретт.

Меня начинает трясти.

— Ты…

Нора снова бросается на меня, но Рохан преграждает ей дорогу.

— Хватит! Если кто-нибудь тронет её, будет иметь дело со мной. Всем ясно?

Нора тяжело дышит, но всё же кивает, крепче прижимая к себе Мелле.

— Эльфийка, иди в хижину.

Я не колеблюсь. Поднимаюсь и бегу прочь. Слёзы жгут глаза, а за спиной тяжёлым грузом давят их полные ненависти взгляды.

— Эльфийка? — зовёт Рохан.

Я сижу, свернувшись калачиком в углу спальни, прямо за тлеющими углями очага, и тихо всхлипываю.

— Эльфийка! — рычит Рохан, но я не могу заставить себя пошевелиться.

Я смотрю на кочергу у очага, на её заострённый конец, и думаю, насколько это будет больно. Думаю, как быстро всё закончится.

Я беру кочергу и смотрю на раскалённый наконечник.

Смогу ли я просунуть её под ошейник? Проткнуть шею насквозь? Хватит ли у меня смелости?

Будет больно, но всё лучше, чем оставаться здесь.

Что ещё мне остаётся? Что я вообще могу сделать?

Просто сделай это.

Я поднимаю кочергу ближе. Быстро. Одним движением.

Закрываю глаза.

Давай.

Потом перевожу взгляд на своё тонкое запястье. Может, так? Может, получится…

Занавеска колышется. Я резко распахиваю глаза. Он стоит в дверном проёме. Я чуть приподнимаю голову, едва различая его сквозь пелену опухших от слёз глаз.

— Не делай этого.

— Почему? — шепчу я. — Какой в этом смысл?

— У нас договор.

Я смотрю на раскалённый конец кочерги.

— И что? Я всё равно умру.

— Но сейчас ты здесь. Со мной.

— А если этого недостаточно?

— Тогда найди то, чего будет достаточно.

Я смотрю, как он медленно подходит ближе. Не отвожу взгляда даже тогда, когда он садится передо мной на корточки, упираясь локтями в колени.

— У меня ничего нет.

— Значит, найди что-нибудь.

— Что?

— Если тебе кажется, что у тебя ничего не осталось, найди хоть что-то. Хотя бы одну вещь.

— Как найти что-то, когда внутри пустота?

— Начни с малого. С того, что по-настоящему для тебя важно.

Я обвожу взглядом комнату, но ничего не приходит в голову.

— Эффи, — говорит он.

Я сразу поднимаю на него глаза.

— Без меня ей было бы лучше. Из-за меня она постоянно попадала в неприятности.

— Это был её выбор. Вот уже одна причина. Дальше.

— Я…

— Дальше, — требует он. В его голосе звучит привычная властность.

— Заплетать косы, — выпаливаю я. — Я могу научиться заплетать себе волосы.

Он кивает.

— Хорошо. И разговаривать с Серой. Не скрывай, какая ты на самом деле.

— Откуда ты знаешь, что я это делаю?

— Потому что я всё замечаю.

Мои щёки вспыхивают.

— Ещё одну.

Я пожимаю плечами.

— Не знаю.

Прикусываю губу. Он не сводит с меня пристального взгляда.

— А как насчёт меня?

— Что?

— Я, конечно, не маленький, — усмехается он. — Со мной получится уже три причины. А теперь отдай её.

Он кивает на кочергу.

После короткого колебания я протягиваю её. Он возвращает её в огонь, ни на миг не сводя с меня глаз.

— Дай посмотреть.

Он наклоняется ко мне, берёт за подбородок и большим пальцем осторожно проводит по горящей щеке. Его взгляд задерживается на следе от удара.

— Нора придёт к тебе и попросит прощения. Мелле рассказала, что произошло.

— Я не хотела её расстраивать. Клянусь, — шепчу я.

— Я тебе верю, — отвечает он, встречаясь со мной взглядом. — Нору накажут, хотя и не слишком строго.

Мои плечи напрягаются.

— Я этого не хочу, — тихо говорю я.

Ресницы дрожат, пока его большой палец всё так же мягко гладит мою щёку.

— Таковы наши законы. Ты под моей защитой, и любое наказание, касающееся тебя, проходит через меня. Но она мать и действовала сгоряча, увидев плачущего ребёнка. Поэтому наказание будет мягким.

Я киваю.

— И больше никогда не пытайся причинить себе боль. Поняла?

Я судорожно вдыхаю и снова киваю.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Он словно ищет во мне что-то, чего я не понимаю, а я рассматриваю фиолетовый ободок вокруг его зрачков.

— Ты занятная малышка, — тихо говорит он.

— Я просто… это я, — так же тихо отвечаю я.

— Ты не знаешь, кто ты на самом деле.

Я хмурюсь.

— И что это значит?

— Ты маленькая искра. Пока ещё тлеющий уголёк, который ждёт.

— Чего он ждёт?

— Места, где сможет разгореться.

Вдалеке раздаётся драконий рёв. Обычно от него я каждый раз вздрагиваю, но сейчас лишь поднимаю голову. После последнего лёгкого прикосновения к моей щеке Рохан опускает руку.

— Идём.

Я поднимаюсь и иду за ним.

Он выводит меня из хижины. Мы обходим лагерь по краю, проходим между деревьями. По дороге к нам присоединяются те, кто задержался, и вскоре выходим к озеру.

Мы с Роханом остаёмся позади, на небольшом пригорке, пока остальные собираются у самой воды.

На озере покачивается плот. На нём лежат два тела. Почти сразу понимаю, что это Этал и Арон. Они завёрнуты в ткань, рядом уложено их оружие.

Воздух наполняют скорбные крики. Веселье, ещё недавно царившее в лагере, исчезает без следа, и на клан тяжёлым покрывалом опускается горе.

Над нами пролетает Дрогонах. Он ревёт в ночное небо, выдыхая струю пламени. Все поднимают головы, и я не сразу понимаю зачем.

В следующее мгновение Дрогонах разворачивается, камнем падает вниз и снова выпускает огонь. На этот раз прямо на плот, который медленно уносит от берега.

— Озеро не замерзает, потому что зимой драконы постоянно согревают его своим пламенем, — тихо говорит Рохан.

Он стоит рядом, скрестив руки. Я замечаю кожаные обмотки на его предплечьях.

— Но нет ничего радостного в том, чтобы отправлять мёртвых к Моране драконьим огнём, даже если именно такой смерти мы сами себе желаем.

Он поворачивается и внимательно смотрит на меня. Я не сомневаюсь, что думает он о кочерге.

Я снова перевожу взгляд на озеро. Плач становится громче. Плот уже целиком объят пламенем.

«Пусть Морана ведёт тебя», — проносится над водой из уст всего клана.

Нет радости в смерти тех, кого любишь.

Но меня уже очень давно никто не любил.

— Думаю, в огне есть своя красота, — тихо говорю я, чувствуя на себе его взгляд. — Иногда что-то должно сгореть, чтобы дать начало чему-то новому.

Он долго молчит.

А потом отвечает так, словно произносит пророчество.

— А иногда некоторые вещи должны просто сгореть.