ГЛАВА 15

САЛЬВАТОРЕ

Сон превратился в горячечный бред. Я то проваливался в него, то выныривал обратно. Желудок сводило от тяжести съеденного, а кислый привкус человеческой плоти до сих пор стоял у меня во рту.

Грохот железа вырвал меня из полусна.

Дверь камеры заскрежетала под натяжением цепей. Каждый удар отдавался у меня в голове так же резко, как треск ломающейся кости.

Я сел, судорожно втянув воздух. Мои руки всё ещё были покрыты засохшей кровью — кровью людей, которых я разорвал и съел. Кровь засохла и на лице, стянув кожу так, что при каждом движении корка трескалась.

И я ничего не чувствовал.

Ни вины.

Ни ужаса.

Ничего.

Лазарус кричал, молился, плакал, его рвало так сильно, что он сорвал горло до крови.

В этом и была разница между нами.

Стражники снова ударили дверью. От грохота задрожали стены, и с потолка посыпалась пыль.

— На ноги, бесполезные ублюдки, — рявкнул один из них. — Если, конечно, не хотите сгнить прямо здесь. Вас ждёт работа.

Их голоса были такими же, как всегда — жестокими, равнодушными, с усталым весельем людей, давно забывших, что такое милосердие. Я поймал себя на мысли, что уже не знаю, считают ли они нас людьми или мы давно стали частью гнили Дредхолда.

Воздух был тяжёлым, кислым и неподвижным. Каждый вдох отдавал запахом железа и разложения.

В другом конце камеры Лазарус сидел, сгорбившись в углу. Его лицо скрывала тень, а плечи были напряжены так, словно их стянули канатами. Когда он поднялся, то даже не посмотрел в мою сторону. Его взгляд так и остался прикован к полу.

— Эй, — сказал я, и мой голос прозвучал слишком громко в удушающей тишине. — Интересно, каким адом они накормят нас сегодня?

Я попытался сказать это как шутку.

Но он не ответил.

Не пошевелился.

Просто стоял неподвижно, как окружающий нас камень.

Что-то в его неподвижности тревожило меня. Между нами больше не было просто молчания. Между нами пролегла пропасть, которую вырыло то, что мы сделали.

Я тяжело сглотнул, но привкус пепла никуда не исчез.

— Можешь в это поверить? — снова заговорил я, и горький смешок сорвался с моих губ. — Уже три испытания позади. Осталось ещё три. Мы на полпути.

Он по-прежнему молчал.

Даже не взглянул на меня.

Будто я разговаривал не со своим другом, а с его трупом.

Я стиснул зубы и отвернулся. В ушах шумела кровь.

Ну и чёрт с ним.

Если он хочет утонуть в собственном молчании — пусть.

У меня не было времени на призраков.

Я не позволю Лазарусу или его мёртвому молчанию встать между мной и тем, чего я хочу. Тем, что станет моим.

Я стану Лордом Теней.

И когда это случится, эта яма, эти стражники и даже пустой взгляд Лазаруса больше не будут иметь никакого значения.

Нас снова привели в яму каннибалов — то самое место, где мы ели человеческую плоть.

Вонь ударила ещё сильнее, чем прежде. Смрад разложения смешивался с запахом железа и дыма, становясь таким густым, что им невозможно было дышать. У меня подкосились колени. Меня затошнило, горло судорожно сжалось, но желудок был пуст.

Повсюду лежали трупы. Их было больше, чем я помнил. Раздувшиеся, позеленевшие, лопнувшие от жары и скопившихся внутри газов. Животы вздулись, словно барабаны, готовые вот-вот лопнуть. Из рассечённых губ вываливались языки. Над телами роились такие густые тучи мух, что они почти закрывали свет, превращаясь в живую чёрную пелену, ползающую по коже и волосам.

С каждым шагом ноги вязли в пропитанной кровью земле. Я с усилием выдирал их из липкой грязи, и она с влажным чавканьем отпускала подошвы. Стражник толкнул меня вперёд, и я споткнулся.

— Что мы должны делать сегодня? — прохрипел я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Стражник ухмыльнулся. Его жёлтые зубы блеснули, а глаза сверкнули жестокостью. Он кивнул в сторону груды трупов.

— Приберите здесь, если не хотите пополнить их ряды. Выкопайте яму. Сожгите всё, что осталось.

Эти слова тяжёлым грузом осели у меня в груди. Я посмотрел на трупы, на перекошенные лица, обглоданные рёбра, останки людей, которых сам ел, и подумал лишь о том, насколько близок был к тому, чтобы лежать рядом с ними.

И тогда я это услышал.

Шёпот.

Сначала едва различимый, он медленно просачивался в самые тёмные уголки моего сознания.

Ты уже похоронил свой страх, Сальваторе.

Я застыл.

Ты сделал то, на что слабые были не способны. Ты выжил. Ты ел. Ты стал сильнее.

Северен.

Голос не был настоящим, но это не имело значения. Он звучал прямо у меня в голове — спокойно и уверенно.

Он будет тянуть тебя назад, — прошептал голос. Лазарус. Мальчишка, цепляющийся за жалость и стыд. Он умрёт, так и не отпустив своих призраков. А ты… ты создан для большего.

Что-то холодное разлилось по моим венам. Я задержал дыхание.

В углу лежали инструменты — ржавые железные лезвия, погнутые лопаты с расколотыми черенками, грубо выкованные кирки с истончёнными наконечниками. Это было не оружие, а лишь жалкие орудия труда.

Мы с Лазарусом схватили всё, что смогли найти. Остальные заключённые молча разбирали оставшиеся инструменты под непрерывное жужжание мух.

Работа была тяжёлой. Земля затвердела, как камень. Каждый удар лопаты отдавался болью в руке. Пот смывал грязь с моей кожи. Мухи облепляли открытые раны так же жадно, как и трупы.

Но меня изматывали не жара, не вонь и не мертвецы.

Меня разъедали их разговоры.

Их мелочная жестокость.

— Слышал, он сорвался и прикончил свою последнюю любовницу, — выплюнул один из стражников.

— Этого? — усмехнулся второй, кивнув в мою сторону. — Говорят, она сразу с двумя мужиками спала. Одного ей было мало.

Я так сильно сжал черенок лопаты, что занозы впились в ладони.

И тут прозвучал последний удар.

Тихий смешок.

— Слыхал, у него член слишком маленький, чтобы хоть одну бабу удовлетворить. Наверное, поэтому она и ноги перед двумя раздвигала.

Перед глазами всё вспыхнуло красным.

Лопата выпала из моих рук.

Я сорвался с места раньше, чем этот ублюдок успел моргнуть. Схватил его за тунику и с такой силой швырнул на каменный пол, что треск удара отозвался у меня в зубах.

В следующий миг я уже сидел на нём верхом.

Мои кулаки обрушивались один за другим.

Каждый удар рвал кожу, разбрызгивая кровь и слюну.

Он стонал подо мной.

А я не мог остановиться.

Чьи-то руки вцепились в меня.

Послышались крики.

Но ярость заглушила всё.

Я бил каждого, кто попадался под руку, отбрасывая людей в стороны, словно они ничего не весили.

Плечо, когда-то обожжённое раскалённым клеймом, пронзила боль.

Но она только сильнее распалила меня.

Я хотел разбить ему лицо так, чтобы в нём не осталось ничего человеческого.

— Сальваторе! Хватит!

Лазарус врезался в меня, его крик прорвался сквозь кровавую пелену. Он толкнул меня в грудь. Его глаза были широко раскрыты — в них смешались ужас и жалость.

Стражники окружили меня, подняв дубинки.

Удары посыпались один за другим.

По рёбрам.

По плечу.

По голове.

С каждым ударом мир вокруг становился всё темнее.

Когда я рухнул на колени, они уже стояли вокруг меня.

Я тяжело дышал.

Во рту ощущался тёплый вкус крови.

— Отведите его к целителю, — равнодушно сказал один из стражников. — Северену нужны участники Испытаний живыми, а не мёртвыми. Отведите его в лазарет.

Стоило мне увидеть Амару, как внутри что-то надломилось.

— Сальваторе!

Она подбежала ко мне и обняла за шею с той же поспешностью, что и в детстве, когда её прикосновения были единственным доказательством того, что я не один в этом мире.

Её тепло. Её запах.

Они отбросили меня назад, в прошлое. К тем вечерам, когда она прикладывала растёртые травы к моим синякам, когда её руки собирали меня заново одним лишь терпением. На одно короткое мгновение я почти поверил, что ещё не стал тем, кем являюсь теперь.

— Что случилось? — спросила она, уже потянувшись за глиняной банкой с мазью. Её пальцы двигались уверенно, а взгляд был полон тревоги.

— Я подрался, — хрипло ответил я. — Стражники начали надо мной издеваться.

— Нельзя позволять им задевать тебя, — твёрдо сказала она, нанося мазь сначала мне на щёку, потом на плечо. Жжение было сильным, но рядом с ней переносилось легче. — Они только этим и живут. Им хочется вывести тебя из себя и увидеть, как ты сломаешься.

Я отвёл взгляд, стиснув челюсти.

— Ты не знаешь, что я сделал, Амара.

Она смочила тряпицу в воде, отжала её и приложила к содранной коже на моём плече. Её руки не дрогнули.

— Я помню мальчика, который тайком приносил еду из дома знати, чтобы Лазарус не голодал. Вот кого я знаю.

У меня из груди вырвался глухой стон.

— Почему ты всегда вспоминаешь о нём? Каждый проклятый раз… кто-нибудь обязательно заводит разговор о Лазарусе.

Её взгляд смягчился, но голос остался твёрдым.

— Потому что я люблю Лазаруса. Он — любовь всей моей жизни и твой лучший друг.

Эти слова полоснули меня.

Что-то внутри разорвалось.

Грубо.

Бесповоротно.

— Почему он? — прохрипел я. — Почему ты не выбрала меня? Почему предпочла бедняка мне? Я мог подарить тебе весь мир.

Я наклонился ближе, так близко, что видел, как дрожит её дыхание.

— Если бы ты выбрала меня, — тихо сказал я, и в моём голосе смешались злость и отчаяние, — тебе больше никогда не пришлось бы зашивать чужие раны или отмывать кровь со своих рук. Никакого целительства. Никакой заботы о сломленных.

Я почти видел эту жизнь.

Ту жизнь, которую мог ей дать.

— У тебя было бы золото, Амара. Собственное поместье. Слуги. Безопасность. Всё, чего ты заслуживаешь.

Я сжал челюсти.

— Ты могла бы жить без забот, — сказал я уже почти шёпотом. — Если бы только выбрала меня.

— Мы с тобой, — тихо ответила она, продолжая осторожно обрабатывать мои раны, — родились в разных мирах. И ты… ты не умеешь любить, Сальваторе. Ты пытаешься обладать. Лазарус увидел меня такой, какая я есть. Он никогда не хотел сделать меня своей. Он просто хотел быть рядом.

Её слова были словно ножи.

Её прикосновения — словно огонь.

— Я всегда был к тебе неравнодушен, Амара, — признался я. Моя рука сама потянулась к ней. Пальцы коснулись её запястья и задержались чуть дольше, чем следовало. — Я люблю тебя сильнее, чем когда-либо сможет Лазарус. И могу дать тебе то, чего он никогда не даст.

В её глазах промелькнуло что-то между жалостью и отвращением. Но она продолжала обрабатывать мои раны с той же невыносимой нежностью, с той же заботой, которая когда-то спасала меня.

От этого становилось только больнее.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — прошептала она. — Тебе больно. Ты зол. Сейчас ты не похож на самого себя.

Но я был собой.

Впервые я ясно увидел, кем становлюсь. Тем, кого создали желание, боль и всё то, чего она никогда мне не даст.

В комнате воцарилась тишина.

Даже редкие капли, падавшие с потолка, будто перестали звучать.

Весь мир сузился до пространства между её пульсом и моим.

— Никогда ещё я не был настолько собой, — хрипло сказал я, крепче сжимая её запястье. Её кожа была тёплой под моими пальцами, а моё сердце колотилось так, словно билось вместе с её.

На одно короткое мгновение я снова увидел того мальчишку, которым когда-то был. Того, кто босиком бегал по полям рядом с Лазарусом, пока позади звенел смех Амары. Тогда у нас не было ничего, кроме обгоревшей на солнце кожи, украденного хлеба и глупой веры в то, что дружба переживёт всё.

Я хотел снова стать тем мальчиком.

Хотя бы ненадолго.

Хотя бы настолько, чтобы это что-то изменило.

Её губы дрогнули.

— Сальваторе…

Я наклонился к ней.

Она отвернула лицо.

— Нет, — сказала она, и её голос рассёк тишину. — Ты не умеешь любить, Сальваторе. Ты причиняешь боль. Ты разрушаешь. Именно поэтому ты оказался с Хеленой.

Её слова обожгли меня.

Мои пальцы сильнее сжали её запястье.

— Сальваторе… не надо, — предупредила она. Теперь её дыхание стало неровным.

Но я всё равно приблизился.

Воздух пах камнем и солью.

Мои губы коснулись её щеки.

Потом шеи.

Её кожа была мягкой.

Я вспомнил те ночи, когда она собирала меня по кускам после побоев отца.

— Перестань, — сказала она, пытаясь вырваться. — Я никогда не была твоей.

— Ты моя, — прорычал я. — Ты всегда должна была быть моей.

Её ладонь с силой ударила меня по лицу.

Звук пощёчины раскатился по комнате, отражаясь от стен, и вернулся глухим, чужим, словно даже Дредхолд вздрогнул.

На одно мгновение всё застыло.

Весь мир сузился до её дыхания и жгучей боли на моей щеке.

Даже воздух будто замер в ожидании.

Казалось, Дредхолд сжимается вокруг нас. Каменные стены словно сомкнулись, как рёбра, запирающие сердце.

Она попыталась убежать, но я схватил её.

Моя рука грубо, отчаянно, непростительно сомкнулась на её предплечье. Под моими пальцами затрещала ткань туники. Она резко ахнула. Наши взгляды встретились. В её глазах смешались страх и непокорность, и в этот миг я почувствовал, что тот мальчик, которым я когда-то был, исчез окончательно.

Наступившая тишина не была покоем. Она была наказанием.

Дредхолд глухо застонал, словно сам камень понимал, что я только что сделал.

Всё, кем я когда-то был — другом, союзником, сыном, — исчезло.

Теперь в лазарете стоял кто-то другой.

Злодей, выкованный голодом, болью и отвержением.

Дверь с грохотом распахнулась, железо пронзительно заскрежетало о камень.

Лазарус ввалился внутрь, которого почти волоком втащили стражники. Его щека была рассечена, кровь пропитала разорванную тунику, дыхание было тяжёлым и прерывистым. Он выглядел сломленным, пока не увидел меня.

Не увидел нас.

Я всё ещё держал Амару.

Её туника была разорвана.

Её тело дрожало под моей хваткой.

Лазарус замер.

Его взгляд впился в нас.

Тишина натянулась, как струна.

— Ты, блядь, сделал ей больно? — Его голос был ледяным, тяжёлым и острым. Жилы на его шее вздулись, всё тело дрожало от ярости. — Ты, блядь, сделал ей больно?

Я открыл рот.

Но было уже поздно.

Он ударил.

Мир перевернулся.

Мой затылок с силой ударился о каменный пол.

Его кулаки обрушились на меня один за другим.

Каждый удар отдавался в костях, словно раскалывал их.

— Я сражался за тебя! — проревел он, захлёбываясь яростью и горем. — Я истекал кровью ради тебя! Ради твоей чести! И вот кто ты теперь?! Вот во что ты превратился?!

Он бил без остановки.

Каждый удар рвал кожу.

Каждый удар выбивал из меня остатки рассудка.

Я бросился в ответ.

Схватил его.

Потянул вниз.

Мы вместе рухнули на залитый нашей кровью каменный пол.

Вокруг слышались только хрипы, ругань, тяжёлое дыхание и глухие удары.

— Я убью тебя! — закричал он.

— Так убей! — выплюнул я. — Давай!

Мы больше не разговаривали.

Не думали.

Осталось только насилие.

Кровь брызгала на стены, размазываясь по камню.

Амара кричала.

Стражники что-то орали.

Но я больше ничего не слышал.

Только рёв самого Дредхолда.

Тюрьма жила и дышала вокруг нас. Камень гудел под ногами, стены словно сдвигались ближе, впитывая нашу ярость, как пир.

Чьи-то руки схватили нас за плечи. Дубинки обрушились одна за другой. Белая, обжигающая боль вспыхнула по всему телу. Но мы продолжали рваться друг к другу, царапаться и отбиваться, сцепившись на полу так, что уже невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой.

В тот миг мы были одинаковыми — братьями, врагами, чудовищами.

— Почему любят тебя… а не меня? — прошипел я, и кровь влажно пузырилась у меня на губах.

Он замер.

Его кулаки повисли в воздухе.

Я увидел, как Амара схватила его за руку. Увидел мольбу в её глазах. Увидел, как крепко она держится за него.

— Перестань! — крикнула она, срывая голос. — Пожалуйста, Лазарус. Он того не стоит!

Эти слова ударили меня.

Он того не стоит.

Стражники оттащили нас друг от друга. Рука пульсировала от боли там, где меня держали. Болели рёбра. Но всё это уже не имело значения.

Потому что Амара смотрела на него так, как никто никогда не смотрел на меня.

И тогда я понял.

Меня никогда не будут любить так, как любят его.

Ни она.

Никто.

Тогда я сделал выбор.

Я не произнёс его вслух.

Я похоронил его глубоко внутри, где услышать могли только камень и тьма.

Если меня не могут любить, я отниму любовь у них.

Я оставлю после себя ту же пустоту, что живёт во мне. И они узнают, что значит быть пустыми.

Эти мысли становились всё сильнее.

Я чувствовал, как они проникают в воздух.

В камень.

В меня.

Что-то внутри моей груди медленно и безвозвратно треснуло.

Боль не исчезла.

Она стала другой.

Холоднее.

Жестче.

И в этой тишине я почувствовал, как яд начинает распространяться.

Так начиналось моё превращение.