Мяч коснулся разогретого асфальта в сантиметре от линии и оставил едва заметное серое пятно. Маша взглянула на отметину коротко, без торжества — так смотрят на хорошо выполненную работу, проверяя результат. Солнце, уже начавшее клониться к западу, било в глаза, и фигура соперницы на другой стороне сетки превращалась в размытый силуэт с тёмным ободком по краю. Пот стекал по спине, футболка прилипла к телу между лопаток, но дыхание держалось ровным — за час игры она не сбилась ни разу.

— Сорок — ноль, — сказала Маша и перехватила ракетку. — Матчбол.

Соперница, Галина с местной туристической базы, кивнула и вытерла лицо краем футболки. Движения у неё уже плыли. Третий сет подряд любителя против профессионала, пусть и бывшего, — к такой арифметике прибавить было нечего.

Маша отошла к задней линии, подбросила мяч и ударила — расчётливо, под левую руку. Галина метнулась влево, опоздала на полшага. Мяч ушёл в угол площадки и отскочил к сетке ограждения, стукнулся о проволоку и замер в пыли.

— Игра, — сказала Маша и опустила ракетку. — Спасибо за матч.

Она пересекла корт, чтобы пожать руку Галине. Ладони у обеих были мозолистые: у Галины — от канатов в туристическом лагере, у Маши — от ракетки. Пожатие получилось крепкое, короткое, без лишнего.

— Ты — как машина! — выдохнула Галина и вытерла лоб тыльной стороной запястья. — Даже не запыхалась.

Маша пожала плечами.

— Просто практика. Десять лет на корте, каждый день — пробежка, хоть дождь, хоть снег.

— Чуть не забыла! — Галина глянула на часы и ахнула. — Мне на смену пора. И домой ещё забежать, переодеться.

— Иди, — кивнула Маша. — Мячи соберу, корт закрою.

— Точно? Я могла бы

— Иди-иди, — Маша тоже посмотрела на часы. Пот стекал по шее и оставлял на воротнике тёмные полосы. — Мне тоже пора. Душ, переодеться — и домой.

Маша проследила, как Галина торопливо уходит к выходу, и огляделась. Корт Сегадайска выглядел уныло. Асфальт в трещинах, сетка с провисом посередине, на бетонном ограждении — выцветшие граффити, поверх которых кто-то уже начал писать новые. Следы равнодушия городских властей к спортивным объектам. Но даже в таком состоянии это место оставалось единственным в городе, где она чувствовала себя свободной.

Она начала собирать мячи, раскиданные по площадке. Каждый шаг был выверен, каждый наклон — экономен. Мячи словно сами ложились в ладонь — после многих лет ежедневных тренировок по-другому уже не получалось.

В памяти всплыл утренний звонок Димы — будничный, привычный. «Во сколько сегодня будешь?» — голос сонный, он по утрам всегда тяжело просыпался. «После работы потренируюсь час, душ приму и приду», — ответила она, зажав телефон между ухом и плечом, затягивая шнурки на кроссовках. «Купи хлеба», — сказал он так, будто просьбы уже и не требовалось. «Сам купи!» — фыркнула она, больше по привычке противоречить, чем от раздражения. «Ладно, куплю», — сдался Дима так быстро, что это даже удивило. Как правило, он настаивал дольше, но сегодня проявил необычную покладистость. То ли устал, то ли ещё что-то — разбираться не хотелось. Она устала — позади была смена в магазине спортинвентаря, а теперь ещё час интенсивной игры.

Один мяч закатился под скамейку, она наклонилась за ним. Мускулы спины напряглись и расслабились под загорелой кожей — рельеф был отточен годами тренировок. Со стороны это смотрелось не как сбор инвентаря, а как привычная работа тела, которое давно выучило свои движения.

Маша выпрямилась с жёлтым мячом в руке и замерла. Между лопаток кольнуло — она испытала то же самое чувство, что и в лесу прошлой ночью — будто кто-то рассматривал её со спины. Она медленно повернулась, оглядывая пустую площадку и деревья за ней.

Никого. Только ветер шевелил листву, и пара воробьёв копошилась у ограждения, выискивая крошки от чьего-то перекуса. Обычный летний день в Сегадайске, ничего подозрительного. Но тревога не уходила, и внутри было холодно, будто пот на спине высох разом.

После вчерашнего происшествия в лесу она плохо спала. Рассказала Диме, но тот отмахнулся: «Никого там не могло быть. Ночь, лес, темнота — вот и мерещится». И тут же предложил выпить для успокоения, хотя знал, что перед тренировками она не пьёт. Стандартный его ответ на любую проблему: выпей, забудь, не думай. Раньше это раздражало, теперь вызывало только усталость, к которой она уже привыкла.

Следующий мяч она подняла осторожнее, будто боялась резким движением спугнуть невидимого наблюдателя. Огляделась ещё раз, теперь внимательнее. Площадку окружали высокие сосны, посаженные ещё в советские времена — плотной стеной с северной стороны, для защиты от холодных ветров. Между стволами темнели промежутки, достаточно широкие, чтобы в них мог стоять человек и его никто не заметил.

Маша тряхнула головой. «Дима прав, мерещится», — подумала она и двинулась дальше по площадке. Но теперь каждый шаг был настороженным, каждый звук отчётливее. Где-то заскрипела старая сосна, хрустнула ветка под чьей-то ногой Или показалось? Она постояла, прислушиваясь, но звук не повторился.

От недавних событий в городе нервы у всех были на пределе. Две женщины задушены — Зина из аптеки и Ольга из их компании. Обеих нашли со следами удушения и сексуального насилия. И никаких зацепок, никаких подозреваемых — только взгляды исподтишка при встречах на улице и шёпот за спиной: «А вдруг это он?», «А вдруг она что-то знает?»

Последний мяч лёг в корзину. В другие дни Маша ещё потренировала бы подачу, но сегодня хотелось поскорее уйти. Беспокойство не отпускало — корт, раньше бывший местом уединения, сделался открытой площадкой, где каждый её шаг изучал чужой, недобрый взгляд откуда-то из-за деревьев.

Вспомнились слова Протасова на последнем собрании жителей: «Будьте бдительны. Не ходите в одиночку. Особенно женщины». Тогда она фыркнула — всю жизнь полагалась на физическую силу и быстроту реакции. Если кто и мог постоять за себя в их городе, так это она. А теперь, на пустом корте под палящим солнцем, она впервые почувствовала себя уязвимой, и это ощущение ей совсем не понравилось.

Маша подхватила сумку с ракетками и направилась к выходу. Металлическая калитка скрипнула, когда она её открыла, — звук, в обычный день просто раздражающий, сегодня прозвучал предупреждением, долгим и ржавым.

На выходе с корта она снова обернулась и окинула взглядом пустое пространство, которое почему-то уже не казалось пустым. И в этот момент, на грани зрения, там, где деревья смыкались плотной стеной, она увидела движение. Не животное — слишком большое. Не ветер — слишком целенаправленное. Человеческая фигура скользнула между стволами и замерла, как только её заметили.

Маша застыла, вглядываясь в пространство между деревьями. Пусто — только игра света и тени, только колышущиеся ветви. Показалось? Отголосок вчерашнего испуга в лесу?

Но внутренний голос, годами помогавший выигрывать на корте, чувствовать намерения соперника раньше, чем тот сделает движение, подсказывал: кто-то смотрит. Кто-то стоит между стволов и смотрит. И это не дачник, забредший за грибами.

Маша захлопнула калитку и быстрым шагом пошла к дороге, ведущей в город. Идти было минут пятнадцать, но в этот раз она прошла весь путь за десять, не сбавляя темпа. Мышцы, разогретые игрой, работали на автомате и уносили её прочь от опасности, которая, может, и существовала только в её голове.

Но где-то глубоко внутри Маша знала: опасность настоящая. И то, что случилось с Зиной и Ольгой, может случиться с любой другой. Даже с ней — сильной, быстрой, всегда уверенной в себе, чьё тело было её гордостью и её защитой. Против удавки, сжимающейся на горле в темноте, не помогут ни спортивный разряд, ни реакция, ни десять лет подач с задней линии.

А в просветах между соснами фигура наблюдателя отступила и пропала. Только примятая трава да сломанная ветка остались там, где кто-то стоял и смотрел на её разгорячённое игрой тело под жарким летним солнцем.

Раздевалка встретила Машу запахом хлорки и сырости — застарелым, кислым, какой бывает только в общественных душевых маленьких городов, где вентиляцию не чинят с восьмидесятых. Тусклый свет сочился сквозь мутные окна под самым потолком, одна из трёх люминесцентных ламп мигала с раздражающей настойчивостью — тик-тик, пауза, тик. Вторая перегорела совсем, и половина помещения тонула в полутьме. Маша этого не замечала — после яркого солнца глаза ещё не привыкли к сумраку, а здесь она двигалась по памяти, знала наизусть каждый шкафчик, каждую скамейку, каждую плитку на полу.

Шлёпанье мокрых сланцев по кафелю отдавалось гулким эхом. Маша бросила спортивную сумку на длинную деревянную скамью, потемневшую от времени и влаги. Замок шкафчика поддался не сразу — пришлось дважды дёрнуть металлическую дверцу, и та открылась с протяжным скрипом. Внутри пахло старыми полотенцами и ржавчиной — будто годами никто не залезал в это металлическое нутро.

Она раздевалась методично и по порядку: кроссовки, носки, футболка, шорты. Разогретое игрой и быстрой ходьбой тело остывало в прохладном воздухе раздевалки, по коже побежали мурашки. Маша поёжилась и посмотрела на отражение в треснувшем зеркале на стене. Загорелая кожа, подтянутый корпус без грамма лишнего жира, плечи с чётко прорисованными мышцами — результат многолетних тренировок, который не все замечали, но она-то знала.

В зеркале мелькнула тень за спиной. Или показалось? Маша резко обернулась. Никого — пустые скамейки, ряды шкафчиков. Где-то капала вода, монотонно, с равными интервалами, отсчитывала секунды.

Маша тряхнула головой. «Проклятая паранойя», — подумала она. После того, что ей померещилось у корта, во всём чудилась опасность, в каждой тени и каждой капле.

Она сняла бюстгальтер и трусики, бросила к остальным вещам. Тело приятно ныло после игры, мышцы — после нагрузки. Маша любила это ощущение чистой, честной усталости от физической работы. После душа — кофе в кафе на углу, потом — домой к Димке. Обычный день. Маша усмехнулась, представив, как Дима будет ворчать, что снова забыл купить хлеб и что вообще-то надо было купить ей самой.

Она взяла полотенце и мыло и направилась к душевым. Дверь в секцию с душем была приоткрыта, будто кто-то только что вышел. Или вошёл. Но значения этому она не придала: в пятницу вечером в спортивном комплексе всегда было пусто, народ перед выходными предпочитал другие развлечения.

В душевой запах хлорки был сильнее, шаги отдавались гулким эхом от кафеля. Шесть кабинок без дверей, отделены друг от друга невысокими перегородками. Плитка на стенах когда-то была белой, теперь стала желтоватой от времени и влаги. В углах темнела плесень, несмотря на резкий запах дезинфекции, кое-где из швов торчал чёрный мох.

Маша выбрала крайнюю кабинку, повесила полотенце на крючок и открыла кран. Трубы отозвались протяжным скрипом. Через несколько секунд из лейки брызнула вода — сначала холодная, потом постепенно тёплая.

Горячие струи на коже принесли облегчение. Маша подставила лицо воде, закрыла глаза, пускай поток смоет пот, усталость, напряжение. Вода стекала по волосам, по шее, между грудей, по плоскому животу, по сильным ногам. Она взяла мыло, начала намыливать тело, вдохнула аромат лаванды — единственное маленькое проявление роскоши, которое она себе позволяла. Мыльная пена скользила по коже, пальцы мяли напряжённые мышцы плеч, там, где тянуло после подачи.

И вдруг она это почувствовала. Не звук, не движение — а будто изменение в воздухе, казалось, он стал плотнее, тяжелее. Будто кто-то дышал совсем рядом. Маша резко открыла глаза, но мыльная пена мешала видеть. Быстро ополоснула лицо — и в эту секунду стало ясно: в душевой она не одна.

Внутри что-то оборвалось, кровь застучала в висках так громко, что заглушила шум воды. В проходе между кабинками стоял силуэт — тёмный, неподвижный, человеческий, мужской. Свет горел только напротив Машиной кабинки, остальная часть душевой тонула в полутьме, и она не могла разглядеть лица, но чувствовала взгляд, который неторопливо полз по её мокрому телу сверху вниз.

— Кто — начала она, но голос подвёл, сорвался на хрип.

Силуэт шагнул вперёд, выйдя из полутьмы. Маша вздрогнула — узнала она его сразу, и это узнавание было хуже любого испуга. Тёплая вода продолжала литься из лейки, но стала ледяной на коже.

— Выйди, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Это женская душевая.

— Знаю, — ответил он. Этот голос она слышала десятки раз — только в совсем других обстоятельствах.

Маша инстинктивно прикрыла грудь руками, хотя понимала, какой это бессмысленный жест и как поздно она его сделала. Глаза, смотревшие на неё, были ей знакомы до последней крапинки в радужке.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она, и голос дрогнул, выдал её, выдал то, что она уже поняла.

Вместо ответа он шагнул к ней — быстро, одним движением. Рука, которую она столько раз пожимала при встрече, протянулась к её лицу медленно, будто он не торопился и всё уже просчитал.

Маша ударила первой. Правая рука — та, что годами посылала теннисный мяч с предельной силой, — взметнулась в коротком, резком замахе. Удар пришёлся в нижнюю челюсть — сильный, точный, поставленный. Человек отшатнулся, но не упал.

— Ты охренела? — прорычал он и потёр челюсть. В голосе смешались удивление и ярость.

Маша не ответила. Нырнула под его руку, попыталась проскользнуть к выходу из душевой. Но мокрый кафель оказался ненадёжным — нога поехала по скользкой плитке, и она потеряла равновесие. Доли секунды хватило — он схватил её за плечо, развернул к себе.

— Нет! — крикнула Маша и снова замахнулась для удара.

На этот раз он был готов. Перехватил её руку в воздухе, сжал запястье с такой силой, что Маша невольно вскрикнула от боли. Другая рука легла ей на горло — не сжимая, пока просто удерживая, чтобы знала место.

Их тела были так близко, что она чувствовала его дыхание на лице — частое, возбуждённое. От него пахло одеколоном, дешёвым, терпким, и чем-то ещё, чего Маша не могла определить. Или не хотела.

— Отпусти меня, — процедила она сквозь зубы. — Меня ждут. Меня скоро начнут искать.

Пальцы на горле сжались сильнее. Глаза сузились, в них мелькнуло что-то, от чего Маше стало по-настоящему страшно. Не просто страх перед насилием — страх перед тем, что в этих знакомых глазах не было сейчас ничего человеческого, только ровный, занятый интерес.

Маша ударила его коленом в пах — точно, сильно, без сомнения. Хватка на горле ослабла, и она рванулась к выходу. На этот раз почти получилось — уже видела дверь душевой, уже тянула руку к ручке

Удар пришёлся в затылок. Не кулаком — чем-то тяжёлым, металлическим. В глазах потемнело, ноги подкосились. Последнее, что Маша почувствовала до того, как сознание её покинуло, — как тело падает на холодный кафель, а вода из душа бьёт в лицо и мешается с кровью.

Он засмеялся тихо, но смех в мёртвой тишине раздевалки разнёсся гулко и страшно. Металлический щелчок пряжки — звук, который Маша слышала в жизни сотни раз, — теперь стал знаком того, что сейчас будет. Он склонился к ней, и теперь ни хлорка, ни горячий пар не могли заглушить резкий, животный запах мужчины и его одеколона. Она не чувствовала его, но если бы пришла в себя, почувствовала бы сразу.

Он опустился на колени и начал укладывать обмякшее тело так, как ему было нужно: сначала раздвинул ей ноги, потом одной рукой поправил бедро, другой — откинул голову, чтоб не мешала. Маша была тяжёлой, но он двигал ею с привычной методичностью — будто укладывал уже много лет.

Дыхание у мужчины стало частым и хриплым, и он больше не пытался себя сдерживать. Вода стекала по волосам Маши, по лицу, мешалась с тонким ручейком крови у виска, но он не обращал внимания — его интересовало другое, сейчас, в эту минуту. Он вцепился в неё так, что на коже тут же выступили красные пятна от пальцев. Мокрый кафель холодил ей спину, мышцы не сопротивлялись, и для мужчины это была самая сладкая форма власти — полная, безотзывная, абсолютная.

Когда он соединился с ней, девушка не издала ни звука — только дёрнулась всем телом, будто отдалённый спазм пробежал по нервам. Он зажал ей ладонью рот и нос так, что в какой-то момент подумал: задохнётся прямо сейчас, и ему даже не придётся ничего доделывать, всё сложится само. Но потом ослабил хватку: не хотел, чтоб всё закончилось вот так, слишком быстро. Даже прикрывал ей лицо ладонью от горячей воды, чтобы не захлебнулась раньше времени.

Всё происходило в тишине, в которой фоновый шум воды сделался мерным, монотонным, как звук за стеной. Он делал то, зачем пришёл, не торопясь — время для него остановилось. Ни одной мысли, только механика, только сцепка тела и плитки, только рваное дыхание и биение собственного сердца. Вода лилась ей на лицо, скатывалась по щекам и шее, смывала и кровь, и пену, и, кажется, саму Машу по чуть-чуть.

Когда он закончил, испытал облегчение — будто выдохнул разом всю копившуюся годами злость, всю изжогу и обиду.

Когда Маша пришла в себя, сначала почувствовала боль — тупую, пульсирующую, заполнявшую всю голову. Потом холод под щекой. И только потом до неё дошло. Она лежала на полу душевой, мокрая, голая, с гудящей от боли головой. Вода всё ещё лилась из душа, но стала ледяной.

Маша попыталась пошевелиться и сразу пожалела — тело отозвалось новой волной боли. Не только голова — болело всё, снизу доверху. Попробовала сфокусировать взгляд, поднять голову.

Насильник сидел на корточках рядом, смотрел на неё холодно и с интересом — так дети рассматривают раздавленного жука. Перебирал пальцами её волосы, пробовал на ощупь.

— Очнулась, — сказал он без удивления, без выражения. — Хорошо. А то я думал, тебя придётся добить без разговора.

Маша попыталась отодвинуться, но тело не слушалось. Или не хотело слушаться — каждое движение отдавалось болью, тупой и острой одновременно. Внутри всё горело, будто кто-то прошёлся наждачной бумагой по самым нежным местам.

И тут до неё дошло то, что случилось, пока она была без сознания. То, почему так больно внизу живота, почему бёдра липкие и мокрые не только от воды.

— Ты — слово вышло хриплым, чужим.

— Да, — просто ответил он. — А ты даже не кричала. Обидно, знаешь ли.

Пальцы скользнули по её щеке — почти нежно, почти с сожалением. Маша дёрнула головой в сторону, ушла от прикосновения. Это простое движение потребовало от неё немыслимых усилий.

— Почему? — только и смогла спросить она. В этом вопросе уместилось всё сразу — и непонимание, и то, что её предали, и то, что она уже не выберется.

Он не ответил. Только улыбнулся — одним углом рта, кривой улыбкой, не затрагивающей глаза. Взгляд оставался холодным, изучающим, как у врача над препаратом.

Маша попыталась подтянуться на руках, приподняться хотя бы на локтях. Мокрый кафель скользил под ладонями, не давал опоры. Тело, послушное и сильное на корте, теперь отказывалось выполнять даже простейшие команды.

— Не нужно, — сказал он и легко толкнул её обратно. — Так проще для нас обоих.

Его руки — знакомые в каждой линии, виденные тысячи раз — медленно обхватили её шею. Не резко, не грубо — методично, как человек, делающий работу, в которой натренировался до автоматизма.

Маша почувствовала, как пальцы сжимаются на её горле — сначала легко, потом всё сильнее. Воздух перестал поступать в лёгкие. Она схватила его за запястья, попыталась оторвать руки от своей шеи — царапая ногтями до крови, в отчаянии боролась за каждый глоток воздуха.

Он даже не поморщился. Просто смотрел, как она бьётся, с тем же холодным интересом. Хватка становилась всё крепче. Перед её глазами поплыли чёрные пятна, потом из этих пятен стал собираться узкий тоннель.

Маша дёрнулась всем телом, попыталась сбросить его с себя. Била ногами, извивалась, пыталась укусить — всё без толку. Он был сильнее, тяжелее, а главное — целеустремлённее. Она билась за жизнь, он методично её отнимал.

В последнем отчаянном усилии Маша ударила его коленом в бок. Он качнулся, хватка на секунду ослабла, и она сумела вдохнуть — один хриплый, мучительный глоток. Но тут же его пальцы снова сомкнулись на её горле — теперь уже безжалостно, до конца.

Тело отказывалось сдаваться. Мышцы, натренированные годами изнурительных нагрузок, боролись за каждую секунду жизни. Но воздуха не было совсем. Чёрные пятна перед глазами разрастались, сливались и поглощали весь мир.

В эти последние секунды Маша думала не о боли, не о страхе. Думала о Диме. О том, что он ждёт её в их маленькой квартире. О том, что не купит хлеба, как он просил. О том, что они собирались поехать в отпуск в сентябре — первый совместный отпуск за два года, они уже и деньги начали откладывать на карту. О кольце, которое она случайно нашла в ящике его стола неделю назад и притворилась, что не видела. О жизни, которой у них теперь уже не будет…

Последним, что Маша увидела до того, как тьма поглотила всё, было его лицо. Спокойное, сосредоточенное, почти скучающее. Лицо человека, который доделывает рутинную работу, чтоб поскорей идти по своим делам.

Её руки, сжимавшие его запястья, разжались и упали на мокрый кафель. Тело обмякло. Глаза остались открытыми, но уже ничего не видели — зрачки смотрели мимо него в серый потолок.

Он продержал руки на её горле ещё минуту — для верности. Потом встал, отряхнул колени привычным жестом. Поправил одежду, вытер руки полотенцем, которое Маша принесла с собой, аккуратно повесил его обратно на крючок.

Тело лежало на полу душевой кабинки в неестественной позе, волосы разметались по кафелю тёмными прядями. Вода продолжала литься из душа, смывая кровь и семя в сток. Он посмотрел на часы. Было почти шесть вечера, вряд ли здесь сегодня кто-то появится — он достаточно наблюдал за этим местом. Но и задерживаться не стоило.

Вода лилась и лилась, стирая следы, унося в трубы канализации всё, что можно было смыть. Тело Маши лежало на холодном кафеле — больше не спортсменка, не девушка, не человек, а оболочка, из которой ушла жизнь.