Песок был холодным, неожиданно холодным для августовской ночи. Наташа шла босиком вдоль кромки воды — песчинки забивались между пальцев, ощущение неприятное и успокаивающее разом, как и всё в её жизни за последнее время. Луна висела над морем — низкая, огромная, неправдоподобно яркая, и по чёрной воде от неё тянулась дрожащая полоса света. В маленькой затоке, намытой волнами, стояла неподвижная вода, напоминающая тёмное зеркало, в котором дрогнуло Наташино отражение — размытое, незнакомое. Бледное лицо с тенями под глазами, понурая фигура, и кулаки сжаты так, что побелели костяшки. Женщина в этом отражении выглядела испуганной — и Наташа отвернулась, потому что не хотела узнавать в ней себя.

Ветер с моря трепал её волосы, тонкие пряди падали на лицо. Наташа поёжилась, натянула на ладони рукава потрёпанной спортивной кофты. Хлопковая ткань, пропитавшись влагой, липла к телу. Выходя из дома, она не думала, что останется на пляже так долго — просто хотела проветриться, пробежаться вдоль берега. Ссора с Ваней до сих пор звенела в ушах, не утихая.

Всё началось из-за пустяка — из-за незакрытой форточки в ванной. Ваня обвинил: она нарочно оставляет форточку открытой, хотя знает, как он боится сквозняков. Она ответила, что проветривать нужно, иначе заведётся плесень. Он сказал что-то о её маниакальной чистоплотности. Она — о его лени. И понеслось: слова, которые они раньше никогда не говорили друг другу, вдруг полезли наружу — болезненно, безудержно, с горьким облегчением, которое наступает, когда перестаёшь себя сдерживать.

— Ты хоть понимаешь, что происходит в городе? — кричал Ваня, его лицо исказилось до неузнаваемости. — А если убийца залезет через форточку?

— Ты смешон, — отвечала она ледяным тоном. — Это второй этаж, а форточка размером с книгу. Туда даже кот не пролезет.

— Значит, я смешон? Я, значит, параноик? А четыре трупа — это что? Тоже моя паранойя?

Наташа поморщилась, вспоминая этот момент. Ваня никогда раньше не повышал на неё голос. Даже в самых острых спорах он оставался собой — шутил, улыбался, разряжал обстановку дурацкими каламбурами, за которые она его любила и ненавидела с одинаковой силой. Но в последние недели он изменился. Сначала почти незаметно — стал внимательнее запирать двери, чаще звонить, когда она задерживалась. Потом перемены стали очевиднее. Настаивал, что будет провожать её даже в магазин за углом. Просыпался по ночам от малейшего шума. Купил перцовый баллончик и положил в её сумочку, хотя она возражала.

А сегодня он сорвался, и она ответила тем же.

— Знаешь, что меня в тебе раздражает? — говорила она, чувствуя, как каждое слово ранит больнее предыдущего. — Эта твоя привычка делать вид, что всё под контролем. Ты не контролируешь ничего, Ваня. Ни-че-го. Но зато контролируешь меня. Проверяешь, следишь. Ты хуже моей матери.

— Я беспокоюсь о тебе, идиотка! — он ударил кулаком по стене, и от этого жеста, такого непохожего на обычного Ваню, она испугалась по-настоящему. — Я не хочу, чтобы тебя нашли в лесу или в душевой, как…

Он не договорил — и не нужно было. Имена повисли в воздухе, невысказанные, но от этого не менее тяжёлые. Зина, Ольга, Маша, Света — женщины, с которыми они здоровались на улицах, сидели за одним столом, делились сплетнями и рецептами. Теперь они превратились в фотографии с чёрными лентами и в страшилки, которыми родители пугали детей по вечерам: «Не гуляй после заката, а то будешь как та девочка».

Наташа хлопнула дверью, спустилась по лестнице и пошла куда глаза глядят. Ноги сами принесли её к пляжу — туда, где она бегала с детства, где знала каждый камень и каждый поворот берега.

Достав телефон из кармана кофты, она взглянула на экран — он вспыхнул в темноте, ослепляя на мгновение. Пропущенных вызовов не было — ни одного. Что-то сжалось у неё внутри. Ваня всегда звонил первым после их редких размолвок. Всегда извинялся, даже если был прав. Это было частью его природы — неспособность долго дуться, готовность первым протянуть руку. Но сегодня экран молчал.

Может быть, это она перешла черту. Может быть, он действительно просто боялся за неё. Страх сейчас был в Сегадайске такой же естественной частью жизни, как солёный воздух и крики чаек. Он пропитал всё — разговоры в магазинных очередях, сводки новостей, шёпот за спиной. Город съёжился, притаился за закрытыми дверями и задёрнутыми шторами. Сергей прятался за бравадой, Дима тонул в этом страхе молча и безвылазно, а Ваня — Ваня превращал его в удушающую заботу о ней, от которой хотелось бежать и к которой хотелось вернуться одновременно.

Наташа резко остановилась, и холодная волна накрыла её ступни. Она даже не заметила, как близко подошла к воде. Море было спокойным, но под обманчивой гладью скрывались течения, способные утащить пловца на глубину, — Наташа знала это с детства, привыкла не доверять этому спокойствию. Город тоже казался тихим — но тишина эта давно прогнила изнутри, и зло, которое в ней завелось, было тем опаснее, что оставалось невидимым.

Ваня чувствовал это зло острее, чем она. Может быть, потому что знал здесь каждого — официанток в «Маяке», рыбаков, соседей, половину города, если не больше. Для него убийства были не строчками в новостях, а личной трагедией, разрушением мира, в котором он чувствовал себя в безопасности.

Ей вспомнился вечер, с которого всё между ними началось. Они знали друг друга, как все знают всех в маленьком городе, — шапочно, через общих знакомых, через случайные пересечения в «Маяке» и на набережной. Но в тот вечер Ваня подсел к ней за столик, улыбаясь так, словно видел её впервые. Наташа сидела у окна с книгой.

— Маркес? — спросил он, кивнув на обложку. — «Сто лет одиночества»? Серьёзное чтение для курортного городка.

— А что бы ты посоветовал? — спросила она тогда, по привычке отстраняясь. — Какой-нибудь дешёвый детектив?

— Зачем? — он пожал плечами с той особой лёгкостью, которая сразу подкупила её. — Если хочешь детектив, просто выйди на улицу и послушай. Наш город — сплошной сюжет для романа. Страсти, интриги, тайны прошлого. У нас даже свой призрак есть, в старой башне у пирса.

И он рассказал ей историю о девушке, которая якобы бросилась с башни из-за несчастной любви и теперь появляется в штормовые ночи. Рассказывал так, что Наташа не могла понять — верит он сам в эту легенду или просто развлекается. А потом вдруг подмигнул и признался, что историю выдумал его дед, чтобы привлечь отдыхающих.

Они проговорили весь вечер. Ваня рассказывал о городе так, как она никогда не слышала, — не факты, которые Наташа и без него знала, а личные истории, привязанные к каждому камню и каждому повороту улицы. Она слушала, заинтересованная не столько рассказами, сколько самим рассказчиком — тем, как он двигал руками, когда увлекался, как щурился, подбирая слово, и находил смешное там, где она видела только серость. А через неделю он пригласил её на настоящее свидание.

Теперь, восемь месяцев спустя, Наташа не могла представить свою жизнь без него. Его дурацкие шутки по утрам, кофе в постель, то, как он морщил нос, пытаясь разобраться в её фотокамере, его искреннее восхищение каждой удачной фотографией — всё это вросло в неё так, что без Вани жизнь казалась какой-то ампутированной, урезанной до непригодности, лишённой ощущения дома, которое он создавал вокруг себя, где бы они ни находились.

И вот теперь она стояла одна на холодном пляже, а Ваня остался дома. Наверняка мучается, переживает, но не звонит — из гордости или из страха, что она ответит тем же ледяным тоном.

Наташа снова посмотрела на телефон. Сигнал слабый, одна палочка — на этом краю пляжа связь всегда барахлила. Экран высветил время — почти полночь. На пляже она провела больше двух часов, сама того не осознавая.

На неё навалилась усталость. Всё это — ссора, одинокая прогулка, мысли по кругу — вдруг показалось бессмысленным и мелочным на фоне того, что происходило в городе. Четыре женщины мертвы, а они с Ваней тратят время, которое могли бы провести вместе, на обиды из-за форточки…

Зина была немногим старше её. Ольга любила те же французские фильмы. Машу она видела в теннисном клубе незадолго до гибели — живую, смеющуюся, с блестящими от пота плечами. А Света… Света однажды сфотографировала их с Ваней на набережной и прислала снимок — просто так, потому что «вы красиво смотрелись на фоне заката». Теперь все они в земле, и никакие обиды, никакие принципы не вернут их к жизни. И кто знает, сколько времени отпущено им с Ваней?

Мысль о том, что с каждым из них может что-то случиться — и последним воспоминанием останется эта глупая ссора, заставила Наташу вздрогнуть. Она извинится первой. Даже если была права насчёт форточки, даже если он перегибал палку. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на мелочи.

Наташа развернулась и быстро пошла к городу, почти побежала — не обращая внимания на песок, затрудняющий движение. Ночной воздух пах морем, вокруг было пусто и тихо. Она успела сделать лишь несколько шагов, когда заметила движение у кромки воды — тёмный силуэт медленно выходил из моря, и лунный свет серебрил капли, стекающие с его плеч.

Наташа остановилась. Человек двигался спокойно, уверенно, с той особой грацией, которая была ей знакома. Лунный свет очерчивал контуры его фигуры — не слишком высокой, но крепкой, с широкими плечами и характерной посадкой головы. Она узнала его сразу — и выдохнула так резко, что сама себя испугала, только тогда осознав, насколько всё внутри было стянуто в узел.

Она позволила ему приблизиться и улыбнулась. Он тоже заметил её — Наташа видела, как изменилась его походка, став более целеустремлённой. Она скрестила руки на груди, поёжилась от прохлады. Мокрые волосы падали ему на лоб, и он привычным движением откинул их назад — Наташа видела этот жест сотни раз и каждый раз находила его обезоруживающе простым и изящным.

Он приближался, а она стояла неподвижно. Странно — весь город боится, а она вот стоит посреди пустого ночного пляжа и не чувствует ничего, кроме того, что хочет домой, в тепло, к нему. Ссора казалась чем-то из прошлой жизни.

Мужчина подошёл ближе — между ними оставалось несколько шагов. Вода стекала с его плавок, плотно облепивших бёдра, капли на груди отражали лунный свет.

— Ты что здесь делаешь? — спросила Наташа, шагнув навстречу. В её голосе не было упрёка, только удивление и облегчение. — Я думала, ты дома.

Он не ответил, только улыбнулся — улыбка была знакомой, такой знакомой… Наташа помнила её с первого вечера в «Маяке», помнила, как она меняла его лицо, как морщинки разбегались от уголков глаз. Но сейчас что-то в этой улыбке было… иным. Губы растянулись правильно, морщинки легли где положено — а глаза остались прежними, пустыми, и Наташа не могла понять, что именно её тревожит, только чувствовала, как внутри тихо зазвенело.

— Я хотела вернуться домой, — сказала она, заполняя тишину. Что-то в его лице заставило её замолчать. Наташа сделала крошечный шаг назад, чувствуя, как холод поднимается от ступней к горлу.

Он продолжал молчать, не двигаясь с места, всё с той же улыбкой. Внутри что-то дёрнулось — не мысль, а что-то глубокое, животное. Наташа шагнула ближе, пытаясь разглядеть его лицо яснее, — между ними оставалось не больше метра.

Луна отражалась в его глазах — они блестели серебром, холодные и неподвижные. Те же глаза, та же радужка, тот же разрез — но смотрел из них кто-то другой. Взгляд скользил по ней оценивающе, как по неодушевлённому предмету, и Наташа вдруг поняла, что никогда раньше не видела этого выражения на его лице.

— Что с тобой? — голос Наташи дрогнул. Она инстинктивно отступила, но было уже поздно.

Его руки, ещё мокрые от морской воды, метнулись к ней с неожиданной быстротой. Одна обхватила её за талию с такой силой, что дыхание перехватило, другая зажала рот. Наташа почувствовала вкус соли на его ладони и запах — тот самый, домашний, родной, от которого её затошнило.

Её тело отреагировало раньше, чем сознание. Наташа дёрнулась, пытаясь вырваться, но вырваться было невозможно. Пальцы скользили по его влажному предплечью, не находя опоры. Она брыкалась, пыталась ударить коленом, извивалась всем телом — всё бесполезно. Те самые руки, которые приносили ей кофе в постель, держали её сейчас так, что хрустели рёбра.

Он потащил её к воде — туда, где мокрый песок был мягче, где шум волн мог заглушить любые звуки. Она пыталась кричать сквозь его ладонь, но выходило только глухое мычание. В ушах стучала кровь, перед глазами плыли чёрные пятна от недостатка кислорода. Свободной рукой она вцепилась в его волосы, дёрнула изо всех сил. Он зашипел от боли, но не ослабил хватку.

Мир перевернулся — он швырнул её на песок с такой силой, что из лёгких вышибло весь воздух. Холодные влажные песчинки впились в её спину, забились в волосы. Наташа пыталась вдохнуть, но грудную клетку сдавило от шока и удара. Когда наконец получилось схватить глоток воздуха, она закричала — долго, пронзительно, отчаянно.

Крик оборвался так же внезапно, как начался — его кулак врезался ей в скулу, в голове загудело, а во рту появился металлический привкус крови. Перед глазами всё поплыло, и на мгновение Наташа даже не поняла, что происходит. Его руки рвали её спортивный костюм — не раздевая, а разрывая ткань в клочья. Холодный ночной воздух коснулся обнажённой кожи, заставив её содрогнуться.

Волны продолжали накатывать на берег в нескольких метрах от них — мерно, тупо, как метроном, которому нет дела до того, что он отсчитывает.

Наташа попыталась перевернуться, вывернуться из-под его тяжести, но он прижал её к песку всем весом. Его дыхание обжигало шею — горячее, частое, возбуждённое. Она чувствовала его возбуждение через тонкую ткань купальных плавок, и от этого к горлу подкатила рвота — густая, кислая, настоящая.

— Пожалуйста! — прохрипела она, когда его рука на мгновение ослабила хватку. — Пожалуйста, не надо!

Он замер на секунду, и ей показалось, что слова пробились к его сознанию, что где-то там, под этой пустотой во взгляде, ещё остался тот человек, которого она знала. Но затем он наклонился к самому её уху и прошептал — голосом низким, хриплым, чужим:

— Я всегда этого хотел. С самого первого дня.

И она поняла, что знакомый ей человек исчез. Может быть, его и не было никогда — только маска, подогнанная так точно, что срослась с лицом.

Он сорвал с неё остатки одежды одним рывком. Купальник, который был под спортивным костюмом, треснул по швам, обнажая её тело под холодным лунным светом. Песок и обломки ракушек впивались в кожу спины, шеи, ягодиц, добавляя физической боли к тому, что творилось внутри.

Наташа зажмурилась, не желая видеть его лицо, не желая запоминать то, что на нём было написано — жадность, голод, что-то совсем нечеловеческое. Но тут же его пальцы впились в её подбородок, заставляя повернуть голову.

— Смотри на меня! — приказал он. — Я хочу, чтобы ты видела.

Она открыла глаза, и их взгляды встретились. В его зрачках отражалась луна — холодная, безразличная, далёкая.

Резкая боль пронзила её тело. Наташа вскрикнула, но крик потонул в шуме прибоя. Его движения были резкими, безжалостными, каждое вторжение посылало новую волну боли. Песок под спиной впивался всё сильнее, натирая кожу до крови, песчинки попадали в ссадины, и Наташа закусила губу, чтобы не кричать.

Его руки сжимали её бёдра с такой силой, что завтра там остались бы синяки. Если бы было завтра. С каждой секундой Наташа всё отчётливее понимала, что для неё завтра не наступит, что она станет пятой — пятой женщиной, чьё тело найдут с синяками на шее, с песком в волосах и на коже, с доказательствами насилия на внутренней стороне бёдер.

Боль сменялась онемением — сознание отделялось от тела, пытаясь защититься от происходящего. Мысли плыли, перескакивая с одного на другое. Она думала о маме, которая всегда учила не гулять поздно…

Он продолжал двигаться, его дыхание становилось всё более частым, лицо искажалось гримасой, в которой Наташа раньше видела страсть, а теперь не видела ничего — пустота, автоматизм, работающее тело без человека внутри. В какой-то момент боль стала настолько сильной, что у неё закружилась голова, и мир на секунду погрузился во тьму. Когда сознание вернулось, она поняла, что он заканчивает — тело над ней содрогалось в последних спазмах удовольствия.

Когда всё было кончено, он не отстранился, замер, нависая над ней, глядя в её лицо с пристальным, изучающим вниманием. Смотрел так, как энтомолог смотрит на бабочку, которую только что пришпилил булавкой к картону.

Наташа почувствовала, как его руки, только что державшие её бёдра, медленно поднимаются вверх — по рёбрам, к груди, к шее. Пальцы скользили по коже с новой целью. Она не сопротивлялась — тело обессилело, воля ослабела, всё кончилось. Только глаза, полные слёз, продолжали смотреть на него, пытаясь найти хоть что-то от человека, которого она любила.

Его руки сомкнулись на её горле — не сразу, а постепенно увеличивая давление, растягивая каждую секунду её угасания. Лёгкие начали гореть от недостатка кислорода, перед глазами поплыли чёрные точки, кровь стучала в висках всё громче, всё быстрее.

Наташа не сводила взгляда с его лица — с этих знакомых черт, искажённых наслаждением от её мучений. За его спиной, высоко в чёрном небе, висела луна — та же, что освещала их первый вечер в «Маяке», их прогулки по набережной, всю её жизнь в этом городе.

Его руки разжались. Тело Наташи обмякло, голова безвольно запрокинулась набок. Глаза, секунду назад полные ужаса и мольбы, застыли, невидяще глядя в черноту неба. Луна отражалась в них — равнодушная, неизменная, — но видеть её было уже некому.

Он встал, тяжело дыша, глядя на распростёртое тело у своих ног. Волосы Наташи разметались по мокрому песку, спутанные, полные песчинок. Разорванная одежда обнажала белую кожу, на которой проступали тёмные синяки — следы его пальцев.

Волна докатилась до ног Наташи, залила её ступни и отступила, оставив на коже блестящие капли. Море не изменило ритма, не замедлило своего извечного шума. До рассвета оно успеет слизать все следы с песка, и останется только тело — чужое, ненужное, как выброшенный прибоем мусор.

Лунный свет, отражаясь в волнах, ложился на тело Наташи — она лежала неподвижно, лицо запрокинуто к небу, глаза открыты. Губы ещё хранили форму последнего выдоха. Руки, раскинутые на песке, казались неестественно белыми. Через час они окоченеют, через сутки потемнеют, а пока — пока она выглядела так, будто уснула и забыла проснуться.

Первыми вернулись крабы — маленькие, юркие, они выбрались из норок и деловито засеменили по кромке воды. Один приблизился к неподвижной руке Наташи, тронул клешнёй холодеющие пальцы и поспешно отступил. За ними прилетели чайки, привлечённые движением на пустом берегу. Они кружили над телом, хрипло крича — им было всё равно, кто лежит внизу.

Убийца смотрел на Наташу сверху вниз, и лицо его было спокойным — не ликующим, не испуганным. Лицо человека, закончившего работу. Он наклонился и провёл пальцем по её щеке, стирая песок — жест почти нежный, если бы не обстоятельства.

Потом выпрямился и пошёл к воде. Вошёл в море по пояс, позволил волнам смыть с кожи пот и чужую кровь. Погрузился с головой — на мгновение остались только тишина и давление воды на барабанные перепонки. Вынырнул, отряхнулся, разбрызгивая капли.

В последний раз он посмотрел на тело у кромки прибоя. С этого расстояния Наташа казалась просто тёмным пятном на светлом песке. К утру прилив, возможно, заберёт её. Или какой-нибудь ранний бегун наткнётся на неё, и в Сегадайске появится новое имя в списке жертв.

Он вышел из воды и пошёл прочь от пляжа, не оглядываясь. Мокрые следы на песке высыхали за его спиной. Через несколько минут он уже поднимался по тропинке к городу, и свет прибрежных фонарей падал на его мокрые волосы.

Улица была пуста. Город спал, не подозревая, что пятая женщина пополнила список жертв. Он поднялся по лестнице своего дома, стараясь не шуметь. На площадке второго этажа замер, прислушиваясь. За дверями квартир текла обычная ночная жизнь — кто-то храпел, из-за другой двери доносился приглушённый звук телевизора, где-то плакал ребёнок. Обычные звуки обычного дома, не подозревающего, кто живёт за одной из этих дверей.

Достав ключи, он беззвучно отпер дверь и проскользнул внутрь. Свет не включал — луна светила в окна, этого было достаточно. В ванной снял влажную одежду, сложил в пакет — завтра нужно будет выбросить в мусорный бак на другом конце города. Встал под душ, позволяя горячей воде смыть остатки морской соли. Мылился долго, не спеша, особенно руки и под ногтями — там, где могла остаться кожа.

Из ванной прошёл в спальню, лёг и натянул одеяло до подбородка. Закрыл глаза, но сон не шёл. Перед внутренним взором прокручивались события ночи — каждая деталь отчётливая, яркая, как кадры любимого фильма, который хочется пересмотреть.

В тишине спальни он улыбнулся — сначала едва заметно, потом шире, пока улыбка не превратилась в ухмылку, исказившую его лицо.