ГЛАВА 13

САЛЬВАТОРЕ

Смрад вырвал меня из сна ещё до того, как сандалия стражника ударила по железной двери. Звук прорезал темноту, словно лезвие, скользнувшее по камню. Где-то дальше по коридору кто-то закричал — хрипло, надрывно. Так было всегда. Потом послышалось волочение, глухой скрежет тела, которое тащили к погребальным кострам, — ещё один труп для горы мертвецов.

Моя спина словно приросла к холодному каменному полу. Ни подстилки. Ни соломы. Только скользкий слой старой крови и обгоревшей плоти. Каждый вдох снова разрывал кожу на спине. Целитель, к которому меня привели вчера, — старик с дрожащими руками и почти ослепшими глазами — сделал всё, что мог. А мог он немногое. Он бормотал себе под нос молитвы, намазал ожоги какой-то зловонной мазью и велел мне поспать, если получится. Помню, тогда я подумал, что уже не проснусь. Возможно, ещё и не проснулся.

Запах масла всё ещё преследовал меня. Я чувствовал его — прогорклый, кислый, глубоко въевшийся в раны. Под ним моя плоть буквально сварилась. Я чувствовал, как огонь медленно ползёт по моей спине, пожирая меня дюйм за дюймом. Тогда я решил, что это конец, что боги решили: спасать меня не стоит.

Потом появились змеи.

Боги.

Эти ебаные змеи.

Они выползли из теней — сотни чёрных, скользких змей, чешуя которых поблёскивала в тусклом свете. Они ползли по камням, по моим ногам, груди, взбирались к самому горлу. Я чувствовал их тяжесть, ощущал, как раздвоенные языки касаются моей кожи, как клыки впиваются в плоть. Боль была невыносимой, словно огонь ожил и научился ползать.

Но никаких ран не было.

Ни яда.

Ни крови.

Ничего настоящего.

Только боль.

Во время Испытания нас с Лазарусом сковали одной цепью. Шея к шее. Запястье к запястью. Я даже не мог пошевелиться, чтобы сбросить их с себя. Не мог закричать — горло было обожжено, лёгкие забиты дымом. Я едва дышал. Я думал, что умираю. Я хотел умереть.

Потом появился огонь.

Я не знаю, как он это сделал. Я так и не увидел. В одно мгновение змеи были рядом — извивались, шептали, шипели наши имена, — а в следующее уже горели. Волна жара снова накрыла нас, сжигая наваждение и оставляя после себя лишь запах дыма и пепла. Когда всё закончилось, я всё ещё был жив.

Едва.

И только благодаря Лазарусу.

Что бы ни делал со мной отец — его кулаки, плети, бесконечные уроки боли, — ничто не могло подготовить меня к этому. Дредхолд не просто пытал. Он изучал тебя. Узнавал, что именно тебя ломает, а потом заставлял переживать это снова и снова.

Резкий металлический грохот вырвал меня из воспоминаний. Железная дверь с силой распахнулась, стены задрожали, а с потолка посыпались пыль и пепел.

— На ноги, грязные ублюдки, — рявкнул стражник.

Я не пошевелился.

Не смог.

Даже малейшее движение ощущалось так, словно с меня заживо сдирали кожу.

Он схватил меня за руку и рывком поднял на ноги. Перед глазами всё поплыло, боль вспыхнула ослепительной белизной.

— Рабочая смена, — прорычал он. — Испытания начнутся только в полночь. До этого у тебя ещё будет время истечь кровью в другом месте.

Я промолчал.

Его хватка усилилась.

Кости в моей руке затрещали.

— Ты что, не слышал, что я сказал?

Я повернул голову, и мой голос прозвучал тихо и хрипло.

— Я тебе не ебаный вьючный осёл.

Он замер.

Его рука потянулась к клейму, висевшему на поясе. Кончик всё ещё светился после чужой плоти.

Раскалённый прут опустился мне на плечо с треском, расколовшим воздух.

Боль взорвалась внутри меня — ослепительная, всепоглощающая.

Камеру наполнил запах моей собственной горелой кожи — резкий, с привкусом железа и палёного жира.

Но я не закричал.

Я не собирался дарить ему это удовольствие.

— Думаешь, стал воином только потому, что выполз после одного ебаного Испытания? — выплюнул он. — Посмотрим, надолго ли тебе хватит этого языка.

Я поднял голову, тяжело дыша.

Через камеру я увидел Лазаруса.

Он лежал лицом вниз на каменном полу, а сандалия стражника упиралась ему в спину. Над ним возвышался другой надзиратель, смеясь, пока снова и снова бил Лазаруса кулаком по рёбрам. Глухие удары и сбившееся дыхание сливались в болезненный ритм.

Дредхолду не нужны были причины.

Боль была их религией.

А жестокость — их ебаной молитвой.

Один из стражников присел рядом с Лазарусом, растянув губы в ухмылке, обнажившей гнилые зубы. Лазарус так сильно стиснул челюсти, что я услышал скрежет его зубов.

— Ну надо же, — усмехнулся стражник. — Похоже, целительница неплохо тебя подлатала. Жаль только, что с ней может случиться, когда тебя не будет рядом. Может, я заберу её себе. Покажу ей, что такое настоящий трах.

Лазарус бросился на него, словно зверь, сорвавшийся с цепи.

— Только тронь её, и я вырву тебе ебаные глаза зубами!

Я едва успел схватить его, когда он рванулся вперёд. Плечо горело после удара клеймом, но я крепко удержал его и оттащил назад.

— Какого хуя происходит? — процедил я сквозь зубы. — Какая ещё целительница?

Он не ответил.

— Лазарус! — рявкнул я, встряхнув его. — Какая, блядь, целительница?

Он замешкался, потом опустил взгляд.

— Амара, — прошептал он, словно само её имя могло причинить боль.

Это слово ударило меня прямо в сердце.

— Она здесь? — мой голос сорвался. — Она действительно здесь?

— Они забрали её, когда схватили нас, — пробормотал он, бросив взгляд на стражников, будто тайна всё ещё могла её защитить. — Я не знал, как тебе сказать.

Я толкнул его, чувствуя, как внутри закипает ярость.

— Ты даже не подумал мне сказать? Ты скрывал это от меня?

Стражники уже ухмылялись — широко, зло, словно падальщики, питающиеся нашими чувствами.

— Сальваторе, я не думал, что это имеет значение, — огрызнулся Лазарус, толкнув меня в ответ. — После вчерашнего Испытания я был не в себе. Когда я снова увидел её, то даже не понял, настоящая она или нет. И до сих пор не уверен.

— Может, для тебя она любимая женщина, — холодно сказал я, — но для меня она тоже друг. Северен дёргает за ниточки, как кукловод, — подсовывает нам разных целителей, разное утешение, разные пытки. — Я сделал шаг ближе, и цепи между нами звякнули. — Неужели ты не понимаешь? Он пытается нас рассорить.

Лазарус сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели.

— Ты вообще слышишь себя? Северен выбирает любимчиков? Да ты, блядь, с ума сошёл.

— Тогда объясни мне вот что, — прорычал я. — Почему, блядь, к тебе отправили Амару, а меня бросили к какому-то умирающему старику, который даже не мог удержать руки? Тебе досталась она — опытная целительница, которая дорога мне не меньше, чем тебе.

Наступившая тишина была тяжелее цепей, сковывавших нас. Стражники наблюдали, ожидая, когда один из нас сорвётся, чтобы насладиться этим зрелищем.

Среди запаха горелой плоти, эха криков и звука нашего собственного дыхания я понял, чего на самом деле добивается Северен. Он хотел не просто испытать наши тела. Он хотел отравить всё, что ещё осталось от нашего братства.

Мои кулаки сжались.

Дыхание стало обжигающим.

Меня отделял всего один удар сердца от того, чтобы врезать Лазарусу кулаком в лицо.

Но прежде чем я успел это сделать, стражник схватил меня за запястья и вывернул их так, что руки пронзила острая боль. Из лёгких будто выбило весь воздух. Ревность, предательство, ярость — всё обрушилось на меня одной сокрушительной волной.

— Она здесь, чтобы использовать её против нас! — прорычал я, вырываясь из хватки ублюдка. — Неужели ты этого не понимаешь? Они хотят нас разделить. Хотят, чтобы мы дрались друг с другом. Если мы не будем держаться вместе, нам конец в этой ебаной дыре!

— Прибереги этот спектакль для Испытаний, — усмехнулся удерживавший меня червь. — Пошёл.

Нас выволокли из камеры, словно мешки с мясом, и погнали по коридору. Факелы разбрасывали искры, а их свет вырезал тени на лицах, измождённых голодом и болью. Вдоль стен лежали тела — одни едва дышали, другие уже не двигались. Кровь стекала в трещины камня, будто была частью самого здания. Воздух густел от мух, и их непрерывное жужжание превращалось в сплошной белый шум.

Я наступил на что-то мягкое и опустил взгляд.

Тело.

Глазницы были выедены, а во рту копошились личинки.

Меня чуть не вырвало.

К горлу подступила горячая желчь.

— Уберите это, — приказал червь. — Оба.

Я посмотрел на труп у своих ног, представляя человека, который назвал меня вьючным ослом, представляя, как голыми руками вырываю ему глотку. Вместо этого я заставил себя спокойно спросить:

— Что нам с ними делать?

Улыбка стражника стала шире — медленная, довольная улыбка человека, давно забывшего, что такое милосердие.

— Видите тех, что сохнут на стене? — Он кивнул в сторону тел, висевших, словно туши на бойне. — Подвесьте свежих рядом с ними. Чтобы всё выглядело как положено.

К нашим ногам со звоном упали железные крюки — острые, покрытые ржавчиной. Один, скребнув по камню, остановился в нескольких дюймах от моей ноги, словно предупреждение.

Это была не тюрьма.

Это было кладбище, которое так и не научилось переставать пожирать мёртвых.

Весь остаток дня мы с Лазарусом не разговаривали.

Нам больше нечего было сказать.

Мы работали бок о бок, скованные одной цепью за запястья, но между нами словно лежали многие мили. Ни слов. Ни взглядов. Только бесконечный ритм нашего наказания.

Работа была простой.

И жестокой.

Отскребать камни, покрытые засохшей кровью.

Поднимать тела, остывшие за ночь.

Подвешивать их за рёбра, пока железные крюки разрывали плоть, словно перезревший плод.

Позади меня что-то сорвалось.

Тело.

Оно упало.

Глухой удар о камень эхом прокатился по коридору, словно захлопнулась дверь.

Я вздрогнул прежде, чем успел себя остановить.

И возненавидел себя за то, что всё ещё способен вздрагивать.

Я убеждал себя, что худшее уже позади. Что Испытания выжгли из меня всё, что ещё могло чувствовать. Но правда была проще: смрад, жара и повсюду ползущая гниль постепенно проникали внутрь. Они обдирали тебя до тех пор, пока ты не начинал слышать, как собственное сердце шепчет: «Уходи».

Когда я вытер лицо, кровь размазалась от щеки до челюсти. Я не знал, чья она — моя, Лазаруса или мертвецов.

Это уже не имело значения.

Ничто больше не имело значения.

Стражники выкрикивали приказы, и их голоса скрежетали, словно кремень о сталь.

Мух становилось всё больше, и они чёрным роем кружили вокруг факелов.

В трещинах между камнями кишели личинки, прекрасно чувствовавшие себя там, где никогда не появлялся солнечный свет.

И всё же мы продолжали работать.

К наступлению ночи кожа на моих ладонях была содрана до мяса. Она слезала от ладоней до костяшек, оставляя красную, блестящую плоть. Желудок сводило так сильно, что меня вот-вот должно было вырвать желчью и пылью. Каждый вдох отдавал гнилью. Каждый звук был криком, давно потерявшим своего источника.

Здесь не было отдыха.

Не было сна.

Не было милосердия.

Только ожидание.

Потому что где-то за этими стенами всё ближе подбиралась полночь.

А вместе с ней — следующее ебаное Испытание.

Колокол ударил.

Один раз.

Второй.

Каждый удар прокатывался по Дредхолду, словно раскаты грома, проходящие сквозь кости самой земли. С потолка сыпалась пыль, вспыхивая в свете факелов.

Никто не двигался. Все заключённые замерли на месте, будто один только этот звук мог вырвать их души из тел. В Испытаниях Лордов Тени нас осталось пятьдесят пять.

В нескольких шагах от меня стоял Лазарус со связанными запястьями. Половину его лица скрывал свет факела. С самого утра мы не сказали друг другу ни слова.

Теперь, глядя на него, я видел только расстояние между нами, словно это проклятое место постепенно отнимало его у меня.

— Построиться! — рявкнул стражник.

Цепи зазвенели, когда люди, пошатываясь, заняли свои места. Коридор пропах смолой и ржавчиной, густой дым стелился, словно туман. Факелы шипели, озаряя влажные стены дрожащим светом.

Другой стражник ударил древком копья о каменный пол.

— На колени.

Мы подчинились. Звук металла о камень волной прокатился вдоль строя. Воздух застыл, тяжёлый, натянутый между ударами сердца и тишиной.

И тогда раздался голос.

На этот раз не шёпот, а нечто более глубокое — низкое, размеренное, нечестивое. Он не отдавался эхом. Он вибрировал в стенах, проходил сквозь каждого человека, стоявшего на коленях.

— Эта ночь, — произнёс голос, спокойный, как неподвижная вода, — станет Испытанием Отражения.

Стражники напряглись и склонили головы, словно тростник под порывом ветра.

Я знал этот голос.

Его знали все.

Северен.

— Каждый из вас, — продолжил он, — предстанет передо мной, и я увижу всё, что гниёт под вашей плотью. Ваши грехи. Ваши желания. Ваши страхи. Правду, которую вы скрываете даже от самих себя.

Бронзовая дверь в конце коридора с протяжным скрипом открылась. Из неё хлынул холодный воздух, густо пропитанный запахом благовоний и цветов, слишком долго пролежавших на могиле. Символы, вырезанные на двери, светились, пульсируя, словно вены под кожей.

— Ваши тела выдержали испытание, — сказал Северен. — Теперь на колени встанет ваш разум.

Стражник поднял факел.

— Сальваторе Лориан, — выкрикнул он.

Вот же, блядь.

Конечно.

Первым они выбрали именно меня.

Цепь на моих запястьях резко натянулась. Я не посмотрел на Лазаруса.

Не смог.

Потому что тогда я вспомнил бы, каково это — всё ещё иметь брата в этом аду.

Бронзовая дверь со скрипом открылась. Воздух, хлынувший изнутри, дрожал, густой от теней и золотистого света, пропитанный приторным запахом гниющих благовоний. Пока меня тащили вперёд, следом раздался смех Северена — тихий, понимающий, беспощадный.

— Сальваторе Лориан, — протянул он, и его голос выполз из темноты. — Должен признать, я очень долго ждал возможности заполучить тебя наедине. Чтобы… побеседовать.

— Хватит пиздеть, Северен. Начинай своё ебаное Испытание, — выплюнул я.

В ответ раздался тихий смешок — низкий, снисходительный, словно змея выпустила струю дыма.

— Не терпится впустить меня к себе в голову. Вижу, сегодня вы с Лазарусом отдалились друг от друга. Твой так называемый брат.

— Это всё из-за тебя.

— Из-за меня? — Его голос кружил вокруг меня, заполняя собой всё пространство. — И почему же?

— Я тебе не доверяю, — прошипел я. — Я чувствую это костями — ты хочешь уничтожить нас. Наше братство. Нашу связь с Амарой. Ты отравляешь наши мысли, настраивая нас друг против друга. Моя душа знает, что мы уже встречались раньше. Но запомни, Северен: мы с Лазарусом пройдём эти Испытания, а потом уничтожим тебя.

— Какие смелые слова, Сальваторе.

По камере пробежала дрожь. Пламя факелов склонилось, словно сам воздух преклонился перед ним. Затем он вышел из дыма — в чёрно-бронзовых одеждах, с глазами, сиявшими, как расплавленное золото. Его улыбка была терпеливой, древней и жестокой.

Северен медленно обошёл меня. Каждый его шаг отзывался шорохом сандалии по камню, каждое дыхание словно полосовало мне спину.

— Я знаю о тебе всё, — тихо сказал он.

— Я наблюдал за тобой с тех самых пор, как ты был сломленным маленьким принцем… окружённым золотом, но умирающим от недостатка любви. Вокруг тебя всегда были слуги, готовые кланяться и прислуживать, но отец замечал тебя только тогда, когда хотел причинить тебе боль.

Его улыбка растянулась ещё шире, словно вновь открывшаяся рана.

— Ты выпрашивал его любовь, как нищий выпрашивает еду на пиру. Ползал по каменному полу с кожей, разодранной его плетью, с сорванным горлом после молитв человеку, который видел в твоих глазах только позор.

Воздух стал густым от его слов, пока не начал заполнять мои лёгкие, словно дым.

Он наклонился ближе. Его улыбка уже не была человеческой — лишь злоба, натянутая на кости.

— Твой отец запер тебя во дворце тишины. Он никогда не обнимал тебя. Никогда не хвалил. Он прикасался к тебе только для того, чтобы причинить боль. А ты, — его голос затянулся вокруг меня ещё туже, — всё равно выпрашивал его одобрение. Как собака. Сломленная, истекающая кровью, отчаянно ждущая ласки, которой так и не дождалась.

Мои пальцы дрогнули.

Челюсти сжались.

Но его голос проникал всё глубже — сквозь плоть, сквозь мысли, просачиваясь в трещины моего сознания, словно яд.

— Он никогда не выставлял тебя напоказ. Никогда не называл своим сыном. Ты был его позором. Его разочарованием. Его постыдной тайной.

Он остановился передо мной, поднял палец и прижал его к моей груди.

— И с тех пор ты тратишь каждый свой вдох, пытаясь доказать ему, что он ошибался. Пытаясь превратить боль в цель.

Его глаза вспыхнули ещё ярче.

— Пытаясь стать мужчиной.

Он наклонился так близко, что его дыхание коснулось моей кожи.

— Но ты никогда не станешь никем, кроме того, кем он тебя сделал.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — прорычал я, хотя мой голос дрогнул.

Северен улыбнулся.

Эта жуткая улыбка с растянутыми губами — созданная, чтобы внушать страх, созданная, чтобы рвать на части. Она растянулась дальше, чем это было возможно для человеческого лица.

— Ох, Сальваторе, — почти ласково произнёс он. — Твой отец возненавидел тебя с того самого момента, как ты появился на свет. Твоя бедная мать умерла, рожая тебя, и он так и не смог тебя за это простить. Каждый раз, когда он смотрел на тебя, он видел её смерть. Поэтому он сделал смыслом своей жизни превратить твою жизнь в такое же мучение, какой оказалась её.

Голос его звучал мягко, почти сочувственно, но слова причиняли боль.

— Заткнись, — огрызнулся я, и голос предательски сорвался.

Но он не остановился.

— Нет, Сальваторе, — прошептал он. — Давай наконец говорить начистоту.

Он присел так, что его тень полностью накрыла мою. Запах пепла, дыма и сырой могильной земли проник мне в лёгкие.

— Твой отец избивал тебя, чтобы напоминать самому себе, что власть всё ещё принадлежит ему. Ты плакал не из-за боли. Ты плакал потому, что хотел, чтобы он остановился. Хотел, чтобы он полюбил тебя.

Он коснулся пальцем моей челюсти.

— Скажи… ты ведь когда-нибудь представлял, что он смягчится? Назовёт тебя сыном?

Свет факелов стал синим, а стены камеры словно начали сжиматься с каждым вдохом. В осколках бронзы снова проступили воспоминания: двор в Угарите, стены из песчаника, свист плети. Слуги, отводящие глаза. Голос мальчика, умоляющего прекратить.

— Прекрати, — выдохнул я.

Воспоминаний становилось всё больше.

Рука моего отца.

Портрет матери.

Я на коленях.

— Прекрати.

Глаза Северена вспыхнули, словно раскалённые угли.

— Ты умолял его не называть тебя слабым. Но сам боялся, что он прав.

Плеть снова опустилась, и я почувствовал её — старая плоть вновь разошлась, а по спине потекла кровь, которой не существовало.

— ПРЕКРАТИ! — взревел я.

Он поднял руку, и осколки взмыли в воздух, закружившись в медленном сверкающем вихре. В каждом из них снова появилось лицо моего отца — глаза, полные презрения, губы, произносящие обвинение.

— Ты убил любовь всей моей жизни, — прошипело видение. — Ты убил свою мать. Ты отнял её у меня.

Что-то внутри моей груди разорвалось.

— Я не хотел этого, — прошептал я. — Она умерла, рожая меня. Разве это моя вина? Если бы я знал, я бы поменялся с ней местами. Лучше бы я вообще не рождался. Лучше бы я хотя бы знал её.

Осколки продолжали висеть вокруг нас, отражая свет факелов, словно застывшие в воздухе капли крови. Пульс грохотал у меня в ушах.

— А что, если я назову тебе её имя? — мягко спросил Северен.

У меня сжалось горло.

— И что ты потребуешь взамен?

Его улыбка стала ещё шире, а уголки губ снова растянулись этим нечеловеческим образом, который я уже ненавидел.

— Это решать мне, — сказал он. — Когда я сочту нужным. Но сейчас… — он подошёл ближе, и его тень накрыла мою, — сегодня я достаточно великодушен, чтобы назвать тебе её имя.

Он поднял руку.

Осколки вспыхнули, засветившись изнутри, а воздух задрожал, словно раскалённый камень. Медленно они повернулись ко мне, и их поверхность ожила.

В мерцающей бронзе возникло лицо женщины — тёмные волосы, переплетённые золотыми нитями, глаза цвета глубокого моря, того самого проклятого цвета, который я каждый день видел в собственном отражении.

От одного взгляда на неё меня пронзили узнавание и боль.

— Моя мать… — слова сорвались с моих губ, словно молитва.

— Её звали, — почти благоговейно произнёс Северен, — Марианна.

Это имя раскололо что-то внутри меня.

За всю свою жизнь я ни разу не слышал, чтобы его произносили вслух.

— Марианна, — продолжил он, — была женщиной, в которой сочетались благородство и огонь. Красивой. Незабываемой.

— Такое чувство, — хрипло сказал я, — будто ты знал её лично.

Улыбка Северена не исчезла.

— Скажи мне, Сальваторе, — произнёс он, словно вовсе не услышал моего вопроса, — свою мать ты убил… а что насчёт отца?

— Мой отец уже мёртв, — прохрипел я. — Я никогда не убивал его, как бы сильно этого ни хотел. Несмотря на всю боль и страдания, которые он мне причинил… его жизнь отнял кто-то другой.

Северен слегка наклонил голову, его глаза сузились, как у хищника в свете факелов.

— Но разве где-то глубоко внутри тебя это не радует? Хоть немного? Осознание того, что его больше нет? Больше не будет плети. Больше не будет унижений. Больше не будет голоса, напоминающего тебе, что ты никогда не был достаточно хорош.

— И какой мне смысл радоваться этому, — огрызнулся я, — если я гнию в твоей проклятой тюрьме, пока не пройду твои Испытания Лордов Тени?

Он тихо усмехнулся, и этот смех поплыл по воздуху, словно дым.

— Именно… моя тюрьма. Мои Испытания. В конце концов, ты сам добровольно вошёл в мою пасть, не так ли? Но давай поговорим о чём-нибудь более приятном. О причине, по которой ты оказался здесь.

Факелы потускнели.

Воздух стал холоднее.

Рука Северена скользнула сквозь дым, и зеркала снова ожили. Их бронзовая поверхность пошла рябью, словно потревоженная вода.

— Ты оказался здесь, — сказал он, — из-за Хелены. Из-за своей любовницы, которую ты убил вместе с двумя её ёбарями.

Изображения в зеркалах стали чётче.

В моих руках дрожал кинжал. Его лезвие было мокрым и словно всё ещё пульсировало, будто помнило сердца, которые только что остановило.

У моих ног лежала Хелена.

Её светлые волосы веером рассыпались по кровати, словно корона из чернил. Горло было рассечено раной, которой не должно быть у живого человека. Губы посинели. Под её телом густой лужей растекалась кровь.

Рядом лежали двое мужчин, которых она привела в свой дом.

В свою постель.

Их кровь смешалась с её кровью.

Один захлёбывался, пока смерть медленно забирала его, широко распахнув стекленеющие глаза.

Другой ещё дёргался.

Конечности судорожно вздрагивали.

Он хватал ртом воздух.

Умирал.

Я смотрел.

Я ждал.

Я позволил им страдать.

— Она была шлюхой, — прохрипел я, глядя на руины того, что когда-то было моим миром. — Пока я сражался на залитой кровью войне, она впускала их в себя. Она предала меня. Она заслужила ту смерть, которую я ей подарил.

В видении кинжал выскользнул из моей руки и со звоном упал на каменный пол.

Этот звук эхом разнёсся по комнате, словно признание, которое уже невозможно забрать назад.

Тень Северена растянулась по полу, поглощая её тень.

Поглощая мою.

— Ты убил их не потому, что они тебя предали. Ты убил их потому, что она выбрала их, а не тебя. Потому что не смог смириться с тем, что оказался не на первом месте. Потому что увидел, как они прикасаются к тому, что считал своим.

Пульс грохотал у меня в ушах.

— Она была моей, — прошипел я. — И я ни капли не жалею о том, что сделал.

— Теперь ты понимаешь? — почти ласково прошептал Северен. — Тебя никогда не будут любить без насилия. Никогда не будут видеть без крови.

Он медленно шагнул ближе. Свет факелов скользнул по складкам его чёрного плаща.

— А Лазарус? Твой лучший друг. Твой брат. Он отвернётся от тебя в ту же секунду, как узнает правду о том, что ты с ним сделал. В ту же секунду, как увидит, кто ты на самом деле.

Паника вспыхнула у меня в груди. Я покачал головой, стиснув зубы.

— Ты ничего не знаешь.

— Я знаю всё, — тихо произнёс Северен. — Все секреты, которые ты скрывал от своего драгоценного брата. Ты обвинял меня в том, что я разрушаю вашу связь, но разрушу её не я.

Он выпрямился во весь рост — силуэт из дыма и тления. Воздух вокруг него задрожал.

Затем он взмахнул рукой.

Зеркала откликнулись.

Их бронзовая поверхность покрылась рябью и снова ожила.

В глубине одного из них появился Лазарус — отчётливо, словно стоял прямо передо мной. Иллюзия была безупречной. Жестоко безупречной. Его лицо. Его поза. Его глаза, полные такого разочарования, которое ранило сильнее ярости.

Голос Северена стал тише.

— Смотри.

В зеркале Лазарус сделал шаг вперёд. Жалость на его лице сменилась отвращением.

— Ты чудовище, — сказал Лазарус пустым голосом. — Ты всегда был чудовищем.

Эти слова пронзили меня, словно клинок.

Крик вырвался прежде, чем я успел его сдержать.

— НЕТ! Я СДЕЛАЛ ЭТО РАДИ НАС!

— Как благородно, — тихо произнёс Северен. — Но в тот момент, когда он узнает, что ты сделал, ты потеряешь его навсегда. И уже ничто не сможет это исправить.

Он сделал паузу.

— Если только… ты не убьёшь его во время Испытаний. До того, как он узнает правду.

Эти слова вошли мне в ухо, словно кинжал.

— До того, как он первым убьёт тебя, — тихо добавил Северен. — До того, как отвернётся от тебя, как отвернулись все остальные.

У меня перехватило дыхание. Казалось, стены камеры начали сжиматься, а факелы почти погасли.

— Я могу сделать тебя могущественным, Сальваторе. Богом теней. Убей его — и возвысься.

Он подошёл ещё ближе.

Я не пошевелился.

Не смог.

От него пахло серой, старой кровью и ещё чем-то гораздо хуже — прогорклым запахом, словно молоко, оставленное гнить под палящим солнцем. И всё же меня тянуло к нему. Его присутствие притягивало, словно яд, скрытый под шёлком.

— Если ты не убьёшь Лазаруса, — прошептал Северен, — он убьёт тебя, когда узнает правду.

Грудь сдавило. Каждый вдох царапал рёбра.

Мне хотелось закричать. Поклясться, что Лазарус никогда так не поступит. Что не сможет.

Но затем тени запульсировали.

Один раз.

Второй.

В такт ударам моего сердца я почувствовал, как сомнение поползло вверх по позвоночнику, словно живое.

Потому что он был прав.

Когда Лазарус узнает, что я сделал… это станет концом для нас.

Северен снова наклонился ближе, и в темноте блеснули его зубы.

— Но если ты ударишь первым… Если нападёшь первым…

В камере воцарилась тишина. Даже тени замерли, словно прислушиваясь.

— Я сделаю тебя не просто Лордом Тени. Я сделаю тебя бессмертным.

Зеркала потемнели, превратившись в чёрное стекло. Северен смотрел на меня так, словно оценивал последние остатки человека во мне.

— Скажи, кто ты.

Ответ вырвался прежде, чем я успел его остановить.

— Я чудовище.

Он терпеливо наклонился ко мне.

— Скажи, что ни о чём не жалеешь.

Мой голос не дрогнул.

— Я сделал бы это снова. Я снова убил бы Хелену. Снова убил бы её любовников. Если бы у меня была возможность, я убил бы своего отца. Я предал бы Лазаруса. Я сделал бы это снова.

Северен улыбнулся, словно нашёл сокровище.

— Тогда ты прошёл это Испытание. Ты прошёл его, потому что способен посмотреть в лицо своим грехам и понять, что выбрал бы их снова. Раскаяние — это цепь. Когда она разорвана, она больше тебя не сковывает. Ты не просишь жалости. Ты выбираешь силу.

Он отступил назад. Бронзовая дверь в конце зала с тихим скрипом открылась, и на пол пролился свет факелов.

— Не забывай того, что я тебе сказал, Сальваторе. Чтобы возвыситься, ты должен стать сильнее Лазаруса. Разорви то, что связывает вас. Уничтожь его во время Испытаний. Не оставь ему ничего, на что он сможет опереться. Убей его прежде, чем правда разрушит вашу связь, и ты займёшь своё место среди Лордов Тени.

У меня сжалось в груди, но голос остался ровным.

— Обещаю. Я уничтожу его. Я возвышусь. Сделай меня таким, как ты. Сделай меня богом теней.

Улыбка Северена стала ещё шире.

— Тогда иди. Иди и научись насыщать свой голод.

Стражники открыли передо мной дверь. Я вышел в коридор. Мир сузился до полосы света от факелов и грубых каменных стен. Вдоль стены стояли заключённые с пустыми глазами. Среди них был Лазарус. Он стоял, опустив плечи, и в свете факелов казался совсем маленьким. Он посмотрел на меня как брат, и от этого взгляда у меня что-то сжалось внутри.

Если Лазарус когда-нибудь узнает, что я сделал, я этого не переживу.

Эта правда лежала внутри меня тяжёлым холодным грузом.

Я сказал Северену то, что он хотел услышать. Я поклялся стать его чудовищем.

Но правда была гораздо проще.

Если смогу, я возвышусь вместе с Лазарусом.

А если нет, тогда тайна, которую мы разделяем, станет клинком, который погубит нас обоих.