Огонь потрескивал в прохладном ночном воздухе Сегадайска, выбрасывая вверх языки пламени и рассыпая искры, которые гасли в тёмном небе. Девять человек сидели вокруг костра на диком пляже сегадайского побережья — удалённом от города участке, скрытом от посторонних глаз высокими дюнами. Тёплый песок ещё держал остатки дневного жара, волны набегали на берег медленно и ровно, как бывает в безветренные ночи. Между Милой и Колей оставалось пустое место — не случайно и не по забывчивости. Здесь должна была сидеть та, кого больше не было с ними, и её отсутствие ощущалось так же ясно, как запах дыма и моря в воздухе над костром.

Дима подбрасывал в огонь сухие ветки и делал это сосредоточенно, не ввязываясь в разговоры. Плечи его напряглись, когда он наклонился к пламени, разворошил длинной палкой угли и подложил ещё несколько веток. Огонь взметнулся выше, высветил упрямый подбородок и глубоко посаженные глаза.

— Эй, Димка, притормози! Куда кладёшь столько дров? До утра, что ли, собираешься сидеть? — Маша толкнула Диму плечом, её короткие волосы отливали медью в отсветах пламени.

— Может, и до утра, — буркнул Дима не отрывая взгляда от огня. — Тебе-то что?

— Да ничего, — Маша улыбнулась одними губами. — Только потом не ной, что тебе жарко.

Ваня сидел чуть поодаль, положив гитару на колени и неуверенно перебирая струны, заново вспоминал аккорды. Музыка выходила неровной, с запинками и фальшивыми нотами, но играл он искренне, и никто не морщился, не просил перестать. Одна струна фальшивила откровенно, но он её не подтягивал.

— Ты бы ещё хуже играл, если бы умел, — фыркнула Наташа, сидевшая рядом. Голос у неё был насмешливый, но сама она придвинулась ближе, и плечи их соприкоснулись.

— Важен не инструмент, а душа музыканта, — подмигнул Ваня, продолжая играть. — Хоть на расчёске дуй, главное — с чувством.

— С чувством безухости, — Наташа закатила глаза, но её рука легла Ване на колено — просто и привычно, будто она делала это уже сотню раз.

Коля и Света устроились на поваленном бревне, притащенном с дюн. Света положила голову Коле на плечо, волосы её падали ему на грудь. Они почти не разговаривали — сидели рядом и смотрели в огонь. Изредка Коля наклонялся и шептал Свете что-то на ухо, а она кивала, не поднимая головы с его плеча.

Мила возилась с бутылкой: разливала водку в пластиковые стаканчики, добавляла лимонный сок тем, кто просил, и передавала их из рук в руки. Последний стаканчик она налила до краёв и поставила на песок рядом с собой — туда, где никто не сидел. Водка поблёскивала в отсветах пламени, к ней никто не прикоснулся.

— Олька всегда говорила, что моя настойка — лекарство от всего, — пробормотала Мила так тихо, что услышал только Коля. — Даже когда я перебарщивала с перцем.

Сергей сидел прямо напротив, и пламя отражалось в его тёмных глазах. Он молчал, но всё равно оставался центром компании — тем, к кому остальные поворачивались, договаривая фразы, и сами не замечали этого.

— А теперь внимание! — Ваня отложил гитару и достал из кармана рубашки блестящую монету. — Фокус-покус, абракадабра! Монета исчезнет, как будто

— Как будто ты её в рукав спрятал, — перебила Наташа без злости, по привычке.

— …как будто её никогда не было, — закончил Ваня, не обратив на неё внимания, и сделал пасс руками.

Монета и правда исчезла. Ваня развёл в стороны пустые ладони, потом потянулся к уху сидевшего рядом Пети и вытащил её оттуда. Петя засмеялся — громко, заразительно, всем телом. Смеялся он так искренне, что вскоре все смотрели уже не на ладони фокусника, а на самого Петю — глаза у него сияли восторгом.

— Ещё раз! — попросил он, утирая выступившие от смеха слёзы. — Покажи ещё раз!

И Ваня показал — ещё и ещё, всякий раз меняя движения, но всегда находя монету где-то на Пете: в волосах, за воротником, в кармане рубашки. И Петя каждый раз смеялся так, будто видел фокус впервые, — с детским восхищением, которого взрослые давно лишились и уже не вернут.

Кира сидела рядом с Петей и наблюдала за всем с лёгкой улыбкой. За две недели, прошедшие после того телефонного звонка, она почти убедила себя, что это была чья-то глупая шутка, случайность, совпадение — не больше. И всё же иногда, просыпаясь по ночам, она снова слышала искажённый голос из трубки: «Оба будете харкать кровью…»

Но сейчас, глядя на смеющегося Петю, на огонь, на друзей вокруг, Кира чувствовала себя в безопасности. Здесь, среди этих людей, никто и ничто не могло им навредить — так ей казалось, и она ещё не знала, насколько ошибалась в тот вечер.

— Ей бы очень понравился такой вечер, — вдруг сказала Мила и посмотрела на пустое место рядом с собой.

Сказано было тихо, но услышали все — разговоры смолкли, даже треск костра словно стал глуше и отдалённее.

— Да, — Коля кивнул, не поднимая глаз. — Ольга любила костры на пляже. Говорила, что огонь — это жизнь в чистом виде.

Мила провела рукой по пустому месту на песке. Стаканчик, поставленный ею раньше, отражал пламя — полный до краёв, никем не тронутый.

— Помните, как она учила нас названиям созвездий? — Света подняла глаза к ночному небу. — У неё в телефоне было специальное приложение для этого.

— Да, но она всё равно всё путала, — слабо улыбнулся Дима. — Называла Орион Осирисом.

— А потом говорила, что древние египтяне их тоже путали, так что она в хорошей компании, — добавила Маша, и все негромко засмеялись — без веселья, тихо и тепло, как смеются над своими.

Петя перестал смеяться и теперь смотрел на пустое место задумчиво. Он не плакал — слёз не осталось после того вечера, когда он нашёл мать, — но лицо у него стало печальным и словно постарело на несколько лет.

— Она делала уколы нестрашно, — сказал он вдруг. — И всегда говорила, что принесёт леденец, если я не буду плакать. И приносила. Даже когда я плакал.

Кира взяла Петю за руку и сжала пальцы — не утешала, просто давала понять, что она рядом и никуда не денется. Петя благодарно кивнул, не отрывая взгляда от огня.

Ваня, чтобы разрядить атмосферу, снова взял гитару. Пальцы забегали по струнам, наигрывая простую светло-грустную мелодию, и он начал негромко напевать без слов то, что в эту минуту чувствовали все вокруг костра.

— А знаете, что бы Ольга сказала — начал он и вдруг осёкся. Лицо его дёрнулось, гитара издала диссонансный звук. — Простите. Я не хотел

Мила поднялась, подошла к Ване и молча взяла его за руку — не утешала словами, которых не существовало, просто давала понять, что понимает, и что все понимают.

— Нормально, Вань, — тихо сказала она. — Мы все так делаем. Начинаем фразы с «а помнишь», «а знаешь», а потом понимаем

Она не закончила, и заканчивать было не нужно.

Бутылка, из которой разливала Мила, опустела. Дима резко встал, подошёл к сумке, лежавшей в стороне от костра, и достал ещё одну. Молча открыл, налил себе полный стаканчик и выпил залпом, запрокинув голову. По шее прошла судорога, но Дима не поморщился.

— Дим, хватит, — Маша встала и попыталась забрать у него стаканчик. — Завтра работать.

— Я — Дима не поднял глаз, только сжал стаканчик крепче. Плечи у него опустились. Он выдохнул, долго и прерывисто. — Просто дай мне минуту, ладно?

Маша открыла рот, чтобы возразить, но потом просто села рядом, плечом к плечу. Не стала мешать, когда Дима опять наполнил стакан, только положила голову ему на плечо, как незадолго до того Света Коле.

— Знаете, — заговорил вдруг Сергей, и все повернулись к нему, — мы слишком много говорим о смерти и слишком мало о жизни.

Он достал из кармана фляжку, открутил крышку и сделал глоток.

— За жизнь, — сказал, поднимая фляжку. — За тех, кто жив. За нас!

И эти простые слова перевернули настроение в компании. Лица посветлели, плечи распрямились, кто-то потянулся за стаканчиком.

— За жизнь, — повторил Ваня, и пальцы его вернулись к струнам. На этот раз мелодия пошла увереннее, без запинок и фальши.

Мила вернулась на своё место, рядом с пустым пространством. Но теперь смотрела не на него — на друзей, живых, настоящих, на тех, кому она была нужна здесь и сейчас. Петя засмеялся над очередной шуткой Вани, и смех его — искренний, незамутнённый — напомнил всем, что радость и боль всегда рядом, и одно без другого не бывает.

Дима пил быстрее обычного, но никто больше не пытался его остановить. Когда Маша всё же потянулась к его стаканчику со словами «Всё, довольно», он молча взял другой. Он не плакал — но во взгляде у него было столько боли, что смотреть было невыносимо.

Море накатывало на берег, и волны стирали следы на песке.

Протасов и Сомов устроились на валунах метрах в тридцати от костра — достаточно далеко, чтобы остаться незамеченными в темноте, но близко, чтобы видеть каждый жест и каждую смену выражения лиц. Море билось о камни под ними, выплёскивало брызги на подошвы ботинок. В воздухе пахло йодом, мокрыми водорослями и дымом костра — этот запах напоминал Протасову детство, когда дикий пляж был местом для игр, а не точкой на карте преступлений.

Сомов методично разворачивал леденец — обычный его ритуал перед серьёзным разговором. Шуршание обёртки почти терялось в шуме прибоя, но Протасову казалось, что этот звук громче всех остальных. Краем глаза он следил за толстыми пальцами старшего следователя, которые разглаживали прозрачный фантик с педантичной точностью. Улыбка тронула губы Сомова, когда он наконец сунул леденец в рот и посмотрел на компанию у костра.

— Кто из четверых? — спросил Сомов, причмокивая леденцом.

Протасов вздохнул и потёр переносицу. Четверо мужчин — четверо подозреваемых. Дима допивает уже третий стакан водки. Ваня размахивает руками над гитарой. Коля — тихий, прижал к себе Свету. И Сергей — центр всей группы, человек, который одним словом менял настроение в компании.

— Не знаю, — признался Протасов и сам услышал горечь в собственном голосе. — Нормальные все парни. Знаю их с детства.

— Нормальные, — Сомов перекатил леденец с одной стороны рта на другую. — Почти все маньяки кажутся нормальными. В этом их главная сила. Никто не ждёт, что сосед по лестничной клетке, который помогает донести сумки, ночью выходит на охоту.

Протасов поморщился. Слово «маньяк» он не любил — оно казалось ему заёмным, книжным, уместным, скорее, на страницах жёлтых газет, чем в полицейских сводках. Но Сомов был прав: тот, кто задушил двух женщин, жил среди них, дышал тем же воздухом и улыбался тем же людям у того же костра.

— Но один из них только играет роль нормального, — Сомов прищурился, посмотрел на компанию внимательно и сухо. — Наблюдайте за их жестами и паузами. За тем, как они смотрят друг на друга, как долго держат взгляд, как касаются. Тело не умеет лгать так хорошо, как язык.

Протасов послушно всмотрелся в освещённые огнём лица. Дима пил жадно и быстро — как пьют не от радости, а от горя, чтобы заполнить внутреннюю пустоту. Его пальцы с въевшейся машинной смазкой крепко обхватывали пластиковый стаканчик.

— Дима Оборотов, — начал Протасов. — Тридцать один год. Автомеханик. Пьёт сейчас больше обычного.

— Отношения с жертвами? — голос Сомова прозвучал ровно, по-деловому.

— Знал обеих. С Ольгой знаком особенно хорошо — она часто делала ему уколы от радикулита.

Сомов кивнул, будто отметил что-то для себя. Взгляд его переместился на Ваню, который рассказывал сейчас что-то смешное и сопровождал каждое слово широким взмахом рук.

— Этот говорит слишком громко, — заметил Сомов. — Заполняет пространство звуком, чтобы никто не заметил пустоты.

— Иван Соколов. Двадцать девять лет. Бармен в «Маяке». Местный шутник, — Протасов и сам не заметил, как на губах у него появилась улыбка. — Помню, как он в школе

— Не отвлекайтесь, — мягко прервал его Сомов. — Отношения с жертвами?

Улыбка с лица Протасова исчезла мгновенно.

— Зину он почти не знал. Ольга была подругой его девушки — Наташи.

Рядом с ним сидела Наташа — ухоженная, с уверенной осанкой и высокомерным поворотом головы. Её рука то и дело касалась плеча Вани, словно проверяя, на месте ли он.

— А этот почти не разговаривает, — Сомов кивнул в сторону Коли, который сидел и обнимал Свету. — Все семейные психопаты такие — сидят в уголке, молчат, наблюдают, а когда взрываются, соседи говорят: «Он был таким тихим, никто не мог и подумать…»

Протасов поморщился. Ему не нравилось, как легко Сомов вешал на людей ярлыки.

— Николай Савин. Двадцать восемь лет. Работает на почте. Вы правы, он всегда был молчаливым. Но не думаю, что это

— Дело не в том, что он молчит, — перебил Сомов. — Дело в том, как он смотрит. Видите? Скользит взглядом по всем, но ни на ком не задерживается. Будто всё происходящее его не касается.

Протасов всмотрелся внимательнее. Коля и правда смотрел отстранённо. Только когда Света шептала ему что-то на ухо, лицо его на мгновение оживало. Изредка он кивал, но в движениях его была странная механичность, словно кивал не он, а кто-то за него.

— С жертвами?.. — Сомов спросил, не глядя на Протасова.

— Ольга делала его бабушке уколы от давления. Зина не уверен. Возможно, когда-то пересекались.

Сомов перевёл глаза на Петю — самого молодого в компании. Петя слушал Ваню, и каждая эмоция проступала у него на лице так явно, что казалась преувеличенной, почти театральной.

— А вот этот ведёт себя так, словно хочет показаться дебилом, — сказал Сомов, и в голосе у него впервые проступил интерес. — Но такая открытость может быть идеальной маской.

— Петя? — Протасов даже повернулся к Сомову, не веря своим ушам.

Сомов вынул леденец изо рта, положил на обёртку, аккуратно завернул края. Пальцы его двигались методично, без спешки.

— Синдром Дауна не делает человека неспособным к насилию, — произнёс он, не поднимая глаз. — Статистика показывает обратное. Кстати, заметили его глаза? Правое веко нависает сильнее.

— Ольга лечила его в неврологии. Они были друзьями, наверное, — сказал Протасов. — Она всегда была к нему добра. Зину он знал по дому — жили в одном подъезде.

Сомов кивнул и посмотрел на последнего — на Сергея, который держал спину неестественно прямо, как на построении.

— А этот держится с неестественной ровностью, — заметил Сомов. — Слишком контролирует себя. Видите, как напряжены у него плечи? Он единственный, кто сидит так, будто знает, что за ним наблюдают.

Протасов хотел возразить, но вдруг поймал себя на мысли, что Сомов прав. Сергей в самом деле держался иначе — каждый жест его казался выверенным заранее.

— Сергей Кузнецов. Тридцать четыре года. Работает охранником в супермаркете, — Протасов говорил глухо. — Мы с ним вместе учились. Он всегда был собранным.

— Собранным, — повторил Сомов. — Интересно сказано. А с жертвами?

— Зина была его соседкой по лестничной клетке. С Ольгой не знаю.

— А девушка? — Сомов кивнул в сторону Киры, которая смеялась сейчас над чем-то, сказанным Машей. — Она не местная.

— Да, приезжая, — кивнул Протасов и невольно поморщился. — Вы же помните, я докладывал: фотограф из Питера, Кира Волкова. Петя переехал к ней после истории с матерью — он запнулся, пальцы непроизвольно дёрнулись, и Протасов тут же спрятал руки в карманы куртки.

Сомов не ответил, только глаза у него сузились — наблюдение он сделал, но делиться им пока не собирался.

Внизу, у костра, в компании молодёжи происходило тихое принятие нового члена. Кира, ещё недавно чужая среди этих парней и девушек, постепенно становилась своей — медленно, без резких подвижек, она чувствовала себя с ними всё более привычно.

Маша села рядом, почти соприкоснувшись с ней плечами. В руках держала бутылку пива — не для себя (она не пила), а для Киры.

— Ты сказала, что фотографируешь, — начала Маша и протянула бутылку. — А что именно? Море, людей?

— В основном море, — Кира приняла бутылку, поблагодарив кивком. — И людей рядом с ним. Море меняется, люди меняются. Это интересно ловить в объектив.

— Можно когда-нибудь посмотреть твои работы? — Маша улыбнулась, и эта улыбка смягчила её обычно решительное лицо.

— Конечно, — Кира кивнула. — Я удачные фотографии выкладываю в ВК, но могу и на компьютере показать. У меня архив большой, за много лет.

Света, всё ещё сидевшая рядом с Колей, чуть выпрямилась, взглянула на Киру с явным интересом.

— А настоящие фотографии у тебя есть? — спросила она. — Не те, что для продажи, а те, что для души?

Кира на мгновение замерла — вопрос застал её врасплох.

— Есть, — ответила она тихо. — Но их я мало кому показываю.

— Мне покажешь? — в голосе Светы не было требования, только искренний интерес. — Я тоже иногда фотографирую, на телефон.

Кира улыбнулась — первой настоящей улыбкой за вечер.

— Покажу, — согласилась она.

Наташа, сидевшая рядом с Ваней, вдруг поднялась и подошла к ним с бутылкой вина. Опустилась на песок возле Киры, налила стакан и протянула.

— А расскажи о Питере, — попросила она, и в голосе у неё впервые не было той надменности, которую Кира замечала раньше. — Я никогда там не была. Только на фотографиях видела.

И Кира начала рассказывать — о Неве, о белых ночах, о влажном воздухе, пропитанном историей и искусством. Говорила осторожно, обходила определённые улицы, определённые даты, определённые воспоминания. Но и сказанного хватило, чтобы три пары глаз смотрели на неё теперь иначе — с интересом, с признанием, с тихой завистью к тому, кто видел больше, чем они.

Постепенно разговор перешёл на другое — на летний сезон, на приезжающих туристов, на проблемы маленького города. Кира говорила так, будто знала этих женщин не несколько недель, а всю жизнь. И они отвечали ей тем же — делились новостями, жаловались на работу, обсуждали последние городские сплетни.

Так, в этих простых разговорах, Кира из чужачки превращалась в свою, из объекта подозрений — в подругу, из «приезжей, что живёт с Петей» — в просто Киру, которая фотографирует море и хорошо знает Питер.

Только один раз за вечер ей стало неуютно — когда она подняла глаза и поймала на себе взгляд Вани через костёр — не пьяный, не заигрывающий, как можно было бы ожидать, а холодный, оценивающий. Длился он секунду, не больше, через мгновение Ваня уже снова смеялся и размахивал руками, рассказывая Пете и Сергею какую-то историю. Кира даже засомневалась — не показалось ли? Но холодок по спине был настоящим, ощутимым.

— Ну что, — Сомов выплюнул остатки давно рассосавшейся конфеты, — насмотрелись?

Протасов кивнул, хотя на самом деле ему хотелось остаться ещё. Было в этой сцене у костра что-то успокаивающее — простое человеческое тепло, общие воспоминания, общее горе, разделённое на всех и потому ставшее легче.

— Заметили что-нибудь? — спросил Сомов, поднимаясь и отряхивая брюки от песка.

— Ничего конкретного, — признался Протасов. — А вы?

Сомов задумчиво посмотрел на компанию, словно запоминая её целиком.

— Пока нет, — сказал он наконец. — Но я заметил кое-что интересное. Все они, кроме Пети и новенькой, избегают смотреть на пустое место рядом с Милой. Будто его не существует. Это защитный механизм или что-то другое? Нам нужно поговорить с каждым из них. Индивидуально, так сказать. Начнём завтра.

Протасов кивнул, но в груди стало тяжело. Завтра ему придётся вызвать на допрос людей, которых он знал всю жизнь, расспрашивать их как подозреваемых, искать несоответствия в их историях, ловить на лжи. А вдруг один из них и правда окажется лжецом — убийцей, который скрывается среди друзей?

Море шумело под ногами, где-то на горизонте мигал маяк… Протасов смотрел на него и думал, что никакой свет, пролитый на это дело, не принесёт облегчения — только новую боль.

Сомов вынул из кармана ещё одну конфету — последнюю в жестяной коробочке, которую он носил с собой с первого дня расследования. Протасов следил за привычными движениями коллеги уже не с раздражением, а почти с приязнью.

— Виктор Николаевич, — Сомов положил леденец на язык и аккуратно сложил обёртку в маленький квадрат, — ещё кое-что.

Он достал из внутреннего кармана пиджака прозрачный пакет для улик. Внутри белел смятый клочок бумаги. В темноте Протасов не сразу разглядел, что это, но когда Сомов наклонил пакет к свету полной луны, всё стало понятно: обычный кассовый чек, местами размытый, но вполне читаемый.

— Недалеко от трупа Никитиной нашли смятый чек из бара «Маяк» — датированный днём её убийства, около девяти утра. Чай, кофе, печенье на всю компанию и одна яичница. Я проверил — чек Милы Романовой.

Протасов почувствовал, как внутри стало холодно. Чек из «Маяка» В протоколе осмотра этого не было. Он точно помнил — перечитывал его трижды, искал хоть что-то, за что можно зацепиться.

— Почему эта улика не в деле? — спросил он и нахмурился. В голосе звучала не столько претензия, сколько недоумение.

Сомов слегка пожал плечами, перекатил леденец во рту.

— Я лично изъял его с места преступления. Молодой техник посчитал мусором. А я заметил следы на земле будто чек выпал из кармана или был выброшен в спешке.

Протасов молча протянул руку. Сомов передал ему пакет, и Протасов поднёс его ближе к глазам, всмотрелся в размытые строчки. Дата, время, список заказов — всё сходилось. Утро того дня, вечером которого Ольгу Никитину задушили в больничном парке.

— Как он оказался рядом с трупом? — спросил Протасов, хотя уже знал ответ — и боялся его.

Голос Сомова стал тише, звучал почти доверительно:

— Кто-то взял его со стола. И оставил там, когда сжимал её шею.

Между ними повисло непроизнесённое: «Убийца был в «Маяке» тем утром. И, скорее всего, сидел прямо рядом с Милой». Сидел рядом с Милой, которая сейчас, в эту самую минуту, расставляла стаканы с водкой у костра. Возможно, в тот день убийца точно так же брал свой стакан из её рук, благодарил кивком, улыбался в ответ на шутку. А потом пошёл в больничный парк, чтобы встретить там её лучшую подругу и

Протасов оттолкнул от себя эту мысль. Слишком страшно было представлять, что хорошо знакомый ему человек — один из четверых, кого он знал с детства — окажется убийцей.

— Вы всерьёз думаете, что это кто-то из них? — спросил он и кивнул в сторону костра, где силуэты девятерых друзей чернели на фоне пламени.

Сомов методично раскусил леденец. Хруст сахара прозвучал в ночной тишине неожиданно громко.

— Чек — это не просто улика, Виктор Николаевич. Это послание. Случайностей не бывает. Он мог побывать в руках у каждого из них: Мила могла передать его, Дима — выхватить, Ваня — поднять со стола, Коля — достать из кармана Милы под предлогом проверить сумму. Любой из них, — Сомов выделил это слово, — мог забрать чек и унести с собой.

— Зачем? — Протасов качнул головой. — Зачем убийце брать с собой кассовый чек?

— А зачем маньяки берут трофеи? — Сомов посмотрел на него снисходительно, как опытный учитель на способного, но наивного ученика. — Это напоминание. Свидетельство. Доказательство для самого себя, что он был там, среди них, что он — часть их компании, и никто — никто! — не заподозрил его. Это даёт им чувство власти, ощущение превосходства. Они смакуют это — быть хищником среди травоядных, волком в овчарне.

Что-то в словах Сомова задело Протасова — между строк сквозило нечто, чего следователь не выкладывал до конца.

— У вас была подобная практика? — спросил он осторожно, хотя ответ был очевиден. Сомов говорил не как человек, прочитавший об этом в учебниках, а как тот, кто видел всё собственными глазами.

— Был один случай в Туле, — Сомов кивнул. — Убийца срезал пуговицы с одежды жертв. Обычные пуговицы — пластиковые, металлические, костяные. Хранил их в шкатулке у себя дома. Когда мы его взяли, он мог рассказать точно, кому какая принадлежала. Описывал в деталях, как она выглядела, что говорила, как умирала. Для него эти пуговицы были входными билетами в театр воспоминаний.

Протасов поёжился, хотя ночь была тёплой. Горло у него пересохло. Он снова взглянул на кассовый чек, пытаясь разглядеть в смятом клочке бумаги что-то большее — знак, подсказку, любую зацепку, которая указала бы на конкретного человека. Но кроме списка заказов в чеке ничего не было, ни одной приметы.

— Если он взял чек утром, а убил её вечером — начал Протасов, но не закончил фразу.

— Значит, он планировал, — завершил за него Сомов. — Планировал и ждал. И этот чек — свидетельство того, что всё было обдумано заранее. Он выбрал её не случайно, не импульсивно. Он решил, что она будет следующей.

Протасов подумал о первой жертве — Зине Третьяковой. Тридцать пять лет, фармацевт. Нашли её на набережной, между заброшенными торговыми павильонами — тоже задушенной, тоже после сексуального насилия, тоже с разорванным нижним бельём.

Они замолчали, глядя на молодых людей, сидящих в отдалении возле угасающих углей костра. Компания у огня постепенно затихала — кто-то дремал, привалившись к плечу соседа, кто-то тихо переговаривался, допивая последние глотки водки. Со стороны они выглядели как обычные друзья, отдыхающие на пляже тёплым летним вечером. Но Протасов теперь смотрел на них иначе. В каждом движении, взгляде, жесте искал признаки, которые, как он когда-то наивно верил, должны быть видны невооружённым глазом.

Маша поднялась, отряхнула песок с юбки и наклонилась к Диме.

— Я сейчас вернусь, — шепнула она и направилась к опушке леса, начинавшегося сразу за дюнами.

Дима кивнул, не отрывая взгляда от костра. По лицу пробежала тень беспокойства, но он остался сидеть.

— Вы заметили? — спросил Сомов и кивнул в сторону Маши. — Она идёт одна. А времени — уже за полночь.

— Здесь все всех знают, — ответил Протасов. — В Сегадайске всегда было безопасно. До недавнего времени.

Маша шла между соснами, углубляясь в лес ровно настолько, чтобы скрыться от любопытных глаз, но не настолько, чтобы заблудиться. Звуки костра и разговоры друзей постепенно стихли, остался шелест игольника под ногами и тихое поскрипывание веток на ветру. Луна пробивалась сквозь кроны, и пятна света и тени ложились ей под ноги неровным узором.

Маша остановилась в небольшой ложбинке между двумя старыми соснами. Место было удобное — укромное, но с хорошим обзором, чтобы видеть любого, кто подойдёт. Три стакана пива требовали выхода. Она задрала юбку, быстрым привычным движением спустила трусики до колен и присела на корточки.

Ночной воздух приятно холодил обнажённую кожу. Маша прикрыла глаза и замерла на несколько секунд в этой минуте уединения. В компании она всегда держала маску — весёлой, сильной, уверенной в себе девушки. Здесь, в темноте леса, можно было ненадолго позволить себе быть уязвимой. Можно было вспомнить, как Ольга смеялась над её шутками, как они вместе ходили на массаж, как обменивались сообщениями по ночам Внутри снова шевельнулась боль потери — глухая, тупая, никуда надолго не уходящая.

Что-то холодное коснулось её спины — не физически, а будто чей-то взгляд. По позвоночнику пробежали мурашки, волоски на руках встали дыбом. Древний, примитивный инстинкт кричал: «Ты не одна!» Маша медленно подняла голову, так и оставшись на корточках, в унизительной позе, не смея шелохнуться.

В двух метрах от неё между деревьями стояла неподвижная фигура. Силуэт на фоне ночного неба — чёрный, неразличимый в темноте, без единого опознавательного признака. Просто человеческая фигура. У Маши перехватило дыхание, она боялась даже выдохнуть, чтобы не выдать себя.

Она замерла, сначала подумала, что ей кажется, что игра теней и света создаёт иллюзию. Но нет — там стоял кто-то вполне реальный. Мужчина? Женщина? В темноте невозможно было различить. Высокий, широкоплечий или обман зрения?

Первой мыслью было: кто-то из своих решил подшутить, подсмотреть. «Дима, это ты?» — хотела крикнуть она, но горло перехватило, и ни один звук не вырвался из пересохших губ. В неподвижности силуэта не было ничего игривого, ничего, что указывало бы на розыгрыш. Только спокойное наблюдение — и от этого становилось жутко, по-настоящему жутко.

Маша поднялась медленно и плавно, без рывков. Одним движением натянула бельё и поправила юбку, не отрывая глаз от незнакомца. Сделала шаг назад, потом ещё один. Фигура по-прежнему не двигалась — только казалось, что голова чуть повернулась ей вслед.

Маша сделала ещё шаг, теперь уже в сторону, пытаясь обойти незнакомца по широкой дуге. Нужно вернуться к друзьям, к огню, к безопасности

Вдруг силуэт поднял руку и помахал — медленно, дружелюбно, как машут хорошо знакомым. Этот простой, обыденный жест здесь, в темноте, казался настолько противоестественным, что у Маши по спине прошёл озноб.

Она наконец обрела голос и крикнула:

— Кто там?!

Её голос, надломленный страхом, прозвучал в ночной тишине неожиданно громко. Эхо отразилось от деревьев и вернулось искажённым, неузнаваемым. Взгляд Маши метнулся назад, ища путь отступления, но когда она снова посмотрела туда, где только что стоял незнакомец, там никого не было. Фигура исчезла так же бесшумно, как и появилась, растворившись среди теней и деревьев.

Лес вокруг снова стал просто лесом — тёмным, но не угрожающим. Обычные ночные звуки постепенно вернулись: шелест хвои над головой, потрескивание веток под порывами ветра, слабый шум моря со стороны дюн. Но внутри остался холод — ощущение, что за ней наблюдали, изучали, выбирали.

Дрожащими руками Маша одёрнула юбку и бросилась бежать к костру, к друзьям, к свету. Ноги путались в высокой траве и корнях, она несколько раз едва не упала, но страх гнал её вперёд — прочь от тьмы, прочь от места, где она чувствовала себя не человеком, а добычей.