ГЛАВА 14

ЛАЗАРУС

(глава содержит подробно описанные сцены каннибализма)

Первые два Испытания сломали меня, оставив части меня самого где-то между криками и тишиной. Во время Испытания Отражения люди не просто умирали. Они распадались на части. Некоторые собственными руками раздирали себе горло, прежде чем стражники успевали их утащить. Я перестал считать. Теперь значение имело только одно — выжить.

Сидя в своей камере, я всё ещё слышал в голове отголоски шёпота Северена.

Это был его голос.

Всегда его голос.

В зеркалах он показывал мне видения — мои собственные воспоминания, переплетённые с ложью так искусно, что я больше не мог отличить одно от другого. Я видел себя мальчишкой — босым, голодным, с выпирающими рёбрами. Другие дети издевались надо мной, плевали в меня. У них были отцы, которые возвращались домой, и матери, которым не приходилось продавать своё достоинство ради куска хлеба. У меня не было ничего.

Он заставил меня снова увидеть её.

Мою мать.

То, как она изо всех сил пыталась сохранить нам жизнь.

Мужчин.

Ночи.

Позор, который я так отчаянно пытался похоронить.

Он шептал, что я ненавидел её за это. Что где-то глубоко внутри винил именно её.

А потом он заговорил о моём отце.

«Если бы ты только знал, кто он такой, — сказал Северен почти доброжелательным тоном. — Я знаю. Богатый и свободный человек. Он мог изменить для тебя всё, но предпочёл собственную жизнь. Он выбрал свободу вместо тебя. Он никогда не любил твою мать. И никогда не любил тебя».

Эти слова словно выжгли клеймо у меня в голове и теперь не переставали звучать снова и снова.

Я прижал ладони к вискам, пытаясь вытолкнуть этот голос из головы.

— Прекрати, — пробормотал я. — Просто прекрати.

Но голос уже исчез.

Его сменили тяжёлые капли воды и звон цепей.

И в этой тишине яд, который оставил после себя Северен, продолжал расползаться.

Я больше не понимал, чему верить, что было правдой, а что — иллюзией.

Действительно ли это были мои воспоминания?

Или он создал их лишь для того, чтобы сломать меня?

На другом конце камеры я заметил Сальваторе. Он сидел в углу в полумраке, опустив голову, с напряжёнными плечами. После второго Испытания он почти перестал со мной разговаривать. В нём что-то изменилось.

Он словно закрылся.

Теперь мы были всего лишь двумя заключёнными, дышавшими одним воздухом и делавшими вид, что не замечаем, как каждый из нас постепенно ломается.

Мне хотелось спросить, продолжает ли и его преследовать этот шёпот.

Показывал ли Северен ему то, что невозможно забыть.

Но расстояние между нами оказалось тяжелее любых цепей.

Мысли путались. Слова Северена. Видения в зеркалах. Мои воспоминания.

Всё смешалось.

Я больше не понимал, где заканчивается правда и начинается ложь.

Я откинул голову на стену и закрыл глаза. Я умирал от голода, всё тело было покрыто ожогами и синяками, но сильнее всего болела не плоть.

Я больше не понимал, кто я такой.

Шёпот сделал своё дело.

И я боялся, что он был прав.

Запах крови, пота и гниения висел в воздухе, словно вторая кожа. По полу заскребли кожаные сандалии стражника, и этот звук эхом разнёсся по камере. Это был широкоплечий мужчина с заострёнными, подпиленными зубами, а его смех звучал хрипло, отдавая дымом и гнилью.

— Ну и видок у вас, — сказал он. — Два бесполезных недомерка.

Он сплюнул на пол и растёр слюну подошвой.

— Не думал, что вы так долго протянете, а вы всё ещё дышите. Всё ещё дёргаетесь. Как личинки, которые никак не сдохнут.

Он медленно прошёлся перед нами, и его тень скользнула по стене.

— Только не слишком собой гордитесь. Вы прошли всего два Испытания. Всего два. Это была разминка.

Он потёр ладони друг о друга, и этот звук напоминал скрежет грубой кожи.

— А теперь начинается самое интересное.

В помещении воцарилась тишина.

— Следующее, — прорычал он, — Испытание Голодом и Каннибализмом.

У меня свело желудок.

Каннибализм?

Увидев мою реакцию, он расплылся в ухмылке.

— Именно так. Ни еды. Ни воды. Только время… и запах гниющей плоти. Посмотрим, кто из вас первым начнёт жрать.

Желчь обожгла мне горло.

— Может, начнёшь с печени своего лучшего друга, — сказал стражник, бросив взгляд на Сальваторе. — Или обглодаешь собственные пальцы до костей. Боги любят хорошие представления.

Он запрокинул голову и расхохотался. Смех ударился о каменные стены, словно щелчок плети.

Когда смех стих, он поднял ржавый железный ключ, покачивая его на влажном от пота пальце.

— Никто отсюда не выйдет, пока кто-нибудь не устроит пир. Так что вперёд, чемпионы. Посмотрим, какие вы животные на самом деле.

Плети со свистом рассекли воздух.

Цепи загремели.

Нас погнали вперёд, словно скот на бойню.

Нас загнали через железную дверь и погнали вниз по узкому склону, покрытому грязью. Воздух становился всё тяжелее, пропитываясь запахом старой крови и сырого камня. Один раз я поскользнулся, но удержался на ногах и пошёл дальше. Лишь немногие добрались до самого низа, не упав и не оказавшись под ногами остальных.

Яма была глубоко вырублена в скале — круглая, без единого окна, а воздух в ней был таким густым, словно жил собственной жизнью.

Я присел, подтянув колени к груди. Вокруг меня остальные тоже погрузились в молчание, ожидая, дыша, дрожа.

Сальваторе был среди них. Он не смотрел на меня.

Затем дверь над нами с грохотом захлопнулась, окончательно отрезав нас от внешнего мира.

И мы стали ждать.

Первый день оказался не таким тяжёлым. Желудок урчал, но голод был мне знаком. Я мог его вынести.

На второй день я пытался проспать эту боль, сделать вид, будто пустота внутри меня была чем-то далёким, чем-то, что мне не принадлежало.

Но на третий день…

Именно тогда отчаяние начало петь.

Сначала это было тихое урчание в животе. Потом оно становилось всё громче, всё острее, пока не заглушило собой всё остальное. Язык пересох, стал шершавым, словно наждак, и прилипал к нёбу. Губы потрескались, и каждая попытка заговорить причиняла боль. Любой звук стал пыткой: стоны мужчин, звон цепей, глухой удар перед тем, как кто-то падал.

Я прислонился к стене и медленно задышал, пытаясь остановить мир, который продолжал кружиться перед глазами. Голод превратился в живое существо. Он царапал меня изнутри, требуя пищи. Желудок больше не урчал — не потому, что успокоился, а потому что выбился из сил. Он болел, как умирающий ягнёнок.

И тогда я услышал это.

Дождь.

Он лил стеной, барабаня по земле. Я поднял голову, пытаясь найти его. Но никакого дождя не было — только воспоминание. Шум дождя по соломенной крыше хижины, которую я когда-то называл домом. Ветер завывал в трещинах саманных стен, принося с моря запах соли.

Я вспомнил, как стирал свою единственную тунику в треснувшем тазу с холодной дождевой водой. Пальцы немели, пока я оттирал запах пота и дыма.

Когда матери не было дома, я ждал её.

Иногда днями.

Иногда ещё дольше.

Она работала проституткой.

Даже сейчас мне было трудно заставить себя мысленно произнести это слово.

Она продавала своё тело, чтобы мы могли выжить, и я ненавидел мужчин, которые приходили к ней. И ненавидел себя за то, что прятался за стеной и слушал. Я был всего лишь мальчишкой, но понимал, что это значит. Понимал, какой позор несёт это с собой, шёпот на улицах и взгляды соседей.

Бывало, она возвращалась домой вся в синяках, дрожа так сильно, что не могла зажечь лампу. И всё равно пыталась улыбнуться мне. Говорила, что с ней всё в порядке, что утром купит хлеб.

Я никогда не рассказывал Сальваторе, чем она зарабатывала на жизнь. Не рассказывал о тех ночах, когда голод не давал мне уснуть, а желудок словно пожирал сам себя.

Когда её слишком долго не было, приходил он.

Богатый мальчишка, который тайком выбирался из города, пряча еду под туникой. Он находил меня возле нашей хижины и молча отдавал половину своего обеда.

Мне было стыдно брать эту еду.

Но ещё сильнее мне было стыдно за то, насколько я был благодарен.

Он никогда не заставлял меня чувствовать себя жалким.

Никогда ничего не говорил.

Так мы и жили.

Мы с Амарой лечили его раны после очередной вспышки гнева его отца.

А он взамен кормил меня.

Тогда это казалось честным обменом.

Хрупким.

Но настоящим.

Теперь, сидя в этой яме с иссохшим от голода желудком и постепенно теряя рассудок, я задавался вопросом, не исчезла ли эта связь между нами навсегда.

— Бедный маленький Лазарус…

Голос скользнул по темноте, словно змея, сотканная из дыма, — мягкий, ядовитый, отравляющий. Он не отражался эхом от стен. Он дышал мне прямо в ухо — влажно и с ненавистью.

Северен.

— Ты всегда знал, что твоя мать продавала себя, — прошептал он. Каждое слово звучало тихо, но будто уже начинало гнить. — Ты просто не знал, кому именно.

Меня скрутило так, словно желудок пытался выбраться наружу. Я прижал ладони к ушам, впившись ногтями в кожу, будто мог раздавить этот голос.

— Прекрати! — закричал я.

Но Северена ничто не могло остановить.

Он уже был у меня в голове.

Я моргнул всего один раз.

И мир исказился.

Пещера превратилась в яму, наполненную гниением. Вокруг меня лежали люди. Их глаза закатились, позвоночники были вывернуты под невозможными углами. Одни ещё дёргались, словно животные, попавшие в капкан. Другие уже не двигались, уставившись раскрытыми ртами в темноту. Запах крови и разложения стал таким густым, что оседал у меня на языке.

Их стоны были влажными, булькающими — будто сама плоть захлёбывалась собственной кровью.

И там, среди них, словно призрак, ходил Сальваторе.

Он не говорил.

Не прикасался к ним.

Он просто медленно, неторопливо расхаживал между телами, как лев, ожидающий, когда самая слабая добыча ещё раз дёрнется.

А я… я был единственным, кто слышал этого монстра.

— Хочешь узнать правду? — голос Северена стал приторно-мягким, до тошноты сладким. — Сальваторе лишился невинности с твоей матерью. Она ведь была известна, помнишь? Он заплатил ей, как и все остальные. Он взял от неё то же, что брали другие.

Мои лёгкие словно перестали работать. Перед глазами заплясали пятна.

— Нет… — прошептал я, сжимаясь в комок. — Он бы не смог.

— До конца этого Испытания он ещё полакомится тобой, — пробормотал Северен, и в его голосе скользило веселье.

— Нет, — прохрипел я сорванным голосом. — Он никогда этого не сделает.

— Думаешь, он предан тебе? — выплюнул голос. — Думаешь, ему есть до тебя дело? Он мясник, Лазарус. Он только и умеет, что брать. Он пожирает всё, к чему прикасается.

Его смех пополз у меня под кожей. Он больше не звучал у меня в ушах — он оказался у меня под языком. Я чувствовал его вкус.

Я заставил себя поднять голову.

На другом конце ямы неподвижно стоял Сальваторе. Его лицо скрывала тень, не позволяя прочитать ни единой эмоции, а в глазах отражался тусклый свет.

На одно короткое мгновение я не смог понять, что страшнее — голос, шептавший у меня в голове, или молчание Сальваторе.

Я дышал часто и поверхностно. Воздух был таким густым, что его хотелось жевать. Голод раздирал меня изнутри, и теперь он тоже шептал голосом Северена, смешиваясь с моими собственными мыслями, пока я перестал различать, где заканчиваются одни и начинаются другие.

И где-то глубоко внутри, под всем этим шумом и страхом, всплыла одна-единственная мысль.

Холодная.

Дрожащая.

А что, если он действительно сможет?

— А ты знал, что он трахал и твою драгоценную Амару? — голос Северена медленно растёкся по темноте, смакуя каждое слово. — Пока ты спал. Пока мечтал жениться на ней.

— Нет…

— Она стонала для него, — промурлыкал Северен. — Умоляла его. Наслаждалась каждым его прикосновением. Каждым вздохом.

— ЗАТКНИСЬ! — заорал я, срывая горло. — ЗАТКНИ СВОЙ ЕБАНЫЙ РОТ!

Воздух изменился — стал густым, влажным, живым. Тени зашевелились на каменных стенах, извиваясь, словно дым от факела.

И тогда появилась она.

Амара.

Она вышла из темноты. В свете единственного факела, вбитого в стену, её лицо казалось бледным и мягким. Длинные каштановые волосы липли к обнажённым плечам, влажные от пота. Её тёмно-карие глаза, не мигая, смотрели прямо на меня — пустые, блестящие, ненастоящие.

Она подошла ближе.

Её шаги были совершенно бесшумными.

— Он заставил меня почувствовать то, чего ты никогда не смог бы дать, Лазарус, — прошептала она.

Её голос едва звучал, но заполнил собой всю яму, отдаваясь эхом у меня в голове.

За её спиной поднялась ещё одна тень.

Сальваторе.

Он вышел из темноты так, словно был рождён ею, — с обнажённым торсом, кожа блестела от пота и грязи. Его глаза поймали свет факела — голубые, холодные и неподвижные, как зимний лёд. Короткая щетина покрывала челюсть, придавая его лицу суровый, почти дикий вид. Он обвил руками её талию — уверенно, по-хозяйски. Его пальцы медленно скользнули по её рёбрам, шее, подбородку.

Он наклонился к ней.

Их губы встретились в долгом, неспешном поцелуе. Факел затрещал, и вспыхнувший свет осветил их лица.

Когда она тихо ахнула, он улыбнулся, не отрываясь от её губ.

Потом он посмотрел на меня.

В полумраке его глаза блестели холодно и остро, словно обсидиан.

— Она была моей, — сказал он. — А ты даже не знал.

Что-то внутри меня оборвалось.

Всё вокруг окрасилось в красный.

Я снова и снова бил кулаками по стене, пока костяшки не лопнули, а кровь не забрызгала камень. Удары звучали глухо и влажно. Мой крик разнёсся по всей пещере, раздирая воздух.

И вдруг видение исчезло.

Яма снова стала просто каменной.

Сальваторе повернулся ко мне, нахмурившись.

— Лазарус, с тобой всё в порядке?

Звук его голоса окончательно сломал меня.

С рёвом я бросился на него.

Мы с силой рухнули на землю, и удар отозвался болью по всему позвоночнику.

— ЕБАНОЕ ЖИВОТНОЕ! — заорал я, ударяя его кулаком в грудь. — Ты трахал Амару… и мою мать!

Его глаза широко распахнулись. На мгновение в них мелькнуло недоумение, но его тут же сменила ярость.

— Какого, блядь, хуя ты несёшь?

Он перевернул нас, прижав меня к земле. Его колено вдавилось мне в рёбра. Я продолжал размахивать кулаками — яростно, но без толку.

— Ты всегда только забираешь! — выплюнул я. — Всё, что тебе не принадлежит! Ты забрал Амару! Ты забрал у меня мать! Ты трахнул их обеих!

Я оскалился и впился зубами ему в руку.

Плоть порвалась.

Горячая кровь наполнила мой рот — железо, соль и ярость.

Он взревел так, что со стен посыпалась пыль.

Но я не разжал челюсти.

Потому что где-то глубоко под болью, под безумием, под пустотой, разъедавшей мне грудь…

Было посеяно семя.

И оно превращалось во что-то чудовищное.

Сальваторе наконец вырвался и, пошатнувшись, отступил назад. По его предплечью густыми струями текла кровь, а следы моих зубов отпечатались на коже, словно проклятие. Он тяжело поднялся на ноги. Кровь медленно стекала по его руке к запястью.

— Да ты, блядь, псих, — прорычал он, качая головой, словно пытался избавиться от того, что только что увидел.

Я поднялся на четвереньки. Пот стекал по позвоночнику, а холодный камень впивался в ладони. Медленно поднял голову, словно полумёртвое существо, с трудом выбирающееся из-под земли.

— Ты не можешь вынести одиночества, — прохрипел я, и голос царапал воздух. — Поэтому ты трахнул жену своего брата. Хелену. Мою Амару. И мою мать.

Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как дым от погребального костра.

Сальваторе замер.

Его лицо не исказилось и не ожесточилось.

Он просто застыл.

Он смотрел на меня так, словно я ударил его чем-то тяжелее камня.

— Лазарус, — наконец сказал он. Его голос звучал странно — тихо, почти по-человечески. — Я никогда не трахал твою мать. И Амару тоже. Клянусь.

— Лжец! — прошипел я, чувствуя, как яд подступает к горлу. Я плюнул ему под ноги. Слюна была смешана с кровью.

Сальваторе сорвался с места прежде, чем я успел моргнуть. Его пальцы впились мне в волосы, резко запрокидывая голову назад так сильно, что у меня хрустнула шея. Я глухо зарычал, сжимая кулаки, но не сопротивлялся. Только смотрел на него снизу вверх, тяжело дыша, как загнанный зверь.

— Послушай, что ты несёшь, — прорычал он, приблизив своё лицо почти вплотную к моему. — Ты правда думаешь, что я мог бы так поступить с тобой? Думаешь, я прикоснулся бы к Амаре? — Его голос дрожал не от злости, а от чего-то похожего на боль. — Думаешь, я когда-нибудь так обесчестил бы твою мать? Я уважал её, Лазарус. Их обеих. Я бы, блядь, никогда такого не сделал.

Его хватка ослабла, но взгляд не отрывался от моего — полный ярости и отчаяния.

— Это Северен, — хрипло сказал он. — Он у тебя в голове. Он выворачивает всё наизнанку. Он именно так и действует.

Но я его не слышал.

И не хотел слышать.

Слова, вырывавшиеся из меня, больше мне не принадлежали. Они принадлежали ярости, пустившей во мне корни.

— Мы заботились о тебе, — выплюнул я. — Мы были твоими друзьями. Твоей семьёй. А ты нас предал.

Сальваторе медленно покачал головой. Недоверие и усталость сделали его лицо пустым.

— Боги… ты совсем потерял рассудок, — прошептал он. — Я никогда не причинял тебе зла. Никогда не причинял зла ей. Амара любит тебя — я это знаю. Она всегда была только твоей.

На последних словах его голос дрогнул, словно что-то внутри него треснуло.

Я продолжал смотреть на него, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном.

— Ты трахнул её, — повторил я уже тише, словно мне самому необходимо было это услышать, даже если это было неправдой.

Сальваторе крепко стиснул челюсти.

— Ты меня не слышишь, — тихо сказал он. — Это Северен. Именно этого он и добивается — чтобы мы уничтожили друг друга.

Он отпустил меня и оттолкнул ровно настолько, чтобы между нами появилось расстояние. Кровь из следов моего укуса медленно стекала по его руке к запястью, тёмно поблёскивая в мерцающем свете факелов. Он отвернулся, качая головой, словно пытался стряхнуть с себя всё, что только что произошло, словно моё безумие могло передаться и ему.

Он больше не кричал.

Не ушёл в ярости.

Он просто дошёл до дальней стены и, прислонившись к холодному камню, медленно опустился на пол.

Его плечи опустились. Дыхание постепенно выровнялось. Но глаза… глаза так и остались прикованы к полу, словно он смотрел на что-то, чего я не мог видеть.

В этот момент железная дверь медленно заскрипела, протяжно и глухо, словно металл рыдал.

Этот звук заставил нас обоих подняться.

Я повернулся к двери. Сердце колотилось, дыхание замерло в груди.

Я ждал, что сейчас появится новый ужас и закончит то, что начал Северен.

— Берегись! — закричал я, и мой сорвавшийся голос эхом разнёсся в темноте.

Позади меня на землю с грохотом рухнуло что-то огромное.

Я бросился в сторону, содрав ладони о камень, и в следующее мгновение в яму с тяжёлым влажным ударом свалился труп. Этот звук разорвал тишину — глухой, тяжёлый, словно оборвалось чьё-то сердце.

Тело лежало неестественно вывернутым. Позвоночник был сломан, голова запрокинута к потолку, будто мертвец до последнего искал милосердия. Глаза остались широко раскрытыми и остекленевшими, а рот застыл на середине молитвы.

У меня перехватило дыхание.

Желудок скрутило узлом.

А потом сверху полетели новые тела.

Они падали одно за другим, словно жертвоприношения, брошенные в ритуальную яму, с чудовищной силой ударяясь о землю. Они не просто падали. Их разрывало. Плоть рвалась, внутренности вываливались наружу, руки и ноги переплетались между собой, пока в центре ямы не выросла груда крови и костей.

Они уже успели наполовину сгнить.

Это были люди, провалившие Испытания.

У одного не было рук — только обрубки, из почерневшей плоти торчали белые кости. У другого челюсть держалась лишь на нескольких сухожилиях, безвольно свисая вдоль того, что осталось от горла. У третьего не было глаз — пустые глазницы кишели личинками.

Воздух стал почти осязаемым от вони.

Гниль.

Моча.

Железо.

Разложение.

Этот запах заполнил мои лёгкие и осел на языке. Свет факелов дрожал, словно из последних сил сопротивляясь удушающей темноте.

Мухи появились мгновенно.

Они жужжали, копошились, пожирали.

Ползали по лицам мертвецов, забирались в раскрытые рты, исчезали в ранах.

Теперь эта яма принадлежала им.

Я попятился, пока не ударился плечами о каменную стену. Руки дрожали, упираясь в холодный камень. Крик рвался наружу, но так и не смог вырваться.

Он умер у меня в горле.

Затем на краю ямы появилась тень.

Стражник.

Он стоял наверху, и свет факела освещал края его ухмылки.

— Жрите или подыхайте с голоду, — крикнул он вниз ровным, почти насмешливым голосом. — Мне всё равно. Чем быстрее начнёте жрать, тем быстрее выберетесь отсюда.

И он исчез.

Дверь с грохотом захлопнулась.

Мы с Сальваторе сидели друг напротив друга среди грязи, окружённые грудами трупов. Те, кто ещё оставался в Испытании, жались к стенам — тяжело дыша, израненные, едва державшиеся на ногах.

Мы не разговаривали.

Не двигались.

Мы лишь смотрели на груду тел между нами, ожидая, что она шевельнётся.

Ожидая, что она заговорит.

Спустя час.

Или целую вечность.

Сальваторе наконец нарушил молчание. Его голос был хриплым, почти нечеловеческим.

— Это лишь вопрос времени, — сказал он. — Когда мы сдадимся.

Он посмотрел на меня пустыми глазами.

— Так почему бы не покончить с этим прямо сейчас?

Я не ответил.

Не смог.

Я запрокинул голову и уставился в каменный свод, пытаясь разглядеть хоть что-то над этим гниением — полоску неба, бога, хоть какой-нибудь знак милосердия.

Но там ничего не было.

Только камень.

И запах смерти.

Сальваторе присел возле изуродованного трупа. Его челюсть держалась лишь на полоске сухожилия, а голова безвольно свисала набок, будто мертвец всё ещё пытался закричать. Не колеблясь ни секунды, он засунул два пальца в пустую глазницу и начал копаться внутри.

Глазное яблоко с влажным чавканьем выскользнуло наружу — скользкое, пронизанное сосудами, болтающееся на тонкой нитке нерва. Он поднял его к свету факела, рассматривая так, словно оценивал монету.

Меня передёрнуло.

Желчь обожгла горло.

— Какого хуя ты творишь? — прохрипел я.

— Посмотри, — спокойно ответил он. Спокойно до ужаса. Он повернул ладонь ко мне. Глазное яблоко поблёскивало у него на ладони, одновременно отвратительное и почти священное. Он не сводил с меня глаз. — Я не собираюсь делать это один. Да, это мерзко. Но оглянись вокруг.

Я не хотел.

Но всё же посмотрел.

Тела.

Десятки тел.

Сваленные в кучу, словно для жертвоприношения.

Плоть, превращавшаяся в гниль.

Мухи, заползающие в открытые рты и выползающие обратно.

Кости, прорвавшие кожу.

Эта яма превратилась в могилу, которая отказывалась закрыться.

Голос Сальваторе прорезал жужжание мух.

— Видишь их? — спросил он. — Они умерли, потому что оказались слишком гордыми. Слишком человечными, чтобы сделать то, что было необходимо. А теперь они никто. Мясо для червей. Кости для мух. Ты тоже хочешь оказаться среди них? После всего, что мы пережили? После всего, через что прошли? Ты действительно предпочтёшь умереть, продолжая убеждать себя, что лучше их?

Он подбросил глазное яблоко, поймал его и крепко сжал в кулаке.

— Я облегчу тебе задачу.

Прежде чем я успел пошевелиться.

Прежде чем успел хоть что-то сказать.

Он сунул глазное яблоко себе в рот.

И сжал зубы.

Хруст нарушил тишину. Мягкая оболочка лопнула, брызнула жидкость. Он жевал, лицо его исказилось, но выплёвывать не стал.

Меня согнуло в рвотном позыве так, что заболели рёбра. Желчь обожгла горло, но мои глаза — боги, помогите мне — мои глаза не могли отвернуться. Я продолжал смотреть, как он проглатывает то, что когда-то было человеком.

А потом стало ещё хуже.

Он нащупал острый камень, приставил его к груди трупа и с силой вдавил вниз. Кожа разошлась. Рёбра затрещали. Этот звук разнёсся по яме, словно под водой ломались ветви деревьев.

Сальваторе рухнул на колени и обеими руками вцепился в тело, вырывая куски плоти и жадно вгрызаясь в них, как умирающий от голода зверь. Влажное чавканье, треск рвущегося мяса, хлюпающие звуки впивались мне в голову, пока мне не показалось, что я схожу с ума.

Кровь размазалась по его лицу, испачкала рот. Когда он поднял на меня взгляд, в свете факелов его глаза отливали красным — наполовину человек, наполовину зверь.

— Это и есть выживание! — крикнул он, выплёвывая кусочки плоти. — Мы должны это сделать!

Я вжался спиной в стену, отчаянно качая головой, пока не заболела шея. Остальные, прижавшись к камню, продолжали наблюдать за нами. Избитые, едва живые, они не сводили глаз с каждого его движения.

— Нет… — мой голос сорвался. — Я не могу, Сальваторе. Не могу.

Он поднял полоску мяса, с которой свисали сухожилия, и потряс ею передо мной, словно бросая вызов. Кровь медленно стекала по его запястью, собираясь лужей у ног.

— Думаешь, я этого хочу? — прохрипел он. — Думаешь, мне это нравится? — Он тяжело, прерывисто дышал. — Я лучше сгнию здесь рядом с тобой, чем стану таким… но я не готов умирать. А ты?

На одно короткое мгновение я снова увидел того мальчишку, которым он когда-то был. Того, кто сражался рядом со мной плечом к плечу, проливая кровь за одно и то же дело. Эта искра всё ещё жила в нём — почти угасшая, но не потухшая. Только теперь она сжигала его самого.

— Мы не чудовища, Сальваторе! — выкрикнул я дрожащим голосом, в отчаянии зажимая ладонями уши, словно мог перестать слышать, как он пожирает человеческую плоть. — Мы всё ещё люди. Нам не обязательно…

Его рёв разорвал воздух.

— Именно этого они и добиваются! — Капли крови и слюны слетали с его губ. — Вот так они побеждают! Думаешь, им есть дело до того, выживем мы или умрём? Нет! — Он с силой ударил кулаком в темноту, дрожа от ярости. — Они питаются нашими страданиями. Но я не позволю им победить. Ты слышишь? Не позволю!

Его голос эхом прокатился по яме — хриплый, полный вызова, отражаясь от каменных стен, словно молитва, вывернутая наизнанку.

Я смотрел на него.

На своего брата.

На своего соперника.

На своё отражение.

И думал о том, наблюдают ли за нами боги… или давно отвернулись.

Я дрожащей рукой вытер подбородок.

— Только не так, Сальваторе… — прохрипел я. — Только не так.

Он ничего не ответил.

Лишь медленно покачал головой и с пугающим спокойствием потянулся к следующему трупу. Его пальцы вонзились между рёбер. Влажный треск рвущейся плоти снова разнёсся по яме.

Он не вздрогнул.

Даже не поколебался.

Наоборот.

Казалось, он оживал.

Каждый кусок плоти, который он вырывал, будто придавал ему сил, делал его острее, стирал того мальчишку, которого я когда-то знал. Это должно было сломать его, превратить в прах.

Но вместо этого закаляло.

Превращало во что-то другое.

Во что-то, что уже не могло умереть.

— Мы всё ещё люди, — прошептал я, хотя яростное урчание моего желудка заглушило собственный голос. Голод раздирал меня изнутри, впиваясь в рёбра, словно запертый в клетке зверь.

Глаза Сальваторе стали жёсткими и яркими, как полированная бронза.

— Не будем, если умрём здесь. Не будем, если позволим превратить себя в кости, которые будут обгладывать другие. Именно это и происходит, Лазарус. Откажешься — и сам станешь объедками.

Он протянул мне полоску мяса.

Сначала ударил запах.

Густой.

Сладковато-медный.

Живой.

Он заполнил мои лёгкие, спустился по горлу, пока я не почувствовал его вкус.

— Я не могу, — прошептал я.

Но даже произнося эти слова, я понимал, что лгу самому себе.

На другом конце ямы остальные смотрели на меня.

В их лицах читалась та же неуверенность, что и во мне.

— Ты должен есть, — сказал Сальваторе.

Его слова не просто прозвучали.

Они ударили.

Отразились от каменных стен так, словно сама яма была с ним согласна.

— Ты должен есть. Ты сдаёшься, Лазарус. Но мы пройдём это испытание. Мы выживем. Позволь мне накормить тебя… как я всегда это делал.

Я покачал головой.

Голос дрожал.

— Нет! Я не могу!

И тут в темноте снова раздалось змеиное шипение Северена — тонкое, ядовитое.

— Следующим он сожрёт тебя.

— Заткнись! — закричал я, схватившись за голову, словно мог вырвать его из собственного сознания.

Сальваторе схватил меня за плечи.

Его руки были крепкими, но дрожали.

— Лазарус.

Его голос прорезал всё — жужжание мух, голод, шёпот.

— Посмотри на меня.

И я посмотрел.

Я отвёл взгляд от остальных и смотрел только на Сальваторе.

На мгновение я снова увидел его.

Мальчишку, который тайком приносил мне хлеб, пряча его под дорогой льняной одеждой сына богача.

Мальчишку, который никогда не смотрел на меня свысока.

Того, кто всегда стоял рядом со мной против всего мира.

Но этот образ треснул.

Теперь передо мной стоял человек, залитый кровью, разрывающий зубами человеческую плоть, с глазами, в которых светилось что-то нечеловеческое.

Убийца.

Чудовище.

— Я больше не понимаю, что настоящее, — прошептал я.

Этот голос казался чужим.

— Мы вообще когда-нибудь были друзьями? Мы вообще были настоящими?

Несколько секунд он просто смотрел на меня.

Усталый.

Опустошённый.

Потом нарушил тишину.

Его голос был хриплым, но по-прежнему человеческим.

— Конечно, мы друзья, — сказал Сальваторе. — Конечно, всё это настоящее. Голод выворачивает тебе разум. Он заставляет тебя видеть призраков, которых здесь нет.

Он наклонился ближе, и его тень смешалась с моей.

— Не сопротивляйся, Лазарус. Не голоду. И не мне. Иначе он тебя убьёт.

Но голод ответил раньше меня — рёвом внутри моих рёбер, разрывая, царапая, умоляя о еде. Моё тело свело судорогой. Каждый нерв вопил, требуя хоть чего-нибудь, что смогло бы остановить жгучую пустоту. Моя воля начала ломаться.

— Ты умрёшь, если не поешь, — снова сказал Сальваторе, прижимая полоску мяса к моим губам. — Я не справлюсь один, Лазарус. Ты — всё, что у меня осталось. Пожалуйста.

Перед глазами всё расплылось. Я увидел улыбку матери — мягкую, усталую. Услышал смех Амары — звонкий, лёгкий. Но их лица начали таять, расплываясь и превращаясь в тени.

— Прости, — сдавленно выдохнул я, протягивая дрожащие руки к мясу.

Я впился в него зубами.

Вкус был тухлым и отдавал железом. Рот наполнился густой горячей кровью. Желудок судорожно сжался, меня вырвало желчью прямо на камень. Но даже пока меня выворачивало, внутри меня проснулось что-то другое — голод, куда сильнее самой тошноты.

Сальваторе вложил мне в ладонь ещё одну полоску мяса.

На этот раз я не отказался.

Я ел.

Кусок за куском.

Каждый укус был мучением, но каждый проглоченный кусок давался легче предыдущего. Моё тело предало меня, пожирая то, что разум отвергал. Я жевал и плакал, и в каждом укусе мне слышались голоса мёртвых, пока боль и голод не слились в одно. Где-то вокруг я скорее слышал, чем видел, как остальные тоже сдавались своему голоду.

Когда всё закончилось, я рухнул на землю. Желудок скрутило так, словно он пытался избавиться от той мерзости, которую я проглотил.

Напротив сидел Сальваторе. Рот был измазан кровью, зубы стали красными, словно он сам родился в этой яме. Он широко улыбнулся — неестественно широко, пугающе спокойно — и медленно облизал пальцы, как человек после пира.

— Мы сделали то, что должны были сделать, Лазарус, — пробормотал он. — Мы должны были выжить.

Я ничего не ответил.

Потому что он ошибался. Мы не выжили — мы сдались. Мы не сражались — мы пожрали человеческую плоть. Мы позволили им вытравить из нас последние остатки человечности и назвать это жизнью.

Наверху со скрежетом открылась железная дверь. Металл завизжал о камень, и в яму, словно лезвие, хлынул свет. Он прорезал темноту, обнажив всё, что мы сделали.

Я вздрогнул и поднял руки, закрывая глаза.

Они были покрыты кровью.

Засохшая кровь потрескалась, когда я сжал пальцы в кулаки, но запах всё ещё был свежим — зловонным, металлическим, въевшимся в кожу. Он пах стыдом. Унижением. Теперь я съел того, кого следовало предать земле.

— Лазарус? — Голос Сальваторе теперь звучал тихо и хрипло. В нём больше не было торжества, только мольба. — Скажи хоть что-нибудь. Поговори со мной.

Но что тут можно было сказать? Что мы «победили», но потеряли право называться людьми? Что эта яма осталась не позади нас, а внутри нас, глубоко засев и продолжая пожирать нас изнутри?

Я пополз к стене, цепляясь за груду камней. Ногти ломались о камень, оставляя на нём красные полосы — мои или чужие, я уже не понимал.

Сальваторе полез следом за мной — быстро, уверенно. Через мгновение он уже был рядом.

— Они думали, что мы умрём, — прохрипел он, тяжело дыша. — Но мы выжили.

Его рука потянулась к моему плечу.

И в этот миг я не знал, что сделать — отшатнуться от него с отвращением… или прижаться к нему, потому что кроме него у меня никого не осталось.

Эта растерянность разрывала меня изнутри.

Я больше ни в чём не был уверен.

Я был опустошён.

Меньше, чем человек.

Пустая оболочка, продолжающая идти лишь на остатках дыхания.

Мы вместе выбрались на свет, щурясь. Позади нас по земле тянулись длинные, искривлённые тени — две фигуры, лишившиеся всего, чем когда-то были. Два призрака, вышедшие из могилы, которая их уничтожила. Следом за нами к свету поползли остальные.

Но когда свежий воздух коснулся моего лица, я почти пожалел, что мы вообще выбрались наружу.

Свобода не ощущалась спасением.

Она казалась насмешкой.

Мне хотелось почувствовать хоть что-нибудь.

Что угодно.

Лишь бы не эту бездонную пустоту, пожиравшую меня изнутри.

— Ещё одно испытание позади, — сказал Сальваторе. Его голос звучал увереннее, а грудь расправилась почти с гордостью. Он стоял прямо, словно победитель, словно человек, считавший, что выиграл.

А я…

Я чувствовал себя ничтожным.

Ссохшимся.

Как насекомое, съёжившееся в ожидании удара сапога.

Мы остановились перед стражниками. Их лица терялись в ярком свете сверху — всё вокруг было слишком ослепительным, чтобы различать детали. Для меня они сливались в одну уродливую ухмылку, отлитую в одной и той же форме жестокости.

— Смотрите! — рявкнул один из них, ткнув в нас пальцем, после чего расхохотался. — У нас есть выжившие! Эти ебаные уроды выжили!

Смех подхватили остальные.

Холодный.

Разносящийся эхом по каменному залу, словно медленно вытаскиваемый из ножен клинок.

Но я знал правду.

Мы не были выжившими.

Выжившие возвращаются целыми.

Мы стали чем-то другим.

Существами, рождёнными голодом и безумием.

И где-то глубоко внутри я уже понимал истину.

Самое страшное было ещё впереди.