Рохан показал мне, что с задней стороны холма, на котором стоит его дом, есть дверь. За ней маленькое помещение с невысокими каменными столбиками, доходящими мне до колена. На каждый из них я должна положить по тепловому камню.

Всего четырнадцать.

Когда камни оказываются на своих местах, тепло, по-видимому, поднимается вверх и обогревает дом. Никогда раньше не видела ничего настолько продуманного. Только носить их нужно быстро, пока они не успели остыть.

Я бы ещё долго восхищалась этой затеей, если бы не тащила уже которое по счёту последнее ведро. Морозный ветер превращает ресницы в сосульки.

Я открываю дверь и, пригнувшись, протискиваюсь внутрь. Ставлю ведро на пол. Руки уже саднят от бесконечных горячих камней, а когда ручка ведра трётся о волдыри, на глаза наворачиваются слёзы. Рохан сказал, что скоро я привыкну. По его словам, дети начинают заниматься этим лет с пяти.

От этого мне стало ещё более неловко.

Хозяин заставлял меня работать: убирать, стирать его одежду, кормить животных и делать ещё множество других дел. Но таскать тяжёлые вёдра с камнями мне никогда не приходилось.

Положив последний камень на столбик, я сажусь на пятки и оглядываю тесное помещение. В щелях между балками, которые поддерживают деревянный пол хижины, висит паутина. Здесь всё выглядит заброшенным, будто сюда давно никто не заглядывал.

Наверное, поэтому Рохану и пришлось едва ли не выбивать дверь, чтобы попасть внутрь.

Тогда почему он снова начал пользоваться этим местом?

Закончив, я отправляюсь к колодцу за водой, как велел Рохан. Колодцев в поселении три, но ближайший находится ниже по склону, к западу, и я направляюсь туда. К счастью, ветер немного утих.

Никто со мной не заговаривает, но Тофа улыбается мне, а Ассея, проходя мимо с другой женщиной, Астрид, машет рукой. Это было мило с их стороны, хотя и не обязательно.

Надеюсь, я пробуду здесь недолго.

Подойдя к колодцу, я цепляю ведро к верёвке и опускаю его вниз. Стоит заглянуть внутрь, как у меня темнеет в глазах от его глубины.

Я ужасно боюсь высоты.

Но ещё хуже то, что колодец напоминает мне высохший колодец за сараем, один из тех двух. По спине пробегает дрожь от воспоминаний о том, как мне приходилось из него выбираться.

Я хватаюсь за рукоять и начинаю медленно крутить её, поднимая ведро. На лбу выступает пот, руки дрожат от напряжения, но чем скорее я закончу, тем быстрее смогу вернуться в дом Рохана и немного отдохнуть.

Если он позволит.

Наконец ведро показывается наверху. Я фиксирую рукоять, подтягиваю его к краю колодца и перевожу дух.

Боги… какое же оно тяжёлое.

Собравшись с силами, я снова берусь за ручку, но в тот же миг сильный толчок сбивает меня с ног.

Я падаю на землю. Вода выплёскивается прямо на меня, мгновенно промачивая одежду насквозь. Кто-то хватает меня за волосы, и я вскрикиваю от неожиданности.

— Зачем ты на самом деле сюда пришла, рабыня? — шипит грубый женский голос.

Я пытаюсь подняться, цепляюсь за руку, вцепившуюся мне в волосы, но тяжёлое колено прижимает меня к земле.

— Ты здесь не выживешь. Я об этом позабочусь. Убирайся! Ты здесь никому не нужна!

— П-пожалуйста… слезь с меня.

Она с силой ударяет моей головой о ведро. Боль вспыхивает над бровью, и я вскрикиваю, пытаясь прикрыть лицо руками.

— Ты не разрушишь всё, чего я добивалась последние несколько лет. Слышишь?

До меня доносятся чужие голоса. Кто-то смеётся.

А потом её рука вдруг исчезает.

Я остаюсь лежать на земле, судорожно хватая ртом воздух и прижимая ладонь к лицу, которое горит от боли. Когда вокруг становится тихо, я осторожно поднимаю голову и, шмыгнув носом, оглядываюсь.

Мой взгляд встречается с взглядом Ретта.

Он хмуро смотрит на меня несколько секунд, затем качает головой и молча уходит.

Я отнимаю ладонь от лица и вижу на ней кровь.

Дрожа, я поспешно набираю ещё воды и то и дело оглядываюсь, боясь, что кто-нибудь снова подкрадётся сзади.

Промокшая насквозь, замёрзшая и вся в боли, я хватаю ведро и тороплюсь обратно к дому Рохана. Спиной чувствую на себе чужие взгляды, и ноги начинают дрожать.

На полпути дорогу мне преграждает Калдар.

— Почему у тебя кровь? — спрашивает он без злости, но я всё равно жду подвоха.

— О… э-эм… — запинаюсь я. — Я просто ударилась головой. Всё хорошо.

Я осторожно касаюсь рассечённой брови. Крови немного, но рану нужно промыть.

Несколько мгновений он с любопытством смотрит на меня.

— Ну ладно. Только будь осторожнее. Рохану вряд ли понравится, если ты заболеешь или что-нибудь ещё.

— Х-хорошо…

Когда он отходит в сторону, я быстро прохожу мимо.

Лишь переступив порог хижины Рохана, я наконец чувствую, как плечи расслабляются, и с облегчением выдыхаю.

Я направляюсь в спальню. На столе стоит стеклянная чаша с водой, а за ней зеркало.

Взяв лежащую рядом ткань, я осторожно промокаю рассечённую бровь, морщась от жжения.

Вокруг уже начинает проступать синяк, и мои плечи бессильно опускаются.

Я стараюсь не смотреть на своё отражение слишком долго.

Я и без того знаю, что увижу.

Испуганные глаза.

Дрожащие губы.

Слабость.

Вечно эта проклятая слабость.

— Эльфийка? — доносится голос Рохана из глубины дома.

Я вздрагиваю от неожиданности. Стеклянная чаша выскальзывает из рук, ударяется о пол и разлетается на осколки, а вода брызжет во все стороны.

О нет.

Я тут же приседаю и дрожащими руками начинаю собирать осколки, сдерживая вскрики, когда острые края режут пальцы.

— Эльфийка! — снова зовёт Рохан.

Быстрее… быстрее… быстрее… Мне нужно убрать всё до его прихода. Потом я найду другую чашу, как-нибудь заменю эту, и, может быть, он ничего не заметит…

В дверном проёме появляется тень.

Я отползаю назад и поднимаю на Рохана испуганный взгляд, всё ещё сжимая в руках острые осколки.

— Что ты делаешь? — резко спрашивает он, входя в комнату.

— Я… я прошу прощения. Это вышло случайно.

Он переводит взгляд с моей головы на разбитое стекло, потом на мои руки. Челюсти у него напряжены.

— Иди сюда.

Я не могу. Ноги будто приросли к полу.

— Эльфийка.

Он делает шаг ко мне, и я невольно отступаю. Рохан замирает.

Его взгляд снова опускается на мои руки, после чего он медленно качает головой.

— Не надо.

— Чего?

— Не причиняй себе боль.

Я хмурюсь и опускаю глаза.

Из обеих крепко сжатых ладоней капает кровь. Я разжимаю пальцы, позволяя осколкам упасть на пол, но несколько кусочков стекла всё ещё остаются в коже.

Я даже не заметила, что сжимала их так сильно.

Только всё испортила ещё больше.

— Я… я всё уберу. Прости.

— Ты ещё и извиняешься? — Его голос звучит низко и пугающе. Я поднимаю голову, чувствуя, как по щеке скатывается слеза.

— Да… Прости. Я не хотела.

— Ты истекаешь кровью, режешь себе руки, потому что пыталась убрать разбитую чашу, и ещё просишь за это прощения?!

Он срывается на крик, и я испуганно вскрикиваю, крепко зажмурившись.

Я всё испортила.

Снова сделала что-то не так.

Я плохая.

Тёплые ладони ложатся мне на лицо, и я распахиваю глаза.

Рохан стоит совсем рядом. В его взгляде блестит что-то, чему я не могу найти объяснения.

— Успокойся. Делай, как я.

Я не сразу понимаю, о чём он говорит, но замечаю, как он медленно делает глубокий вдох, и повторяю за ним. Лёгкие болезненно расправляются.

— Хорошо. Ещё раз.

Я продолжаю дышать в одном ритме с ним. Сердце постепенно успокаивается, и вскоре я уже сама начинаю дышать ровнее.

Даже это у меня, кажется, получается неправильно.

— Я не хотела…

— Тихо.

Я тут же замолкаю, крепко сжав губы.

Он подводит меня к кровати и усаживает, затем протягивает руку.

— Но там…

— К чёрту чашу.

Я прикусываю щёку изнутри и вкладываю свою ладонь в его. Морщусь, когда он начинает осторожно вытаскивать из неё осколки.

— Глупая девчонка. Это всего лишь разбитая чаша.

За разбитую чашу Хозяин обычно бил меня по лицу.

Рохан ничего не отвечает. Молча вынимает из моей ладони стекло, хмурясь каждый раз, когда я вздрагиваю от боли. Потом убирает осколки с пола и достаёт из сундука другую чашу, на этот раз деревянную.

— Переоденься в сухую тунику. Потом придёшь и помоешь меня.

Я молча киваю. Он уходит к ванне, а я надеваю чистую тунику, стуча зубами от холода и стараясь не тревожить мелкие порезы на ладони.

Могло быть и хуже, убеждаю я себя.

Подойдя к Рохану, я беру ткань, на которую он кивает, намыливаю её, стараясь не обращать внимания на жжение в ладонях.

Сначала мою ему руки, потом плечи и шею. Он откидывает голову на край ванны, прикрывает глаза и молча наблюдает, как я провожу тканью по его груди, едва покрытой тёмными волосками.

— Будет немного щипать, зато раны останутся чистыми.

Я молча киваю.

— Это твоё наказание за то, что ты решила убрать то, чем могла пораниться, особенно без моего разрешения. — Я удивлённо смотрю на него. — Пусть лучше сейчас тебе щиплет руки от мыла, чем потом придётся почувствовать мою ладонь на своей заднице. Запомни: больше никогда так не делай. Иначе в следующий раз я сам тебя накажу. — Он ненадолго замолкает. — Или отправлю к столбу.

Я только моргаю, всё ещё не в силах понять услышанное.

Он наказывает меня только затем, чтобы я больше не причиняла себе боль?

Через некоторое время Рохан нарушает молчание:

— Ну что, Маленькая Шептунья Драконов, поговорила с драконом?

Я качаю головой.

— Нет. Мне помогла Солия. Дрогонах просто не обращал на меня внимания. Кажется, он даже закатил глаза. Я побоялась надоедать ему, вдруг он решил бы сделать меня своим обедом.

Рохан тихо усмехается. Я удивлённо смотрю на него, и он вопросительно приподнимает бровь.

— Дрогонах слишком горд. Для него ты сейчас не важнее назойливой мошки. Зачем ему обращать внимание на того, кто ещё ничем себя не проявил?

— Потому что я эльфийка, — тихо предполагаю я. — Мы ничего не значим.

Он качает головой.

— Дракону всё равно, человек ты, эльф или кто-то ещё. Для него имеет значение только то, чего ты стоишь. А этого тебе ещё предстоит ему доказать.

Я замираю.

— И как мне это сделать? — спрашиваю я, машинально касаясь ошейника.

Он задерживает взгляд на металлическом обруче, шумно выдыхая.

— Мы сильный народ. Драконы уважают силу.

Я вздыхаю и, перейдя к его согнутому колену, начинаю осторожно мыть его.

— Но я совсем не сильная.

— Сила бывает разной. Тебе просто нужно найти свою.

— И тогда он станет… добрее ко мне?

Он пожимает плечами.

— Посмотрим.

Я киваю.

— Потом потренируешься заплетать мне волосы.

— Хорошо.

Он одобрительно хмыкает.

— Но сначала сама примешь ванну.

Интересно, где мне придётся мыться. Вокруг я видела несколько ручьёв.

От одной мысли о ледяной воде меня пробирает дрожь.

— Ты замёрзла.

Он внимательно смотрит на меня.

— Всё хорошо, — тихо отвечаю я, обходя ванну с другой стороны.

Я мою его грудь, затем живот и, поспешно отведя взгляд, перехожу к верхней части бёдер. В комнате слышны лишь плеск воды и гулкие удары моего сердца.

Возвращаясь на прежнее место, я окунаю ткань в воду, чтобы прополоскать её, но Рохан неожиданно перехватывает меня за запястье.

— Ты пропустила одно место.

Я непонимающе смотрю на него, но слов не требуется. Он сам направляет мою руку ниже.

Ткань касается его напряжённой плоти, и он сжимает мою ладонь вокруг неё, не сводя с меня взгляда.

— Я… не думаю…

— Тихо.

Он медленно ведёт моей рукой, и я ёрзаю, чувствуя, как вспыхивают щёки. Взгляд сам собой уходит в сторону.

— Ты вымоешь всё. Это тоже часть наказания. Смотри.

Я украдкой опускаю взгляд. Сквозь влажную ткань отчётливо проступают очертания его возбуждённого члена. Он медленно проводит моей рукой вверх, затем вниз, а у самой головки заставляет делать круговые движения.

Я невольно приоткрываю губы. Внутри разливается странное тепло.

В следующую секунду он резко отпускает мою руку, поднимается из ванны и выходит, будто вовсе не замечая собственной наготы.

Я растерянно моргаю. Он тихо ругается себе под нос, а затем резко бросает:

— Мойся. Сейчас.

Я могу только кивнуть. Когда он скрывается за дверью, я наконец шумно выдыхаю и тяжело опираюсь руками о край ванны.

Сидя за столом, я снова учусь плести косы на волосах Рохана, поглядывая на те, что он оставил распущенными для примера. Сам он просматривает бумаги, разбросанные по столу. Какие-то выглядят совсем старыми, другие — новыми. Наверное, ничего важного, раз он спокойно оставил их на виду. Не то чтобы мне было до них дело, но я всё равно украдкой бросаю на него взгляды.

— Сосредоточься.

Это звучит не как упрёк. В его голосе нет резкости, но я всё равно тут же возвращаюсь к работе.

Хотя он даже не смотрел на меня.

Руки болят, порезы жгут, но я снова и снова повторяю движения, которым он меня учил.

Правую поверх средней. Перекрутить. Снова правую поверх средней. Перекрутить.

И так, пока не получается коса.

Я опускаю руки и начинаю разминать ладони, но замираю, когда он берёт их в свои и внимательно осматривает.

— Так сильно болят?

Я киваю.

Боль я переносила плохо. Хозяин это знал и всегда этим пользовался.

Рохан поднимается, приносит маленькую металлическую баночку и, открыв её, зачерпывает немного белой мази. Берёт мою руку и осторожно наносит её на порезы. Я тихо шиплю от боли, но он только негромко шикнув продолжает, а затем так же обрабатывает вторую ладонь.

— Давно мне не приходилось открывать её. — Он кивает на баночку.

— Простите.

Он лишь тяжело вздыхает.

Я молча смотрю, как он заканчивает обрабатывать мои руки и медленно перевязывает их бинтами.

— Боишься, что они тебя укусят? — задумчиво спрашивает он.

Я поднимаю на него взгляд. Кажется… он улыбается.

— Я… нет. Просто… спасибо.

Затем он наносит немного мази на рассечённую бровь.

— Как ты так разбила голову?

— Ну… ведро оказалось очень твёрдым.

Он замирает.

— Разбила?

Теперь уже замираю я.

— Д-да. — Я отвожу взгляд.

— Калдар сказал, что ты ударилась головой.

— Что?

— Именно так он и сказал.

Я неловко ёрзаю, машинально касаясь ошейника.

— Наверное… недоразумение.

— Калдар редко что-то путает.

— Ведро было рядом… Может, поэтому.

Он некоторое время молчит.

— Может быть.

Закончив с порезом, он откидывается на спинку стула, широко расставив ноги.

Через мгновение обхватывает меня за талию и усаживает между ними. Его руки тут же тянутся к моим волосам, а я невольно смотрю на бумаги, лежащие перед нами.

— Ты постепенно учишься, но до хорошего плетения ещё далеко. Практики потребуется много.

Я киваю.

Он тут же слегка дёргает меня за волосы.

— Не двигайся.

И начинает заплетать мне косы.

Кожа головы всё ещё чувствительна после того, как волосы дёргали раньше, но я терплю.

— Завтра заплетёшь Серу. До дракорийских стандартов ещё далеко, но для начала этого достаточно.

— Хорошо.

Когда он заканчивает, то разворачивает меня лицом к себе. Теперь мои ноги лежат поверх его бёдер.

Щёки вспыхивают, и я поспешно одёргиваю тунику, стараясь прикрыться. Он замечает это, опускает взгляд и лишь качает головой.

Потом внимательно рассматривает косы, которые я заплела ему, удовлетворённо кивает и тянется ко мне рукой.

Я невольно отшатываюсь назад и больно ударяюсь о край стола. Его рука замирает в воздухе.

— П-простите.

Я судорожно сглатываю, пытаясь успокоить дыхание.

Я опять всё сделала неправильно.

Он долго молчит, внимательно глядя на меня. Потом медленно касается моей косы и начинает задумчиво перебирать её кончик.

— Почему ты вздрагиваешь каждый раз, когда я поднимаю руку?

Голос у него тихий, но в нём слышится требование ответить.

Я молчу.

— Это уже не первый раз. Дело не только в испуге и не в том, что ты не знаешь, чего ждать. Это привычка. Ты реагируешь так не задумываясь. И ты скажешь мне почему.

— Я просто боюсь.

Он слегка дёргает меня за косу, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Чего?

— Всего.

Это неправда.

Я не боюсь умереть.

Я боюсь боли.

— Кто сделал с тобой это? Кто прикасался к тебе так, что теперь ты шарахаешься от простого движения руки? Кто заставил тебя жить в таком страхе?

Я хмурюсь.

Я рабыня. К тому же эльфийка.

Разве этого недостаточно?

Для других я не человек.

У меня нет мыслей.

Нет чувств.

Нет права что-то любить или ненавидеть.

Нет мечтаний.

Нет желаний.

У меня нет ничего.

Разве он этого не видит?

— Когда-нибудь ты расскажешь мне свою историю, — тихо говорит он.

— У рабов нет жизни. Она всегда принадлежит кому-то другому. Сейчас… она принадлежит тебе.

Он негромко хмыкает.

— Значит, твоя жизнь теперь моя?

— Ты забрал меня.

— Когда-нибудь ты скажешь, что я не забрал тебя, а освободил.

— Пока что это совсем не похоже на свободу, — огрызаюсь я и тут же испуганно замираю.

О нет.

Рохан снова слегка тянет меня за косу, приближая к себе, и тихо усмехается.

— Значит, огонь в тебе всё-таки не погас. Не терпится увидеть, как он разгорится снова. Думаю, это будет красивое зрелище.