Кабинет Протасова был типичным образцом провинциального следовательского убожества — тесный, с выцветшими обоями неопределённого цвета, помнившими ещё советскую власть, с намертво въевшимся запахом папирос «Казбек». Люминесцентная лампа на потолке мигала вразнобой, и через час от неё начинала ныть голова, а через два хотелось выть. Виктор Николаевич давно свыкся с этим миганием и в особо тоскливые дежурства даже засекал паузы между вспышками. Но сейчас было не до скуки — счёт пошёл на дни, если не на часы. В воздухе висел застоявшийся дым сигарет, к которому примешивался резкий запах «Нивеи» — Протасов щедро брызгал ею на шею и запястья вместо утреннего душа в те дни, когда возвращаться ночевать домой не имело смысла.

На северной стене висела карта Сегадайска — пожелтевшая по краям, но всё ещё рабочая. Красными канцелярскими кнопками были отмечены две точки: тупик набережной, где нашли тело Зины Третьяковой, и больничный парк, где обнаружили убитую Ольгу Никитину. Над картой в простых рамках висели увеличенные фотографии жертв — как на ориентировках для оперативного состава. Взгляд цеплялся за лицо Зины: морщинки в уголках глаз, выбившаяся из хвоста светлая прядь, растерянная полуулыбка женщины, привыкшей отвечать «Да, конечно» на вопрос «А подешевле этого ничего нет?». Тридцать пять лет, фармацевт из аптеки на углу Приморской и Ленина. Рядом — Ольга Никитина, двадцать три года, медсестра неврологического отделения: прямой взгляд, тени под глазами от ночных дежурств. Обе смотрели на стол следователя так, будто ждали ответа на вопрос, который никто не задал.

Протасов нервно постукивал шариковой ручкой по краю стола — раз-два, пауза, раз-два-три, пауза. За двенадцать лет службы он повидал всякое, но два убийства за месяц в родном городе, где он сам вырос, выбили из колеи даже его. Обычно лето приносило только курортную мелочь — пьяные драки туристов, кражи в гостиницах, иногда — поножовщину в барах. Но эти два убийства — это было другое. Этого не должно было случиться у них, в приморском городке.

Шорох конфетной обёртки нарушил тишину. Александр Матвеевич Сомов — следователь Следственного комитета, присланный из области в помощь местным, — медленно, с педантичной аккуратностью разворачивал леденец. Короткие пальцы с подстриженными ногтями двигались с точностью человека, привыкшего к кропотливой работе. Протасов наблюдал за этим ритуалом седьмой день к ряду и до сих пор не решил, раздражает его эта привычка или, наоборот, успокаивает.

Сомову было около пятидесяти. Круглое добродушное лицо никак не вязалось с его профессией. Улыбка, почти детская в своей открытости, собирала морщинки у глаз, когда он здоровался за руку с Протасовым. Пиджак — вечно мятый, словно в нём и спали — висел на плечах с небрежностью, какую нарочно не подделаешь. Весь его вид как бы говорил: «Я безобидный, не обращайте на меня внимания».

— Третий леденец за утро, Александр Матвеевич, — заметил Протасов, перестав постукивать ручкой. — Диабет себе заработаете.

Сомов улыбнулся, и лицо его стало ещё круглее.

— А я с ними думаю лучше, Виктор Николаевич. Тридцать лет так работаю — с конфетами. Каждому делу — своя конфета. Эти, — он кивнул на жестяную коробочку, — для особо запутанных.

За неделю совместной работы они вышли на чёткое разделение ролей: Протасов собирал улики, опрашивал свидетелей, проверял алиби — занимался той рутиной, из которой и состоит на девяносто процентов любое расследование. Сомов же просто сидел, рассматривал фотографии с мест преступлений, читал показания, изредка задавал странные, как будто не по делу вопросы и сосал свои леденцы, шурша обёртками.

— Что скажете? — Протасов кивнул на разложенные по столу фотографии.

Сомов поднялся и подошёл к окну. Отсюда открывался вид на центральную площадь Сегадайска — небольшую, с памятником Ленину посередине и клумбами по периметру. Обычный провинциальный пейзаж. Следователь смотрел на него так, будто видел что-то совсем другое.

— Почерк очень чёткий, — сказал он, медленно перекатывая леденец во рту. — Удушение руками. Изнасилование перед смертью. И характерная деталь: у обеих трусики разорваны и спущены до щиколоток, — он на секунду замолчал, не отрывая взгляда от снимков. — На телах никаких следов борьбы. Жертвы не сопротивлялись — во всяком случае, всерьёз не сопротивлялись. Понимаете, что это значит?

— Они его знали, — Протасов произнёс очевидное. — Знали и доверяли.

— Вот именно. В маленьком городе это сразу сужает круг поиска. Две жертвы на пятнадцать тысяч населения — это вам не Москва, где можно раствориться в толпе. Здесь все друг друга знают, здесь секреты хранятся плохо.

Протасов открыл папку и достал лист со списком фамилий. Девять имён, аккуратно выписанных ровным почерком: Маша Волкова, Светлана Ильина, Иван Соколов, Мила Рябинина, Сергей Кузнецов, Пётр Алексеев, Дмитрий Орлов, Наталья Смирнова, Николай Черных. Десятое было вычеркнуто жирной чертой: Ольга Никитина.

— Компания из «Маяка», — сказал Протасов, постукивая ручкой по каждому имени. — Третьякова жила в их доме, квартира на первом этаже, — голос звучал ровно, но кадык дёрнулся, когда палец остановился на имени Сергея — приятеля, с которым ещё неделю назад пил пиво после смены. — С Никитиной все пересекались либо в больнице, либо в «Маяке» по воскресеньям. Петя вообще ходил у неё в любимчиках в неврологии.

Сомов провёл пальцем по именам. Взгляд, обычно рассеянный и сонный, сделался острым и цепким.

— Четверо мужчин, пять женщин, — произнёс он, задерживаясь взглядом на каждом имени. — Убийца среди них.

Протасов почувствовал, как по спине пробежал холодок. Одно дело — абстрактный преступник, которого нужно найти. И совсем другое — конкретный человек с именем, лицом, историей, который ходит по тем же улицам и дышит тем же воздухом, что и ты.

— Только не обманывайтесь внешностью, — продолжил Александр Матвеевич, продолжая изучать список и покачивая головой. — В Тамбове я вёл дело маньяка — худой, узкоплечий, в очках, типичный библиотекарь. А пальцы… — он сжал ладонь в воздухе, — сильные, жёсткие. Брал за горло — жертва и вздохнуть не успевала. Так что ищите не мышцы, а руки. И взгляд, которому верят.

Протасов молчал. Перед ним проплывали лица — не безликие фамилии из списка, а живые люди, которых он знал годами. Сергей с его постоянной полуулыбкой и тяжёлой ладонью на плече Пети. Дима, вечно пахнущий машинным маслом и пивом. Ваня, балагур с бесконечными байками. Коля, тихий, почти незаметный, но всегда что-то подмечающий.

— Я их всех с детства знаю, — тихо сказал Протасов, и эти слова дались ему тяжелее, чем он ожидал. — Кого-то учил плавать, с кем-то гонял мяч на пляже. Не могу представить, что кто-то из них…

Он не закончил.

— Самый жуткий маньяк, которого я когда-либо брал, — сказал Сомов, отходя от окна и возвращаясь к столу, — на выходных помогал матери в саду. Розы сажал. Она до самого конца считала его золотым мальчиком. «Мой Вася не мог этого сделать», — твердила на суде, хотя улики были железные. Люди не одномерны, Виктор Николаевич. Даже самые близкие умеют прятать тёмное нутро.

Следователь подошёл к Протасову и положил перед ним на стол конфету в прозрачной обёртке — простой жест, почти детский, но было в нём что-то очень человеческое.

— На, тебе одному тяжело, — сказал Сомов без всякого пафоса. И от этой простоты у Протасова что-то дрогнуло внутри — горечь пополам с благодарностью.

Он молча взял конфету и положил рядом с листком, где девять имён ждали своего часа. Один из них окажется убийцей, и Протасов знал, что не успокоится, пока не выяснит кто.

Взгляд Сомова скользил по именам, нигде не задерживаясь надолго, но и не пропуская ни одного. Палец замер над одной из фамилий, постучал по бумаге кончиком ногтя.

— А вот этот? — спросил Александр Матвеевич, чуть склонив голову набок. — Пётр Алексеев. Что вы о нём скажете?

Протасов вздохнул.

— Петя, — имя прозвучало почти нежно, и в нём оказалось больше информации, чем в целом досье. — Синдром Дауна.

Лицо Сомова мгновенно изменилось. Улыбка исчезла, морщины у рта обозначились резче, даже леденец во рту замер.

— Вот как, — сказал он после паузы, и слова прозвучали уже иначе — тревожно, настороженно. — Будь с ним осторожен, Виктор Николаевич. На допрос не таскай — сломается.

Протасов удивлённо поднял брови:

— Думаете, он может быть причастен?

Сомов покачал головой — не столько отрицая, сколько отвечая на что-то более сложное.

— Я думаю, что если убийца окажется кем-то из остальных, его попытаются подставить, — негромко ответил следователь. — Люди с особенностями развития, с психическими отклонениями, социально уязвимые — самая удобная мишень. Я такое видел десятки раз. Особенно когда настоящий убийца чувствует, что кольцо сжимается.

Леденец хрустнул у него на зубах. Сомов поморщился, достал из кармана новый.

— Расскажите о нём, — попросил он. — Что за человек этот Петя?

Протасов откинулся на спинку стула, который отозвался недовольным скрипом.

— Петя… — он потёр переносицу, оставив на коже красный след. — Восемнадцать лет. Жил с матерью в пятиэтажке на Рыбацкой. Две недели назад её нашли — пузырёк таблеток, бутылка водки, — Протасов помолчал, в глазах что-то потускнело. — Отчим после похорон только вещи собрал и деньги забрал. Сейчас парень у приезжей живёт, у фотографа. Кира. На пляже познакомились, когда он ракушки собирал.

Сомов слушал не перебивая, только изредка кивал.

— У него есть работа? Друзья?

— Работы нет, инвалидность. А друзья — вот эта самая компания, — Протасов постучал пальцем по списку. — Они все вместе с детства. Сегадайск — городок маленький, тут все друг друга знают. Дети растут вместе, ходят в одни и те же места, семьями дружат.

— А эта женщина, Кира… что о ней известно?

— Немного. Приехала из Питера три месяца назад. Купила квартиру на Приморской, семнадцать — маленькую, но с видом на море. Фрилансер, фотограф. Снимки продаёт через фотобанки, иногда берёт частные заказы. Держится особняком, ни с кем не сходится. Во всяком случае, до Пети не сходилась.

Сомов постучал пальцами по столу, потом решительно встал.

— Давай-ка прогуляемся по городу, — сказал он, и прозвучало это не как предложение, а как уже принятое решение. — Хочу на них посмотреть живьём. Бумаги и фотографии о многом говорят, но лица всегда расскажут больше.

Протасов кивнул и поднялся. Этот метод он знал — Сомов любил понаблюдать за подозреваемыми в их обычной среде, прежде чем тащить на официальный допрос. Посмотреть, как они двигаются, как говорят, как ведут себя с другими, не догадываясь, что за ними следят. Так открывалось то, чего никогда не получишь в стерильной обстановке допросной.

Они вышли на крыльцо отделения. Вечернее солнце било в глаза, и Протасов прищурился, доставая сигареты. Сомов остановился рядом и оглядывал центральную площадь с тем особым вниманием, какое бывает у человека, привыкшего читать города, как книги.

— Приморская, семнадцать, — произнёс он негромко, будто пробуя адрес на вкус. — Это где?

Протасов кивнул влево, в сторону набережной.

— Минут пять пешком. Третий этаж, угловая квартира. Там сейчас Петя и живёт. С этой… Кирой.

Сомов достал из кармана очередной леденец, но разворачивать не стал — просто держал в пальцах, постукивая обёрткой по ладони.

— Расскажи мне о ней ещё раз. Приехала три месяца назад, купила квартиру, держится особняком. А потом вдруг забирает к себе парня с синдромом Дауна, у которого только что умерла мать, — он помолчал. — Странный поступок для человека, который ни с кем не сходится.

— Может, не такая уж она и странная, — Протасов затянулся и выпустил дым в сторону. — Может, просто одинокая.

— Может, — согласился Сомов без особой убеждённости. — А может, и нет.

Они стояли молча и смотрели на город, который оба знали по-разному: один — с детства, другой — по папкам уголовных дел. Где-то за крышами синело море, и ветер приносил с той стороны запах соли и водорослей.

— Пошли, — сказал наконец Сомов, разворачивая леденец. — Сначала в «Маяк». А там… посмотрим.

Протасов кивнул и затушил сигарету о край урны. Они двинулись вниз по улице — двое, которых никто не замечал в толпе отдыхающих, но они замечали всех.

Запах лаванды наполнял квартиру на Приморской, семнадцать — тонкий, ненавязчивый. Кира расставляла на столе тарелки — белую и синюю. Рядом поставила чашку с нарисованным маяком, ту самую, из которой Петя пил чай в свой первый приход сюда, ещё не зная, что эта квартира станет его домом.

Чуть больше двух недель — срок небольшой, но для Киры они растянулись в целую жизнь. Смерть Петиной матери, его переезд, первые неловкие дни вдвоём, когда они ещё не знали привычек друг друга, не умели обходить острые углы, не догадывались, какие слова могут ранить. А потом — медленное, осторожное привыкание.

Теперь у них завелись свои негласные правила, свои ритуалы. Кира знала, что Петя каждое утро пересчитывает трещины на потолке, и если успевает досчитать до конца раньше будильника — день обещает быть хорошим. Петя знал, что Кира любит, когда окно в спальне приоткрыто на ночь — даже в дождь. Ей нужно было слышать море, чтобы уснуть.

Кира посмотрела на часы — начало седьмого. Петя должен вернуться с пляжа с минуты на минуту. Он ходил туда каждый вечер, собирал ракушки, разговаривал с морем. Иногда она ходила с ним, иногда нет — понимала, что ему нужно побыть одному. Сегодня осталась дома — надо было приготовить ужин и разобрать снимки для нового заказа.

Ключ в замке провернулся с тихим щелчком, и в квартиру вошёл Петя — волосы растрёпаны ветром, кожа пахнет солью и йодом. В руке он держал находку — раковину идеальной формы, белую с розоватым отливом.

— Смотри, — сказал он, протягивая её Кире. — Шестьдесят первая.

Кира бережно взяла, поднесла к глазам, разглядывая тонкие линии на перламутровой поверхности. С того дня, как он переехал к ней, коллекция Пети пополнилась на восемнадцать штук — восемнадцать хороших дней, несмотря ни на что.

— Красивая, — Кира вернула ракушку. — Поставим к остальным?

Петя кивнул, снимая куртку. Кира шагнула к нему, поправила воротник рубашки — этот жест уже стал для неё таким же естественным, как дыхание. В такие минуты её охватывало странное спокойствие, почти умиротворение.

— Завтра мы можем сходить в кино, — сказал Петя, ставя находку на специальную полку у окна, где уже выстроились в ряд её сёстры — большие и маленькие, белые, розовые, с узорами и без. — Там новый фильм с динозаврами.

«Мы» — это слово появилось в их обиходе незаметно, но прочно. Мы завтракаем, мы идём гулять, мы смотрим телевизор.

Кира поняла, что любит его, раньше, чем разобралась, что это за чувство. Оно было совсем не похоже на то, что она испытывала к мужчинам прежде — ни огня страсти, ни томительного ожидания встреч, ни ревности. Что-то другое — тихое, глубокое.

— Конечно, — она поставила на стол салат. — А после можно зайти в кафе на набережной. Там сейчас новый десерт с клубникой.

Петя ответил той особой улыбкой, которая появлялась у него всё чаще. Боль от потери матери никуда не делась — просто стала частью жизни, фоном, на котором новое счастье проступало всё яснее.

Вечерний свет лился в окна, окрашивая стены в тёплые оранжевые тона. В этом свете квартира казалась другой — не тесной однушкой на третьем этаже, а уютным убежищем.

Они только сели ужинать, когда раздался звонок в дверь — резкий, требовательный.

— Я открою, — сказал Петя, вставая из-за стола.

Кира кивнула, чувствуя смутную тревогу. Гости у них бывали редко — а точнее, никогда, у них и знакомых не было, если не считать друзей Пети, с которыми они виделись в «Маяке». Кто это в такой час?

На пороге стояла Полина — знакомая Киры с первых дней в Сегадайске, единственный человек, с которым у неё сложилось хоть что-то похожее на дружбу до Пети. Среднего роста, с безупречной осанкой и строгим взглядом из-за очков в тонкой металлической оправе, тёмно-русые волосы собраны в аккуратный пучок — Полина смотрелась чужеродно в этой квартире, пропитанной запахом лаванды и моря.

— Здравствуй, Кира, — сказала она и кивнула Пете так, словно они виделись только вчера. — Решила заглянуть, всё равно мимо шла.

— Привет, Полина, — Кира поднялась из-за стола, чувствуя неловкость. — Вы знакомы?

— Конечно. Петю Алексеева в Сегадайске все знают. Правда, Петя?

— Да, — Петя протянул руку для рукопожатия, как его учила мать. — Здравствуйте, Полина Андреевна. Чай будете? У нас есть с мятой и с бергамотом.

Полина на секунду замешкалась, прежде чем пожать ему руку — коротко, формально.

— С мятой, пожалуйста, — ответила она с той особой интонацией, с какой обычно говорят с детьми, чуть громче обычного, чуть медленнее. — Как твоя коллекция? Всё собираешь?

Петя кивнул и пошёл на кухню. Едва он вышел из комнаты, Полина повернулась к Кире, и лицо её изменилось — вежливость соскользнула, обнажив смесь любопытства и осуждения.

— Значит, слухи не врут, — сказала она тихо, но отчётливо. — Ты и вправду забрала его к себе.

Кира почувствовала, как внутри поднимается глухое раздражение.

— Да. А что?

Полина сняла очки и принялась протирать их маленькой салфеткой, которую достала из кармана пиджака — она всегда так делала, когда собиралась сказать что-нибудь неприятное.

— Кира, — начала она тем тоном, каким обычно говорила о неудачных инвестициях или плохо составленных договорах, — я понимаю, у тебя сейчас непростой период. После всего, что было в Петербурге.

Кира напряглась. О Петербурге она рассказала Полине совсем немного — только то, что уехала оттуда после смерти родителей, оставив брата в интернате. Ни слова о своей вине, о предательстве, о том, как смотрел на неё Толик, когда она уходила, обещая прийти завтра.

— При чём тут Петербург? — спросила она резко.

Полина вернула очки на нос.

— Кира, зачем он тебе? — спросила она в лоб, без обиняков. — У него синдром Дауна.

Последние слова прозвучали так, будто должны были всё объяснить — расставить по полочкам, навести порядок в хаосе человеческих отношений. Недоумение человека, столкнувшегося с тем, что не вмещается в его картину мира.

Кира долго молчала, глядя в окно на море. Вечернее солнце расчерчивало воду золотыми бликами. В тишине было отчётливо слышно, как на кухне Петя позвякивает ложечкой о чашку, заваривая чай — методично, аккуратно, с той особой тщательностью, какую вкладывал во всё, что делал.

— Знаешь, — наконец сказала Кира, не отворачиваясь от окна, — у меня было много мужчин. И ни одного человека.

Полина молча смотрела на её напряжённую спину, на коротко остриженные волосы, в лучах заходящего солнца казавшиеся медными.

— Все красивые, умные, успешные, — продолжила Кира с горечью. — А внутри — пусто. Каждый раз. Один говорил только о себе, другой — о работе, третий вообще молчал, только глазами раздевал. Снаружи — всё при них, а внутри — ничего.

Она повернулась, и её лицо поразило Полину — не бледностью и не кругами под глазами, а каким-то спокойствием, какого раньше не было.

— А он живой, — тихо сказала Кира. — Единственный живой мужчина в моей жизни.

Полине захотелось схватить подругу за плечи и встряхнуть — вернуть ту рациональную, собранную Киру, с которой она когда-то познакомилась. Эта новая, с мечтательным взглядом и странными идеями, её пугала.

— Ты уверена, что он тебя не использует? — спросила она наконец, стараясь говорить мягко, но получилось резко — как всегда, когда она волновалась.

На кухне что-то звякнуло — похоже, Петя выронил ложку. Потом послышались осторожные шаги, шорох по линолеуму.

Кира улыбнулась — странной, почти материнской улыбкой, от которой её лицо помолодело лет на пять.

— Петя не умеет использовать людей, — ответила она просто. — Он не знает, что это вообще такое. В этом-то всё и дело.

— Но, Кира…

— Нет, послушай, — она подняла руку, останавливая возражения. — Когда я впервые встретила его на пляже, знаешь, что он мне сказал? Что море никогда не бывает одинаковым и всегда остаётся морем. А потом подарил ракушку — свою лучшую, потому что день был хороший. Не для того чтобы меня впечатлить. Не потому, что чего-то ждал взамен. Просто потому, что так чувствовал.

На кухне снова зазвенела ложечка о фарфор. Петя размешивал сахар с той же методичностью, с какой делал и всё остальное — семь раз по часовой стрелке, не больше и не меньше.

— А потом у него мать умерла, — продолжила Кира тише, чтобы он не услышал. — И он пришёл ко мне. Не к друзьям детства, не к соседям, которые знали его всю жизнь. Ко мне. Что-то почувствовал между нами. Я не могла его не впустить.

— Да, но жить вместе… — Полина осеклась, подбирая слова. — Это большая ответственность.

— А я устала от безответственности, — отозвалась Кира. — От мужчин, которые не звонят на следующий день. От отношений, в которых никто никому ничего не должен. От свободы, которая на деле — просто одиночество.

Она шагнула ближе, и Полина отметила, как изменилась её походка — стала мягче, свободнее, словно Кира наконец перестала торопиться.

— Он не испорчен, понимаешь? — в её голосе была тихая убеждённость. — Не научен притворяться, манипулировать, играть по правилам, от которых мы все несчастные. С ним я становлюсь настоящей.

В комнату вошёл Петя, держа на маленьком подносе две чашки. Лицо его светилось от гордости — поднос не дрожал в руках, чай не плескался через край.

— Вот, — сказал он, протягивая Полине чашку с мятным чаем. — Я положил один кусочек сахара. Вы так любите.

Полина удивлённо приняла чашку. Она не помнила, чтобы говорила ему о своих вкусах — да их, в общем-то, и не было: чай она пила редко, предпочитала кофе без сахара. Но что-то в его лице, в ясных глазах, смотревших с надеждой, заставило её благодарно кивнуть.

— Спасибо, Петя. А откуда ты знаешь, как я пью чай?

— Вы всегда кладёте один кусочек сахара в «Маяке», — ответил он с той особой прямотой, которая одновременно обезоруживала и смущала. — Я видел. Три раза.

Полина поймала взгляд Киры — в нём читалось тихое «Вот видишь?» И ведь правда, Полина вспомнила несколько посиделок в «Маяке», когда там собирались друзья Пети, и действительно она пила чай с одним куском сахара — просто потому, что больше показалось бы ей неприличным.

Петя заметил этот обмен взглядами и чуть нахмурился — не от обиды и не от непонимания, а от усилия, с каким пытался разгадать невидимый код, на котором переговаривались две женщины.

— Я пойду на балкон, — сказал он после паузы. — Можно?

— Конечно, — Кира мягко коснулась его руки. — Только свитер не забудь, вечером ветер с моря.

Когда он вышел, Полина сделала глоток чая — слишком сладкого для неё, но виду не подала.

— Ты изменилась, — заметила она, глядя на Киру поверх очков.

— Да, — согласилась та. — Наконец-то.

Полина допила чай одним глотком и поставила чашку на стол чуть резче, чем нужно.

— Ты понимаешь, что люди будут говорить? Уже говорят. В городе, где все всё про всех знают.

— И что говорят? — спросила Кира без агрессии, просто с интересом.

— Что ты его используешь, — напрямик ответила Полина. — В городе говорят, что взрослая баба соблазнила умственно отсталого парня. Я потому и пришла. Хотела убедиться, что всё нормально.

Кира горько усмехнулась и скрестила руки на груди.

— Суд признал за ним ограниченную дееспособность, но в вопросах выбора партнёра и брака он решает сам. Это есть в его документах, если тебе интересно, — она помолчала секунду. — Так что, ты пришла защитить его от меня, а не меня от него?

— Я пришла как друг, — Полина отвела взгляд. — Я ни на чьей стороне.

Она поднялась, разгладила несуществующие складки на юбке и поправила браслет на запястье.

— Мне пора, — она сняла со стула сумку. — Спасибо за чай. Передавай привет…

Она запнулась, не зная, как лучше назвать Петю. Другом? Бойфрендом? Сожителем? Все слова казались негодными, слишком тесными для той связи, которую она видела между ними.

Кира проводила её до двери. В прихожей Полина вдруг обернулась и взяла подругу за руку — неловкий, не свойственный ей жест близости.

— Если испугаешься — звони. В любое время.

И в её глазах Кира увидела искреннее беспокойство — то, что тронуло её больше всех аргументов и предостережений.

— Спасибо, — тихо ответила она.

Когда Полина ушла, квартира снова наполнилась тишиной — той особой, уютной, какая бывает только между людьми, которым не нужны слова. С балкона доносилось тихое пение Пети — он всегда напевал что-нибудь, глядя на море, мелодии без слов, которые придумывал сам — странные и неожиданно красивые.

Вечер незаметно перешёл в ночь. Они поужинали на балконе, глядя на звёзды, отражавшиеся в тёмной воде. Петя рассказывал о новой ракушке, о том, как чайка сегодня села совсем близко и не побоялась его. Кира слушала и изредка поправляла прядь волос, падавшую ему на лоб. В такие минуты она чувствовала себя одновременно и старше, и моложе своих лет — рядом с ним возраст переставал что-либо значить.

Петя уснул рано, как обычно — лёг ровно в десять, свернулся под одеялом калачиком, подложил ладонь под щёку, и через пять минут уже дышал глубоко и спокойно, с той безмятежностью, какая бывает только у детей и очень счастливых взрослых. Кира осталась в гостиной, разбирала фотографии для заказа — портреты отдыхающих на пляже, снятые днём. Обыкновенные туристы в обыкновенных позах — с мороженым, в шляпах от солнца, с детьми на плечах. Но в каждом кадре она старалась поймать что-то своё — взгляд, жест, секунду настоящего счастья или задумчивости.

Телефон зазвонил резко, неожиданно, разорвав ночную тишину. Кира вздрогнула. Часы показывали почти полночь — слишком поздно для делового звонка, да и для любого приличного звонка тоже. Она посмотрела на экран — номер не определился.

— Алло? — сказала она, прижав телефон к уху.

В ответ — тишина. Нет, не тишина — дыхание. Кто-то медленно и ровно дышал на том конце. Не тяжело, не хрипло — просто спокойно, будто отсчитывал секунды.

— Алло, кто это? — Кира почувствовала, как напряглись плечи.

Человек продолжал дышать. Методично. Будто имел на это полное право. Будто звонил не среди ночи незнакомой женщине, а старому другу, с которым можно вот так помолчать в трубку.

А потом раздался звук — едва различимый, почти на грани слышимости. Влажный звук разомкнувшихся губ. И следом — голос. Мужской, но искажённый, пропущенный через какой-то фильтр, делающий его механическим, нечеловеческим.

— Ну, как оно — кувыркаться в постели с дауном?

Каждое слово — нарочито грязное, выверенное, чтобы ранить. Кира замерла, не в силах выдавить ни звука.

Пауза. Долгая, мучительная пауза, в которой она слышала только собственное сбившееся дыхание.

— Оба будете харкать кровью, — произнёс искажённый голос и смолк.

Связь оборвалась так же внезапно, как и началась. Кира медленно опустила телефон и посмотрела на него с отвращением и страхом. Пальцы дрожали. В комнате вдруг стало душно, и она распахнула окно.

За окном шумело ночное море — тёмное, беспокойное, с белыми гребнями волн. Ветер бросил ей в лицо солёные брызги — или это были слёзы? Кира глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться, собрать мысли.

Кто-то знал. Кто-то в этом маленьком городе знал про неё и Петю. Знал её номер. Знал, что она сейчас дома. И хотел, чтобы она это поняла.

Кира оглянулась на дверь спальни. Петя спал, его дыхание было слышно даже отсюда — тихое, размеренное, доверчивое. Что будет, если этот человек — кем бы он ни был — решит перейти от слов к делу? Если угрозы окажутся не словами?