Звонок прозвучал настойчиво — три короткие трели, разрезавшие тишину квартиры. Кира оторвалась от чашки чая, которую держала обеими руками, грея ладони о горячую керамику. Вечерние новости только закончились, не принеся ничего хорошего — город замер, прячась за запертыми дверями, люди перестали выходить без нужды. Петя сидел перед телевизором, увлечённый мультфильмом, и на звонок не отреагировал — лишь сильнее сжал в руках маленькую белую ракушку, которую всегда носил с собой. Кира помедлила, прислушиваясь — в это время к ним никто не приходил уже неделю.

Трель повторилась — длиннее, настойчивее. Петя повернул голову, и взгляд его на секунду стал настороженным, но тут же успокоился.

— Кто это? — спросил он.

— Не знаю, — Кира поставила чашку на журнальный столик. — Сейчас посмотрю.

Она подошла к двери, осторожно заглянула в глазок — и отшатнулась. Полина. Без звонка, без предупреждения — такого за ней не водилось, она всегда предупреждала заранее. Каждый шаг у этой женщины был выверен и спланирован.

Кира открыла дверь, накинув цепочку. В щель она увидела знакомое лицо — прямая чёлка, серые холодные глаза, ни тени косметики. Подруга стояла прямо, плечи расправлены, в руках — блокнот, с которым она не расставалась. Во всей её фигуре читалась решимость человека, пришедшего с разговором, который нельзя отложить.

— Полина? Что-то случилось?

— Открой, — голос звучал ровно, но Кира слышала, как подруга сдерживает дыхание после лестницы. — Нам нужно поговорить.

Кира сняла цепочку, распахнула дверь. Полина вошла в прихожую, аккуратно вытерла ноги о коврик, хотя на улице было сухо. Её взгляд скользнул в глубину квартиры и остановился на спине Пети, по-прежнему сидящего перед экраном.

— Наедине, — добавила она, чуть кивнув в сторону комнаты.

— Петя смотрит мультфильм, — пожала плечами Кира. — Мы можем говорить здесь.

Полина покачала головой коротко, как отрубила. Она снова посмотрела на Петю, и на лице её промелькнуло выражение, которое Кира перехватила, но не успела разобрать.

— Только ты и я, — настояла подруга. — На площадке.

Кира стиснула зубы, но сдержалась. Что бы ни привело Полину сюда в такой час, это явно было серьёзно. Она повернулась к Пете:

— Я на минутку выйду поговорить с Полиной Викторовной. Ты посмотришь мультик?

Петя кивнул, не отрывая взгляда от экрана, где мультяшный котёнок гонялся за клубком пряжи. Лицо его в голубоватом свете экрана казалось бледным, будто нарисованным.

Кира вышла на лестничную площадку, оставив дверь слегка приоткрытой — так, чтобы слышать, если Петя позовёт. Холод кафельного пола проникал сквозь тонкие домашние тапочки. На площадке пахло сыростью и старой краской. Тусклая лампочка под потолком заливала их лица жёлтым тусклым светом.

— Что случилось? — спросила Кира, скрестив руки на груди. — У тебя такой вид, будто ты пришла сообщить о конце света.

— Наташа мертва, — сказала Полина без предисловий, ровным тоном, будто зачитывала сводку.

Кира почувствовала, как пол под ногами стал ненадёжным, будто проваливался. Наташа — всегда с этой улыбкой, с привычкой теребить длинную прядь волос, когда волновалась. Наташа, которая всегда приносила домашнее печенье на встречи и фотографировала закат с городского пирса, присев на корточки у самой воды.

— Как? — только и смогла выдавить Кира.

— Как остальные, — Полина поджала губы. — Задушена. После того как… — она не закончила фразу, но и так было ясно. — Нашли сегодня утром на пляже. Какой-то рыбак увидел тело, когда пришёл на рассвете удить рыбу.

Кира прислонилась спиной к стене. Пять молодых жизней, оборванных за считанные недели! Город стал другим — она видела это по закрытым ставням среди бела дня, по пустой набережной, по тому, как женщины ускоряли шаг после заката. Думать о том, что убийца мог быть кем-то знакомым, кем-то из тех, с кем здоровались на улице, было невыносимо.

— Кира, — Полина сделала шаг ближе, и её голос стал тише, доверительнее. — Ты не замечаешь закономерность?

— Какую? — Кира нахмурилась, хотя уже понимала, к чему клонит подруга, и от этого понимания её прошиб озноб — сильнее, чем от холода площадки.

— Пять девушек. Все из одной компании. Все знакомы с Петей.

Слова повисли между ними в сыром воздухе подъезда. Кира побледнела, а потом щёки её запылали — злость поднялась мгновенно, как от пощёчины.

— Ты с ума сошла?! — прошипела Кира, инстинктивно оглядываясь на дверь. — Как ты можешь такое говорить? Петя? Серьёзно?!

— Да, Петя! — Полина не отступала, и смотрела она прямо, не мигая, как следователь на допросе. — Подумай логически. Все жертвы из его окружения. Зина работала в аптеке, куда он ходил за лекарствами каждую пятницу. Ольга была его медсестрой в неврологии. Маша жила в его доме. Света часто гуляла с ним по набережной. А Наташа приносила ему книги из библиотеки, когда он болел, буквально неделю назад.

Кира покачала головой, будто пыталась физически отбросить услышанное.

— Нет. Нет! — её голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты просто не знаешь его. Он не способен на такое.

— Все убийцы для кого-то «не способны на такое», — парировала Полина. — Каждый раз в новостях соседи говорят одно и то же: «Он был таким тихим, таким милым». Ты знаешь его всего месяц, Кира! Тридцать дней. Один цикл луны. А что было до тебя? Что ты знаешь о его прошлом, кроме тех обрывков, которые он тебе показал?

— Достаточно, — отрезала Кира. Но голос её дрогнул на последнем слоге. Действительно, что она знала о Пете до их встречи? Он редко говорил о прошлом, а когда говорил, его рассказы обрывались на полуслове, путались, перескакивали с места на место.

Полина заметила эту тень сомнения. Она достала из кармана сложенный лист бумаги, развернула его — распечатка из Интернета, статья о людях с синдромом Дауна.

— Я навела справки, — сказала она. — Ты знала, что люди с таким диагнозом имеют ограниченную юридическую ответственность? В случае преступления они редко получают полный срок. Чаще всего — принудительное лечение. А потом возвращаются домой.

— И это твоё доказательство? — Кира не верила своим ушам. — Статья из Интернета? Серьёзно?

— Нет, — Полина убрала бумагу. — Моё доказательство — пять мёртвых женщин и одна закономерность, связывающая их всех. И ещё кое-что.

Она снова раскрыла блокнот, перелистнула несколько страниц.

— В день убийства Светы его видели возвращающимся домой со стороны леса. Грязного, нервного.

Кира вспомнила тот день. Её дома не было — ездила в соседний город за новой камерой. Вернулась поздно — автобус задержался из-за аварии на трассе. Петя был дома, принимал душ. Сказал, что упал, возвращаясь с пляжа. Обычное дело — у него иногда бывали проблемы с координацией. Она тогда не придала этому значения.

— Это ничего не доказывает, — голос Киры звучал уже не так уверенно. — Он мог просто упасть.

— А ракушка? — тихо спросила Полина. — Та, что нашли у Светы в кармане? Точно такая же, как те, что собирает Петя.

— Откуда ты знаешь? — Кира почувствовала, как холодеют пальцы.

— Весь город знает. Полицейские не особо хранят тайны расследования, когда выпивают в «Маяке».

Они стояли друг напротив друга — Полина со своим блокнотом и ровным голосом, Кира, стиснув кулаки так, что ногти впились в ладони. За полуприкрытой дверью квартиры звучала мультяшная музыка — вечер был самым обыкновенным, и от этого всё становилось ещё страшнее.

— Я знаю его, — сказала Кира, и её голос дрожал. — Я знаю его сердце.

— Ты знаешь только то, что тебе показывают, — холодно ответила Полина. — Остальное — иллюзия.

Виски сдавило. Кире хотелось крикнуть, что Полина ничего не понимает. Что любовь — это не иллюзия. Что она видела Петю в самые тяжёлые его моменты, когда он плакал из-за жестоких шуток соседских мальчишек, когда просыпался от кошмаров, когда боялся, что она уйдёт, как ушла его мать. Человек, способный так плакать, так бояться потери, не мог убивать… Или всё же мог?

Из квартиры донёсся звук приближающихся шагов — Петя шёл к двери.

— Мне пора, — быстро сказала Полина. — Просто… будь осторожна. И наблюдай. Если заметишь что-то странное — звони мне. В любое время.

— Ты ошибаешься, — сказала Кира, но голос предательски дрогнул.

Полина не ответила. Развернулась и пошла вниз по лестнице — прямая спина, мерный стук каблуков по бетону. Звук удалялся, становился тише, и Кира стояла и слушала, пока он не стих совсем.

Дверь квартиры открылась шире. Петя стоял на пороге, смущённо улыбаясь.

— Кира? — позвал он. — Мультик закончился. Мы будем ужинать?

Она смотрела на него — на широкий лоб, немного раскосые глаза, мягкую улыбку, от которой в уголках глаз собирались морщинки. Она знала каждую черту этого лица, знала, как оно менялось во сне, как хмурилось от яркого солнца, как расплывалось от радости, когда он находил на пляже красивую ракушку. И всё же слова Полины стояли между ними, как стекло, — прозрачные, но уже непреодолимые.

Её пальцы крепче сжали дверной косяк — ей нужно было за что-то держаться. В голове крутились слова Полины: «Всё это — иллюзия». И вопрос, от которого начинало тошнить: а что, если подруга права? Что, если человек, стоящий перед ней, прятал за этой улыбкой то, чего Кира не могла и не хотела замечать?

Она глубоко вдохнула. Нет. Она не имела права сомневаться. Только не в Пете. Только не сейчас, когда весь мир ополчился против него.

— Да, — сказала она, заставляя себя улыбнуться. — Да, конечно. Сейчас будем ужинать.

Кира шагнула в квартиру, закрыла дверь за собой, защёлкнув все три замка — один за другим, торопливо, до упора.

Но от кого она запиралась — от улицы или от подозрений, которые Полина принесла с собой и оставила здесь, в этой квартире, где они теперь будут жить вместе с ними?

Бар «Маяк» умирал. Тихо, исподволь, так, что случайный прохожий ничего бы не заметил. Прежний шум, смех и музыка уступили место тяжёлой тишине, нарушаемой только звяканьем стаканов и редкими, отрывистыми фразами. Даже свет казался тусклее, будто лампы под потолком экономили последние силы. За столом, который раньше едва вмещал всю компанию, теперь сидело четверо, и каждый пустой стул подчёркивал то, что произошло за последние недели.

Дима уставился в стакан водки, которую не пил, а лишь изредка встряхивал, заставляя прозрачную жидкость покрываться мелкой рябью. Руки его, привыкшие к инструментам, не находили себе места и мелко дрожали. Глаза, красные от бессонницы и алкоголя, смотрели сквозь людей и предметы, видя что-то своё, доступное только ему. Когда-то его присутствие наполняло бар жизнью — он первым кричал «За встречу!», хлопал соседа по спине и хохотал на весь зал. Теперь он молчал так, что это давило на барабанные перепонки.

Напротив сидел Ваня — такой же неподвижный, непохожий на себя прежнего. Ладони, обычно танцевавшие в воздухе, жестами подкрепляя каждое слово очередной истории, лежали на столе плашмя, как чужие. Только пальцы правой руки жили отдельной жизнью, щёлкая крышкой пустой зажигалки. Щёлк — щёлк. Открыть — закрыть. Монотонный звук вместо слов, которых он больше не находил.

— Ещё чаю? — голос Милы прозвучал неестественно напряжённо, заставив всех вздрогнуть.

Она стояла у стола с чайником в руках, пытаясь улыбаться. Но улыбка не держалась на лице, съезжала набок и гасла. Под глазами тёмные круги, руки подрагивают, расплёскивая кипяток на белую скатерть. Раньше она бы расстроилась из-за пятна, теперь даже не заметила.

— Налей, — кивнул Сергей, единственный, кто сохранял подобие прежнего себя. Но и его спокойствие теперь выглядело выверенным, нарочитым — за ним угадывались трещины в самообладании.

Мила наполнила чашки, стараясь не смотреть на пустые стулья. Четыре стула — четыре отсутствующие девушки из их компании. Один для Маши, у окна, где она любила сидеть, наблюдая за прохожими. Один для Ольги, рядом с Милой, так, чтобы можно было шептаться и хихикать, как в школе. Один для Светы, которая всегда ставила перед собой фотоаппарат, будто отгораживаясь от мира. И последний — для Наташи, добавленный только вчера к этой скорбной коллекции.

Дима поднял голову, и все замерли. Взгляд у него стал трезвым — не оттого, что алкоголь выветрился, а будто что-то щёлкнуло у него в голове, какой-то предохранитель слетел, и от этой внезапной ясности стало только хуже.

— Кто-нибудь думал о том, — голос был хриплым, непривычно тихим, — что почти все погибшие девочки были из нашего круга? Все, кроме Зины.

Никто не ответил. Все смотрели в свои чашки, и тишина стала такой густой, что было слышно, как капает вода из крана за стойкой.

— Пять девчонок, — продолжил Дима, и с каждым словом его голос набирал силу. — Все из нашей компании. Все, кто тусовался с нами здесь, в этом баре. Какова вероятность?

Мила переминалась с ноги на ногу, не зная, куда поставить чайник, который всё ещё держала в руках, вцепившись в ручку побелевшими пальцами.

— Дима, — начала она.

— Нет! — он резко ударил ладонью по столу, заставив подпрыгнуть чашки. — Никаких «Дима» и «не сейчас». Зину убили. Ольгу. Машу. Свету. Теперь Наташку. Кто следующий? Ты?

Мила вздрогнула, сжимая чайник в руках. Она побледнела — потому что Дима вслух произнёс то, о чём она думала каждую ночь, лёжа без сна и прислушиваясь к шорохам за стеной.

— Это кто-то из наших! — Дима повысил голос до такой степени, что стоящий за стойкой бармен повернулся, готовый вмешаться. — Кто-то, кто знал их всех. Кому они доверяли. Кто мог подойти так близко, что они не испугались.

Его взгляд медленно переместился по сидящим за столом и остановился на пустом месте рядом с Ваней — месте, которое обычно занимал Петя, когда приходил с Кирой.

— Кто-то, кого никто не заподозрит, — продолжил он, и голос стал тише, почти ласковым, от чего слова зазвучали ещё страшнее. — Кто-то, кого все жалеют. Кто вызывает сочувствие.

Теперь все поняли, о ком он говорит. Сергей выпрямился, плечи напряглись.

— Ты сам не понимаешь, что несёшь, — сказал он тихо, но с такой силой, что Дима на мгновение отвёл глаза. — Ты пьян и напуган, вот и всё.

— А что, если я прав? — Дима подался вперёд, глаза лихорадочно блестели. — Что, если мы всё это время возились с ним, как с ребёнком? Думали, что помогаем, защищаем, а сами…

— Хватит! — Мила наконец поставила чайник и встала между Димой и Сергеем. — Мы все устали. Мы все боимся. Но это не повод обвинять друг друга.

— Не друг друга, — Дима криво улыбнулся. — Только одного конкретного человека. Который, кстати, не пришёл сегодня. Интересно почему?

— Потому что Кира не хотела его выпускать из дома после того, что случилось с Наташей, — отрезал Сергей. — Как любой нормальный человек.

— Или потому, что он занят новыми планами, — Дима взял стакан, но не поднёс к губам, просто сжал так, что пальцы побелели. — Кто следующий? Ты, Мила? Или ты? — он перевёл взгляд на Сергея.

— Заткнись, — впервые за вечер подал голос Ваня.

Все повернулись к нему. Он сидел в прежней позе, но щёлканье зажигалкой прекратилось. Глаза его смотрели прямо на Диму — остановившиеся, неживые.

— Просто заткнись, — повторил Ваня. — Твои слова не вернут их.

Голос был ровный, без выражения. Ваня, который раньше мог полчаса рассказывать, как покупал хлеб, и все хохотали, — этот Ваня кончился где-то между первым и пятым убийством. Он говорил как человек, у которого отняли не только Наташу, но и способность чувствовать что-либо, кроме тупой усталости.

Дима открыл рот, чтобы возразить, но что-то в лице Вани остановило его. Он опустил голову, снова уставившись в нетронутый стакан.

Тишина, снова заполнившая бар, стала ещё тяжелее. Где-то под потолком загудела и мигнула лампа, бармен за стойкой протирал один и тот же стакан уже третью минуту, и казалось, что время в «Маяке» остановилось.

Мила собрала разбросанные по столу салфетки, смяла их, продолжая нервно крутить в пальцах бумажный комок.

— Мы должны держаться вместе, — сказала она, и голос её звучал жалобно, как у ребёнка, которого оставили одного в темноте. — Сейчас не время для ссор. Мы всегда были вместе. Через всё проходили вместе.

— Нас всё меньше, — Дима поднял на неё покрасневшие глаза. — С каждой неделей нас всё меньше. И ты хочешь держаться вместе? Может быть, именно этого он и ждёт — чтобы мы собрались все в одном месте. Чтобы было удобнее разделаться со всеми…

— Прекрати, — Сергей положил руку Диме на плечо, но тот стряхнул её резким движением.

— Не трогай меня! — он встал так резко, что стул опрокинулся. — Вы все делаете вид, что ничего не происходит. Что это какой-то маньяк со стороны. Случайность. Но я вам скажу: это не случайность! Это кто-то из нас. Кто-то, кого мы знаем.

Его взгляд снова остановился на пустом стуле Пети, и все поняли непроизнесённое обвинение.

— Петя не способен на такое, — тихо сказала Мила, но уверенности в голосе не было. — Ты же знаешь его…

— Я никого из вас не знаю! — перебил Дима. — И вы меня не знаете. И друг друга тоже. Мы думали, что знаем, но это было до того, как нашли Машу. До того, как нашли Свету. До сегодняшнего утра, когда какой-то рыбак нашёл на пляже Наташку с посиневшим лицом и следами на шее.

Ваня снова начал щёлкать зажигалкой, но теперь быстрее, резче — палец соскальзывал с колёсика, и он тут же возвращал его обратно, снова и снова, не замечая, что делает.

— Я ухожу, — Дима бросил на стол смятую купюру. — И если вам дорога жизнь, вы тоже уйдёте. Подальше от тех, кто может оказаться не тем, кем кажется.

Он направился к выходу, задевая по пути спинки стульев. У двери остановился, обернулся, окинул взглядом оставшихся.

— Передайте Пете привет, — сказал он с кривой усмешкой. — И его новой подружке. Интересно, как долго она продержится?

Дверь захлопнулась за ним с такой силой, что зазвенели стаканы на стойке.

Мила опустилась на стул, закрыв лицо руками. Её плечи вздрагивали, но плакать она уже не могла — выплакалась за эту неделю досуха, до того состояния, когда глаза горят, а слёз нет.

— Он не в себе, — сказал Сергей, но прозвучало это неубедительно даже для него самого.

Ваня продолжал щёлкать зажигалкой, не глядя ни на кого. Щёлк — щёлк. Щёлк — щёлк. Будто, если щёлкать достаточно долго, можно вернуться к тому моменту, когда все были живы. Когда Наташа сидела рядом, закинув ноги на его колени, и смеялась над дурацкими шутками.

— Все перепуганы, — Мила попыталась перевести разговор, направить его обратно в нормальное русло. — Страх заставляет говорить ужасные вещи. На самом деле он не думает, что Петя…

— А что, если думает? — перебил Сергей, и голос его звучал иначе. Спокойно. Слишком спокойно. — Что, если не только Дима так думает? Полиция тоже задаёт вопросы о Пете. Протасов был у меня сегодня. Спрашивал о ракушке, которую нашли у Светы.

Мила побледнела.

— Но это же… — она запнулась. — Это же совпадение. Мало ли ракушек на пляже?

— Именно так я и сказал, — кивнул Сергей. — Но они не случайно спрашивают. И то, что Димка сейчас говорил… Он не первый, кто так думает.

Ваня наконец прекратил щёлкать. Положил зажигалку на стол и медленно поднял глаза.

— Не имеет значения, — сказал он тем же безжизненным голосом. — Кто бы это ни был, он уже победил. Мы боимся друг друга. Подозреваем друг друга. Мы всё равно что мертвы — разница только в том, что нас ещё не закопали.

В его словах была такая окончательная безнадёжность, что никто не нашёл, что возразить. Они сидели в тяжёлом молчании, окружённые пустыми стульями и памятью о тех, кто никогда больше не придёт в этот бар.

Сквозь мутное стекло окна проникал свет уличного фонаря, отбрасывая на стену длинные тени. Бармен выключил музыку ещё час назад — никто не попросил и никто не заметил, — и теперь единственным звуком в «Маяке» оставалось гудение холодильника за стойкой.

Карамелька медленно таяла во рту Сомова. Фотографии жертв были разложены на столе в кабинете Протасова — пять молодых женщин, глядевших в объектив с тем выражением, с каким люди смотрят в камеру, когда им хорошо и они об этом не задумываются. Зина, Ольга, Маша, Света, Наташа. Пять снимков, пять папок с материалами дела, и в каждой — одно и то же заключение судмедэксперта. Следователь переводил взгляд с одного снимка на другой, пытаясь увидеть то, что ускользало от остальных, — связь глубже очевидной, деталь, которую он пропустил.

Кабинет выглядел так, будто в нём работали круглые сутки и ни разу не убирались. Выцветшие обои в полоску, скрипящий стул, корзина для мусора, переполненная смятыми бумагами и пустыми стаканчиками из-под кофе. Свет настольной лампы ложился на лица на фотографиях резко, безжалостно. Эти снимки были сделаны при жизни, но Сомов уже видел другие — с места преступления, к которым он так и не привык, хотя работал следователем четырнадцатый год.

Он взял отчёт судмедэксперта, хотя знал его наизусть. Все жертвы были задушены после сексуального насилия. Все, кроме Зины, были из одной компании. Все знали своего убийцу — признаков борьбы до последнего момента не было. Они доверяли ему.

Сомов потянулся к жестяной банке с карамельками, достал ещё одну — вишнёвую, любимую. Развернул медленно, наслаждаясь шуршанием фантика. Он разворачивал карамельки, когда думал, — привычка осталась ещё с первых лет в следствии, когда бросил курить.

Факты были скупы, но ясны. Пять женщин, одна компания, один почерк убийцы. И ракушка, найденная в кармане Светы, — такая же, как те, что собирал Петя. Слишком явная улика. Будто кто-то нарочно подбрасывал наводку.

Но если Петя невиновен — то кто-то очень хотел, чтобы подозрение пало именно на него.

Сомов посмотрел на часы — половина девятого вечера. Не слишком поздно для визита. Он встал, сложил фотографии в папку и надел плащ, висевший на вешалке у двери. Потом подумал и положил в карман ещё несколько карамелек. Разговор мог затянуться.

Улицы Сегадайска погружались в сумерки. Свет фонарей нехотя пробивался сквозь густеющую темноту, редкие прохожие двигались быстро, не глядя по сторонам, не задерживаясь. На скамейках у подъездов, где обычно люди сидели допоздна, было пусто — бабки расходились с закатом, и даже подростки не торчали у магазина.

Сомов шёл неторопливо, позволяя вечернему воздуху остудить голову. Мысли были неприятными. Убийца — среди них. Не просто в городе, а именно в этой небольшой компании друзей. Кто-то, кого все знали и кому доверяли. Кто-то, кого Сомов, возможно, уже видел, с кем разговаривал.

Дом Милы — советская пятиэтажка с облупившейся штукатуркой — встретил его тёмным подъездом, пахнущим кошками и сыростью. Лампочка на первом этаже мигала, грозя погаснуть в любой момент. Сомов поднялся на четвёртый этаж, тяжело дыша на последнем пролёте, — он не привык к лестницам, да и сигареты, которые он якобы бросил, давали о себе знать.

Звонок прозвучал пронзительно в тишине лестничной площадки. Долгие секунды ничего не происходило. Потом за дверью послышались шаги — тихие, неуверенные. Сомов знал, что Мила смотрит в глазок, решая, открывать ли.

Замок щёлкнул, дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы можно было разглядеть её лицо — бледное, с красными пятнами вокруг глаз, будто она только что плакала или пыталась сдержать слёзы.

— Добрый вечер, — сказал Сомов тихо. — Мила Андреевна? Я от Протасова. Александр Матвеевич Сомов, Следственный комитет.

Он показал удостоверение, хотя был уверен, что Мила уже слышала о нём — в маленьком городе слухи расходятся быстро.

— Я знаю, кто вы, — ответила она, но дверь не открыла шире. — Что вам нужно?

— Поговорить. Несколько вопросов, только и всего.

Она смотрела на него тем взглядом, который Сомов видел в этом городе у каждого — затравленным, недоверчивым, появившимся за последние недели и ставшим привычным выражением лица для жителей Сегадайска.

— Сейчас? — голос дрогнул. — Уже поздно.

— Боюсь, это не может ждать. Это важно. Для всех.

Мила помолчала, глядя на его помятый плащ и усталое лицо, потом отступила вглубь коридора, пропуская следователя в квартиру.

Жильё Милы было маленьким, но опрятным. Чистые полы, выглаженные занавески, ряд горшков с геранью на подоконнике. И всюду фотографии — на стенах, на полках, на холодильнике. Девушки на снимках обнимались, поднимали бокалы, корчили рожи в камеру. Все те же лица, что лежали сейчас в папке у Сомова. Только здесь они были ещё живыми.

— Проходите в кухню, — Мила указала на дверь справа. — Хотите чаю?

— Если вам не трудно.

Тесная кухня была такой же аккуратной, как и прихожая. Скатерть в мелкий цветочек, занавески в тон, на столе — плетёная корзинка с фруктами, выглядевшими слишком идеальными, чтобы быть настоящими. Всё вылизано, всё на месте — и тем заметнее были тёмные круги под глазами хозяйки.

Сомов сел за стол, положив перед собой папку. Мила суетилась у плиты — наливала воду в чайник, доставала чашки, проверяла, есть ли в вазочке печенье. Пальцы заметно дрожали.

— Мила, — сказал Сомов тихо. — Можно я вас так буду называть? Садитесь. Чай подождёт.

Она послушно опустилась на стул напротив, сложив руки на коленях, — как провинившаяся школьница, а не взрослая женщина в собственной кухне.

— Вы ведь знаете, зачем я пришёл? — спросил Сомов, доставая из кармана знакомую жестянку с карамельками. Открыл и протянул Миле. — Угощайтесь.

Мила посмотрела на карамельки с опаской, будто ей предлагали нечто подозрительное. Потом всё же взяла одну — кажется, лимонную — и начала медленно разворачивать, стараясь не порвать фантик.

— Вы из-за Наташи, да? — спросила она, глядя на свои пальцы, а не на собеседника. — Вы всех обходите?

— Не всех. Только тех, кто может помочь.

— Чем я могу помочь? Я ничего не знаю. Я не видела Наташу с того вечера в баре, когда…

— Я пришёл не из-за Наташи, — мягко перебил Сомов. — Точнее, не только из-за неё.

Мила наконец подняла взгляд. Она явно не ожидала такого поворота и теперь смотрела на Сомова настороженно, чуть прищурившись.

— А из-за чего тогда?

Сомов открыл папку и достал фотографию. Положил на стол лицевой стороной вверх, чтобы Мила видела.

— Что вы можете сказать о нём? — спросил он тихо.

Мила уставилась на снимок. Пальцы на деревянной столешнице слегка дрогнули, но к фотографии она не притронулась.

— Я… — она запнулась, глядя на изображение человека, чьё лицо было ей хорошо знакомо. — Зачем вы меня об этом спрашиваете?

— Это важно, Мила. Поверьте.

Она провела языком по пересохшим губам. Взгляд метался между фотографией и лицом следователя — оценивающий, ищущий ловушку.

— Ну а что сказать, — наконец произнесла она, и голос звучал надломленно. — Вы сами не видите, какой он?

Что-то в её тоне заставило Сомова насторожиться. Он молча ждал.

— Да, мы с ним встречались, — продолжила Мила, и голос её стал другим — будто она наконец сняла что-то тяжёлое, что носила на себе месяцами. — Недолго. Около полугода назад. Никто не знал. Мы старались держать это в тайне.

Она замолчала, глядя куда-то мимо Сомова, в прошлое, которое видела только она.

— Почему в тайне? — спросил он после паузы.

— Потому что… — Мила поморщилась, будто от внезапной боли. — Потому что это было неправильно. Я это понимала с самого начала. Потом поняла, что жалела его. А это неправильно — строить отношения из жалости.

Сомов кивнул, но не стал развивать тему. Вместо этого спросил:

— Когда вы в последний раз видели его?

— Позавчера. На похоронах Наташи, — Мила выдавила горькую улыбку. — Где же ещё мы теперь видимся? Только на похоронах.

— И как он выглядел? Как себя вёл?

Мила пожала плечами.

— Нормально. Тихо. Как и все. Никто не хотел говорить. Все боялись. Боятся до сих пор… — она подняла глаза на Сомова, и он увидел, что нижняя губа у неё мелко дрожит. — Когда это закончится? Когда мы перестанем хоронить друзей?

— Скоро, — ответил Сомов. Он говорил это на каждом деле, и в половине случаев это оказывалось правдой. — Я обещаю вам, Мила. Очень скоро.

Он аккуратно взял фотографию со стола и убрал в папку. Мила проследила за его движением настороженно, будто ждала, что он достанет оттуда новые страшные свидетельства.

— Это всё? — спросила она. — Вы больше ничего не хотите спросить?

— На сегодня всё, — кивнул Сомов, вставая. — Спасибо за помощь. Извините за поздний визит.

Он прошёл в прихожую в сопровождении Милы. Надел плащ, застегнул его на все пуговицы, хотя вечер был тёплым. Открывая дверь, обернулся:

— Есть ещё один вопрос, Мила. Когда вы были с ним… вы были счастливы?

Она заметно вздрогнула, и лицо у неё стало растерянным — как у человека, которого окликнули по имени в чужом городе.

— Это имеет значение для расследования? — спросила она шёпотом.

— Возможно.

Мила долго молчала, уставившись на угол дверного косяка, будто там был ответ.

— Нет, — наконец сказала она. — Я не была счастлива. Я была… нужна. И этого было достаточно. На какое-то время.

Сомов кивнул — будто получил именно тот ответ, которого ждал.

— Доброй ночи, Мила. Закройте дверь. И не открывайте никому. Даже тем, кого хорошо знаете.

Он вышел на лестничную площадку. Дверь за ним закрылась, щёлкнул замок, повернулся ключ.

Мила осталась одна на кухне. Чайник на плите давно остыл, напоминая о том, что она так и не предложила гостю обещанный чай. Впрочем, Сомов не просил. Может быть, увидел, что её руки дрожали слишком сильно для таких простых действий?..

Она сидела, уставившись в стену, где висела фотография их компании, сделанная в прошлом году, ещё до всех этих смертей. На ней все улыбались. Все были живы. Ольга обнимала Милу за плечи. Света держала фотоаппарат, хотя снимок делал кто-то другой. Маша показывала в камеру знак победы. И Наташа, красивая, яркая Наташа, смеялась так заразительно, что, глядя на снимок, хотелось смеяться вместе с ней.

Пять подруг, теперь четыре из них мертвы, осталась только Мила — с чайником остывшего чая в пустой кухне.

Она не стала вытирать слёзы, которые сползали по щекам, — просто сидела, глядя на фотографию, а слёзы капали на скатерть.