ОЛИВИЯ

Глава 28

Я сидела, потрясённо глядя на полог палатки, через который только что вылетел Роман, стремясь сбежать от меня.

Последние двадцать четыре часа стали настоящей пыткой. Теперь единственный человек, который остался у меня в этом мире и мог утешить, накричал на меня и отверг. Более того, он вообще не хотел иметь со мной ничего общего. Он оттолкнул каждую мою попытку поддержать его, стать ближе, позаботиться о нём.

Та скорбь, которую он выплеснул после смерти Амары, поразила меня до глубины души и лишила дара речи. Я видела Романа разным, но никогда — настолько сломленным. Возможно, не стоило рассказывать ему о том, что именно Тьма убила мою маму. Ведь после этого он окончательно сорвался. Но то, что он накричал на меня и вылетел из палатки, оставило после себя не только боль, огромную, как море, окружающее Каледонию, но и слишком много вопросов, с которыми мой разум уже не справлялся.

Я медленно поднялась на ноги, словно весила тысячу килограмм. Мысли одна за другой проносились у меня в голове.

Могла ли моя мама быть Рождённой временем? Если да, то её убила её собственная Тьма или Тьма кого-то другого — человека, которого она любила? И если так, кого именно она любила? Она любила Ли. Был ли Ли Рождённым временем? Должен был быть, если Роман и я в разные эпохи следовали по пути, который он для нас оставил. Но почему он никогда не говорил мне об этом, если это правда?

Ответов у меня не было.

Мысли снова вернулись к Амаре. Я до сих пор не могла смириться с её смертью. Это казалось невозможным. Мне всё ещё хотелось просто зайти в её шатёр, поговорить с ней или помочь ей, как раньше, растирать травы в ступке.

По моим щекам вновь потекли слёзы. Я любила Амару всем сердцем. И теперь её больше не было. С тех пор как я оказалась в Риме, именно она направляла меня, дарила утешение и делилась своей мудростью, пока мы с Романом разбирались в собственных чувствах и не стали возлюбленными. И даже после этого её советы оставались бесценными. Она сердцем знала, каким человеком был Роман. И знала, что мы идеально подходим друг другу. Именно благодаря Амаре я вообще смогла увидеть в Романе достойного мужчину, ведь в то время я была сломленной и никому не доверяла.

«Тебя ждёт великое предназначение», — сказала мне однажды Амара.

Откуда она знала?

Наверное, дело было в том, как я сражалась. Она понимала, что я отличаюсь от других. Она чувствовала это сердцем.

Душа разрывалась от боли, пока в памяти всплывали воспоминания об Амаре. Она научила меня готовить еду с помощью приспособлений, которыми пользовались в III веке, — жаровни и варочного корыта. Она показала мне, как важно содержать наш дом в чистоте и относиться к нему как к храму, а не просто как к месту, где мы живём. Её мудрость казалась безграничной. И даже когда я была злой, колючей и совершенно не желала идти навстречу, она ни разу не отвернулась от меня.

Когда поток воспоминаний иссяк, я без сил опустилась на свою постель. Глаза сами закрылись, и я провалилась в тяжёлый сон, в котором с неба лился дождь из крови, покрывая собой весь мир.

Проснувшись около полудня с тяжёлой головой и полным отсутствием каких-либо чувств, я ощутила, как желудок горит от голода. Безучастно достала немного зерна и бобовых из наших с Амарой скудных запасов и приготовила их на маленькой жаровне возле палатки. Когда еда была готова, я съела её, не ощущая никакого вкуса. Я погрузилась в такое глубокое оцепенение, шок и скорбь, что уже не понимала, как вообще смогу выбраться из этого состояния.

Как всё это могло случиться? Я обманывала себя, убеждая, что любовь и страсть к Роману способны всё исправить. Но правда заключалась в том, что меня без моего согласия забросили сюда как грёбаную Рождённую временем — во что я никогда даже не верила. Я оказалась в жестокой эпохе, в которой совсем не хотела жить. Теперь Амара была мертва, Роман больше не хотел быть со мной, и во всём этом я винила только себя.

Меня затянула такая глубокая меланхолия, что она походила на диссоциативную фугу²⁶. Я сидела грязная, с разбитым сердцем, со спутанными волосами, всё ещё в той самой столе, в которой погибла Амара. Её смерть была такой же невыносимой и мучительной, как потеря моей собственной матери. Эту боль невозможно было вынести. Моя душа была полностью разбита, рассыпана на миллион осколков. Внутри остались лишь оцепенение и пустота.

Я медленно раскачивалась вперёд-назад. Это было единственное, на что меня хватало.

Солнце медленно пересекло небосвод, раскалив палатку до нестерпимой жары. Обычно мы с Амарой распахивали пологи, чтобы впустить свежий воздух. Но Амары здесь больше не было.

Солнце начало клониться к закату, и в палатке стало душно — за весь день её так никто и не проветрил. Мне было всё равно. Я продолжала медленно раскачиваться.

Тьма обвила своими пальцами кожаные стены палатки, а я всё сидела, оцепеневшая от горя. Когда ночь окончательно поглотила лагерь, полог приоткрылся, и кто-то вошёл.

Мне было безразлично, кто это. Хоть Марселиус пришёл бы меня изнасиловать — мне было всё равно.

До меня донёсся глубокий, мягкий голос.

— Оливия?

Роман.

Я ничего не ответила, продолжая медленно раскачиваться.

Тихие шаги удалились от палатки, а затем вновь приблизились вместе со светом.

Роман вошёл обратно, держа в руке факел, который, должно быть, сделал из ветки из моей кучи хвороста и углей из своей или чьей-то ещё жаровни.

— Оливия!

Я подняла на него глаза, полные слёз.

Он опустился рядом со мной на колени, а я отвернулась.

Мне было всё равно. Я зашла слишком далеко.

— Оставь меня, Роман, — тихо сказала я.

Он крепко обхватил меня за талию и прижал к себе.

— Оливия, пойдём. Нужно привести тебя в порядок. Давай, милая.

Он уверенно поднял меня на ноги, поддерживая под руками, затем вывел наружу и отбросил факел в сторону — лунного света было достаточно, чтобы видеть.

Не говоря ни слова, он повёл меня к ближайшему ручью. Всё так же держа за руку, помог зайти в воду по бёдра, а затем подхватил на руки и неожиданно окунул с головой.

Ледяная вода мгновенно привела меня в чувство.

— Ты решил меня убить? — закашлялась я, обхватывая его за шею.

— Что угодно, только не это, любовь моя. Я пытаюсь вернуть тебя к жизни. Бесполезно просить прощения у человека, который находится словно в оцепенении.

Роман положил одну ладонь мне на плечо, другой придержал затылок и мягко улыбнулся.

Я проморгалась, стряхивая с ресниц воду, и задрожала.

— Ты… хочешь попросить у меня прощения?

— Да.

Он смотрел на меня не мигая, и в его голубых глазах была одна лишь нежность.

— Вчера я повёл себя как последний ублюдок. Меня разрывали горе и ярость из-за этой проклятой войны.

— Меня тоже, — тихо ответила я.

Дрожь стала ещё сильнее, тогда как Роман стоял в ледяной воде так, словно принимал горячую ванну.

— Нужно согреть тебя. От этой одежды пора избавиться.

Он снял с меня разорванную столу, отпустил её по течению, а затем поднял меня на руки обнажённую. Выбравшись из ручья, он поцеловал меня в макушку, затем в щёку.

— Прости меня, любимая. За всё. Теперь, когда Амары больше нет, мы нужны друг другу сильнее, чем когда-либо. Мы должны скорбеть вместе, пережить это вместе и исцелиться вместе. И нам нужно выбраться отсюда. Искать священные писания придётся тебе, потому что я всё ещё служу императору.

Прижавшись к его обнажённой груди, я постепенно начала согреваться.

Роман держался теней, бесшумно ступая по ночной земле, словно большой хищный кот. Добравшись до моей палатки, он плечом отодвинул полог, внёс меня внутрь и почти благоговейно уложил на постель. Затем нашёл покрывало, тщательно укутал меня и крепко прижал к себе.

— Ты согласна держаться вместе? Я был идиотом, когда оттолкнул тебя.

— Да, — выдохнула я, крепче прижимаясь к нему.

— Хорошо.

— Но я даже не знаю, где искать священные писания. Тем более мне запрещено покидать лагерь, — сказала я, не сумев скрыть горечь в голосе.

— Что ж, у меня есть новости. Война зашла в тупик. Меня вместе с императором, Марселиусом и ещё несколькими людьми отправляют обратно домой. Император оставит здесь большую часть своих когорт и вернётся, когда его здоровье улучшится. В последнее время он сильно сдал. — На губах Романа появилась презрительная усмешка.

— Нас отправляют обратно в Рим? — В груди вспыхнула крошечная искра надежды, словно спичка, зажжённая посреди огромного каньона. — И мы сможем оставить эту войну позади?

Роман вздохнул.

— На какое-то время — да. — Его огрубевшая ладонь медленно погладила меня по спине. — Многие в когортах недовольны. Некоторые жаждут той крови и бойни, которых так хочет Северус, но большинство испытывает лишь отвращение к тому, что нас заставляют делать. Думаю, Северус это чувствует и понимает, что, останься он здесь, серьёзный мятеж вполне может стоить ему жизни. Поэтому, по сути, он бежит домой, пока не придумает новый план.

Он ласково потёрся своим носом о мой.

Маленький огонёк в моей груди разгорелся ярче, подпитываемый вспыхнувшим возбуждением.

— У меня есть несколько идей, где искать священные писания. Но сначала…

Роман прижался губами к моим и поцеловал меня. Властный, настойчивый поцелуй говорил обо всём, что мне сейчас было необходимо услышать.

Прижимаясь к моим губам и тихо постанывая, он наполнял меня силой и надеждой на наше будущее. Чем глубже становился поцелуй, тем быстрее боль от его недавнего отвержения рассеивалась, словно дым, уносящийся в небо. Казалось, наши тела постепенно исчезали, а души вновь соединялись воедино.

Роман неохотно отстранился и прошептал у самых моих губ:

— Мне так жаль, что я накричал на тебя.

Дорожка лёгких поцелуев легла на мою челюсть.

— Ты не сделал ничего плохого. Мы оба были злы и потрясены тем, что произошло. Я не виню тебя за то, что ты сорвался на мне. Ты сражаешься на войне, убиваешь людей… А смерть Амары лишь сделала твою боль ещё сильнее.

Новые поцелуи коснулись моей шеи.

— Пожалуйста… прими мои самые искренние извинения, — прошептал он, прежде чем его губы едва ощутимо скользнули по моей ключице.

— Ох, Роман… — прошептала я, запуская пальцы в его густые, мягкие волосы. — Я прощаю тебя. Как я могла не простить? Амара хотела бы, чтобы мы были счастливы вместе, а не злились друг на друга. Больше всего на свете она хотела, чтобы мы были вместе.

Если во мне ещё оставалась хоть капля оцепенения, теперь она сгорела без следа, уступив место пылающему жару желания. Я хотела Романа сильнее, чем когда-либо прежде. Казалось, каждый раз, когда мы были вместе, наша любовь становилась ещё глубже.

Наконец Роман запрокинул голову и тяжело простонал.

— Мне нужно возвращаться к своей когорте. Я велел всем собраться, чтобы объявить, кто станет их новым центурионом. Наверное, они уже гадают, куда я пропал.

Я вздохнула. Мне хотелось, чтобы он остался здесь, со мной. Но совсем скоро мы будем вместе в Риме, вдали от всего этого безумия войны.

— Хорошо. — Я провела пальцами по его губам. — Когда мы выезжаем?

— На рассвете.

Я резко вскинула голову.

— На рассвете? И никто даже не подумал сообщить мне? Или это должно было стать сюрпризом? Или император вообще не собирался брать меня с собой?

Похоже, моя привычная резкость уже вернулась.

— Как ты думаешь, зачем я здесь? Я сбежал со службы, чтобы предупредить тебя. Без Амары император больше не нуждается в твоих услугах, — сказал Роман, поднимаясь на ноги. — А если я сейчас не вернусь к когорте, то рискую остаться без головы.

— Тогда иди, иди! — Я поспешно вскочила на ноги и принялась выталкивать его наружу. Но прежде чем он ушёл, я легко коснулась его губ своими.

Продолжая крепко придерживать покрывало, которым была укутана, я смотрела, как он растворяется в тенях.

Вдруг неподалёку послышался шорох.

Мгновенно приняв боевую стойку, я крикнула:

— Кто здесь?

Раздались грохот и глухой удар, после чего какой-то мужчина неловко поднялся на ноги.

В ночной темноте я едва могла различить его силуэт.

— Кто здесь? — повторила я.

Ответа не последовало, но человек, удивительно похожий на Марселиуса, выпрямился и стряхнул пыль со штанов.

— Марселиус? — насторожённо произнесла я. — Ты что… следишь за мной?

— Похоже, что так, — с самодовольной усмешкой ответил он заплетающимся от выпитого голосом.

— И узнал что-нибудь полезное? — презрительно фыркнула я.

— Ещё как, — ответил он, выходя из тени.

По моей коже пробежал холодок.

— Мы не говорили ни о чём важном.

Я лихорадочно прокрутила в памяти наш разговор с Романом.

Что из сказанного могло заинтересовать Марселиуса? Нужно ли предупредить Романа? Он лишь упомянул, что собирается отправить меня искать священные писания. Но чем это вообще могло быть полезно Марселиусу?

— Какого хрена ты вообще за нами шпионишь? У тебя что, шлюх нет, чтобы их трахать?

— Это быстро надоедает, — сказал он и неприятно хохотнул. — Куда интереснее слушать, как ты трахаешься со своей шавкой, Романом.

Я до боли стиснула зубы. Марселиус всего лишь пытался вывести меня из себя.

— Ты жалок, — бросила я, пренебрежительно махнув рукой и разворачиваясь к палатке.

— Это мы ещё посмотрим, — ответил он и разразился мерзким хохотом, от которого у меня по коже побежали мурашки.

У меня было очень, очень плохое предчувствие насчёт того, что задумал Марселиус. Но сколько ещё мне придётся ждать, чтобы узнать, что именно?

— Это быстро надоедает, — сказал он и неприятно хохотнул. — Куда интереснее слушать, как ты трахаешься со своей шавкой, Романом.

Я до боли стиснула зубы. Марселиус всего лишь пытался вывести меня из себя.

— Ты жалок, — бросила я, пренебрежительно махнув рукой и разворачиваясь к палатке.

— Это мы ещё посмотрим, — ответил он и разразился мерзким хохотом, от которого у меня по коже побежали мурашки.

У меня было очень, очень плохое предчувствие насчёт того, что задумал Марселиус. Но сколько ещё мне придётся ждать, чтобы узнать, что именно?