Вечер в Сегадайске теперь наступал раньше положенного — часы показывали восемь, а казалось — давно за полночь. К восьми жизнь замирала полностью, хотя августовское солнце ещё висело над крышами. Улицы пустели задолго до заката, и тишина, опускающаяся на город, была нехорошей — безмолвие, от которого тянуло запереть дверь и не выглядывать. Пять убийств за короткий срок превратили сонный приморский городок в место, где любая тень вызывала подозрение, а незнакомый звук заставлял оборачиваться даже самых крепких мужчин.

Протасов шёл по главной улице, отмечая, как изменился привычный ритм городской жизни. Раньше в это время — восемь вечера тёплого августа — набережная была полна гуляющих, из кафе доносилась музыка, молодёжь собиралась на лавочках у фонтана. Теперь магазины закрывались раньше обычного, витрины гасли одна за другой, а двери запирались на два-три замка, хотя все понимали, что замки не спасут.

Продавщица цветочного киоска — пожилая женщина с красным обветренным лицом — торопливо опускала металлические жалюзи. Руки у неё ходили ходуном, пальцы не попадали в пазы. Прежде она закрывалась в девять, не раньше — стояла до последнего, предлагая припозднившимся мужчинам букеты для жён и подруг. Сейчас, заметив приближающегося Протасова, она вздрогнула, заторопилась, едва не прищемив палец тяжёлым замком.

— Добрый вечер, Нина Степановна, — поздоровался Протасов, намеренно останавливаясь на безопасном расстоянии, чтобы не напугать её ещё больше.

— А, это вы, — выдохнула женщина, и плечи у неё разом обмякли. — Здравствуйте, Виктор Николаич. Думала, опять кто чужой ходит.

— Боитесь?

— А кто нынче не боится? — она затянула последний винт на замке с такой силой, что пальцы побелели. — У меня внучка в доме сидит третий день, в школу не пускаем. А что делать? После Наташеньки… — она не договорила, только перекрестилась мелким, торопливым жестом.

Протасов кивнул. Утешать было нечем — убийца ходил по тем же улицам, покупал продукты в тех же магазинах, что и все, и никто не знал, кто он.

Дальше по улице молодая мать тянула за руку мальчика лет шести-семи. Ребёнок упирался, канючил про мороженое, показывая на киоск, ещё открытый на углу. Но женщина была непреклонна — тащила сына рывками, побелев лицом от напряжения. Заметив приближающуюся мужскую фигуру в сумерках, она рванула ребёнка к себе и втащила его в подъезд ближайшего дома. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что сторож на скамейке у соседнего дома подскочил и схватился за сердце.

Следователь покачал головой. Пять женщин за месяц — и все задушены одними руками. Он нащупал в кармане блокнот, потрёпанный, с загнутыми уголками, исписанный его мелким почерком. Записи множились, факты накапливались, но картина не складывалась — или, вернее, складывалась в нечто, чему Протасов отказывался верить.

Он перебирал имена — Дима, Коля, Ваня, Сергей, Петя — и за каждым стоял свой мотив, к каждому были непрояснённые вопросы. Алиби одного рассыпалось при проверке, у другого выглядело слишком гладко, третий путался в датах и показаниях. Круг подозреваемых не сужался, а разрастался, и где-то среди них убийца жил обычной жизнью, зная, что пока не вычислен.

Парк на центральной площади, обычно заполненный до темноты, сейчас почти пустовал. Только пожилой мужчина выгуливал небольшую рыжую собачку на длинном поводке. Пёс радостно обнюхивал кусты, но хозяин не разделял его настроения — оглядывался через плечо каждые несколько секунд, дёргался от шума проезжающих машин, всем телом поворачиваясь к источнику любого звука. Заметив Протасова, он резко натянул поводок, подтянул собаку к себе и быстро направился к выходу из парка, бормоча что-то неразборчивое.

Несколько подростков — три девочки и два мальчика — сидели на лавочке у фонтана. Раньше такие группки рассредоточивались по всему парку — кто-то у качелей, кто-то на спортплощадке, кто-то прятался в тени деревьев, обмениваясь первыми сигаретами и поцелуями. Теперь они сбились в плотную кучку. Девочки сидели между парнями, и даже издалека было видно, что все напряжены — спины неестественно прямые, руки сцеплены на коленях, глаза не останавливаются ни на чём. Дети, которые должны смеяться и дурачиться, сидели молча, настороженно, будто боялись привлечь к себе внимание.

На соседней скамейке лежала вечерняя газета. Ветер лениво шевелил страницы, переворачивая их туда-сюда. Протасов подошёл ближе, глянул на заголовок: «Сегадайский душитель всё ещё на свободе». И ниже, чуть мельче: «Пятая жертва обнаружена на пляже». Рядом — размытая фотография берега, жёлтая полицейская лента между колышками, силуэты людей в форме. Тела Наташи на снимке не видно — и на том спасибо. Он помнил его слишком хорошо: запрокинутое лицо, глаза, открытые в пустое предрассветное небо, синяки на горле и волосы, забитые мокрым песком.

Следователь опустился на скамейку, чувствуя, как от усталости гудят ноги. День выдался долгим — совещание с начальством, звонки из области, требования результатов, угрозы отстранения, если «ситуация не будет взята под контроль в ближайшее время». Как будто убийца действует по графику, и его можно дождаться, как автобус.

Блокнот раскрылся на последней исписанной странице. Мелкие буквы, торопливые заметки — обрывки разговоров, детали с мест преступлений, хронология, то сходящаяся в чём-то, то разбегающаяся. Вроде всё записано по форме, по протоколу, но за строчками стояли лица — тех, кого он допрашивал, и тех, кого уже не допросишь.

Запись разговора с Димой — краткие, рубленые фразы, отражающие его состояние. Дима огрызался на каждый вопрос, щитом выставляя грубость. Он любил Машу, пусть сам себе не всегда в этом признавался. Алиби у него на день её смерти есть, на дни других убийств — сомнительное. Пьёт не просыхая, срывается, грозится отомстить. Достаточно ли этого, чтобы заподозрить в убийстве?

Заметки о Коле — тихом, незаметном, придавленном горем после смерти Светы. Исчез на несколько дней, потом объявился — осунувшийся, с потухшим взглядом. Говорил, что ездил к родственникам в соседний городок, но проверка показала — никаких родственников там у него нет. Протасов подчеркнул эту строку дважды.

Ваня — душа компании, шутник, балагур. А теперь — молчаливый, опустошённый. Наташа была его девушкой. В ночь её убийства они поссорились — соседи слышали крики из квартиры. Он утверждает, что был дома, спал. Никто не может этого подтвердить.

Сергей. Собранный, ровный — даже сейчас, когда вокруг паника и страх. Протасова это настораживало. Физически крепок, хладнокровен. Странная власть над всей компанией — они слушают его, подчиняются неосознанно. Идеальные алиби на все дни убийств, вот именно — идеальные.

И наконец, Петя. Со своим собиранием ракушек, детской непосредственностью и неуклюжестью. Одна из его ракушек оказалась рядом с телом Светы — и Протасов четвёртый день не мог объяснить себе, как она там очутилась.

Он перелистнул страницу и уставился на чистый лист. Факты, детали, подозрения — всего хватало, а выводов не было. Ни одной версии, связующей всё воедино, ни одной догадки, в результате которой разрозненные куски сложились бы в целое.

В этот момент к нему подошёл Сомов — появился неожиданно, хотя его грузная фигура обычно не располагала к незаметности. Просто Протасов задумался и не услышал шагов.

— Всё ещё работаете, Виктор Николаич? — Сомов опустился рядом на скамейку, которая чуть слышно скрипнула под его весом. — Даже на прогулке от дел не отрываетесь?

— Да какие тут прогулки! — вздохнул Протасов, захлопнув блокнот. — Времени нет. Давят сверху. Требуют результатов.

— Всегда так, — Сомов достал из кармана знакомую жестянку с леденцами. — Когда результатов нет — требуют. А когда есть — принимают как должное. Угощайтесь.

Протасов машинально взял конфету — яблочную, кислую. Развернул медленно.

— Мила что-нибудь рассказала? — спросил он, вспомнив, что Сомов собирался навестить девушку.

— Кое-что, — неопределённо ответил Сомов. — Но ничего конкретного. Ещё один фрагмент, который пока непонятно, куда приложить.

Оба посмотрели на темнеющее небо, где первые звёзды пробивались сквозь вечернюю дымку. Город замирал. В окнах зажигался свет — жёлтые прямоугольники в сгущающейся темноте, за каждым — чья-то жизнь и запертый на ночь страх.

— Кто-то из них знает правду, — тихо сказал Протасов. — Кто-то видел, слышал, а кто-то догадывается. Не может такого быть, чтобы пять человек погибли, а никто ничего не заметил.

— Может, — возразил Сомов. — Люди мало что замечают, пока их носом не ткнёшь. А кто замечает — предпочитает молчать. Всегда так было.

Они помолчали. С набережной доносился шум прибоя. Ветер усилился, принося запах йода и водорослей.

По тротуару напротив торопливо шла женщина — молодая, в светлом платье, с сумкой через плечо. Шла быстро, почти бежала, взгляд метался по сторонам. Увидев двух мужчин на скамейке, она перешла на другую сторону улицы, и каблуки зацокали ещё чаще.

Протасов проводил её взглядом. Его работа — защищать таких, как она. Но как защитить город, если убийца — кто-то из здешних, кого все знают в лицо?

— Пойдёмте, Виктор Николаич, — Сомов поднялся, расправив брюки на коленях. — Завтра трудный день. Надо отдохнуть.

— Да, — кивнул Протасов, но остался сидеть. — Вы идите. Я ещё немного посижу.

Сомов понимающе кивнул и пошёл вниз по улице — его тяжёлая фигура быстро растворилась в сумерках. Протасов снова открыл блокнот, достал ручку и записал слова, которые не давали ему покоя весь день: «Потому что жалко». Вчера Мила сказала о Пете, что жалела его. Сегодня это повторил Дима: «Кого все жалеют». Он не знал, что это значит. Но записал и подчеркнул.

Потом поднялся и пошёл домой. Город уже спал, и в тишине за спиной слышался только шум моря.

Сергей шёл по пустынной улице, неся в руках пакет с продуктами. Августовское солнце ещё висело над горизонтом, но город уже замер. Тень от его фигуры тянулась по асфальту, удлинённая закатными лучами.

Дом Димы — серая пятиэтажка с облупившейся штукатуркой — встретил запахом сырости и кошачьей мочи в подъезде. На третьем этаже лампочка не горела. Сергей нашёл в темноте нужную дверь, наощупь нажал на звонок — вместо звука раздался сухой щелчок. Сломан. Он постучал — сначала негромко, потом кулаком. За дверью было тихо.

— Дима, — позвал он, наклонившись к замочной скважине, чувствуя на губах холодный металл. — Это я. Открой.

Молчание тянулось долго. Наконец послышалось шарканье — кто-то волочил ноги по полу. Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась на ширину цепочки, и в узкой щели показался глаз — воспалённый, с паутиной лопнувших сосудов на белке.

— Что тебе нужно? — голос был хриплым. Дима, похоже, не разговаривал несколько дней.

— Еду принёс, — Сергей приподнял пакет. — И поговорить.

— Не о чем говорить.

— Дима, — голос стал тише. — Пожалуйста.

Дверь захлопнулась. Сергей уже решил, что его прогнали, но через несколько секунд зазвенела цепочка, и дверь открылась полностью.

Он шагнул в квартиру и невольно задержал дыхание. В нос ударил запах немытого тела, перегара и застарелой еды — тяжёлый, глухой дух человека, который перестал заботиться о себе.

Дима стоял в трусах и растянутой футболке, заляпанной чем-то тёмным. Щетина на лице начала превращаться в бороду, волосы слиплись сальными прядями. Взгляд был пустой, мимо Сергея.

— Проходи, раз пришёл, — буркнул Дима, поворачиваясь и направляясь вглубь квартиры.

Сергей прошёл за ним, стараясь не наступать на разбросанные вещи — носки, пустые бутылки, смятые банки из-под пива. В комнате было темно — шторы плотно задёрнуты, только узкая полоска света пробивалась через щель. В этом полумраке виднелся стол, заставленный грязной посудой, пепельница, полная окурков, и диван со скомканным одеялом.

Дима опустился на диван и потянулся к сигаретам.

— Ну? Что нового? — спросил он, прикуривая.

— Еду принёс: хлеб, сыр, колбасу, молоко.

— Молоко? — хрипло рассмеялся Дима. — Ты меня за ребёнка держишь?

— За человека, который три дня не выходил из дома.

Дима затянулся, окинул взглядом комнату.

— Переоценённая штука. У меня всё есть.

Сергей убрал продукты в полупустой холодильник, вернулся и отодвинул штору. Свет врезался Диме в глаза.

— Зачем? — поморщился он.

— Тебе нужен воздух и свет.

— Уйди и не мешай.

Сергей шагнул ближе.

— То, что ты сказал о Пете в баре Это серьёзное обвинение.

— Протасов проснулся?

— Нет. И пока он разбирается, кто-то ещё умрёт. Может, Мила, может, ты, может, я. Ему всё равно.

— Ты знаешь правду, но не хочешь видеть. Мёртвых девчонок тебе не жалко?

Сергей молча отвернулся к окну.

— Ладно. Поешь, хорошо? Всё в холодильнике.

— Угу, — отозвался Дима.

У двери Дима добавил ему в спину:

— Передавай нашему дурачку: пусть ищет жертву подальше.

На улице было свежо. В голове крутилось: «Потому что жалко». Сергей достал телефон и набрал номер.

— Протасов? Это Сергей. Встречаемся завтра. Лично.

Он направился к дому Милы. Её квартира находилась в соседнем доме — таком же сером и безликом. Но подъезд был чище, на окнах стояли горшки с геранью. Сергей поднялся на второй этаж и позвонил.

Мила открыла почти сразу. В руках — тряпка, пахнущая полиролем. Скулы напряжены, губы сжаты в линию.

— А, это ты… — она впустила его и вернулась к полке, которую протирала.

Квартира сияла стерильной чистотой: мебель блестела, воздух пах моющими средствами. На полке стояли рамки с фотографиями — Ольга, Маша, Света, Наташа. Мила протирала их с тщательностью, от которой делалось не по себе. Руки дрожали.

— Ты сегодня выходила? — спросил Сергей.

— Зачем? Всё, что мне нужно, у меня есть, — не оборачиваясь ответила Мила.

Он подошёл ближе, взглянул на фотографии.

— Уголок памяти. Говорю с ними каждый день, так легче, — спокойно объяснила она. Под глазами — тёмные круги, руки красные от частого мытья.

— Я был у Димы, — сказал Сергей.

— И как он? — спросила она без интереса.

— Пьёт, не выходит.

— Логично, — Мила поправила последнюю рамку. — Его девушка убита, мои подруги тоже. У каждого своё горе.

— Может, тебе к родителям переехать? — осторожно предложил Сергей.

— Чтобы сидеть там и бояться? Я и здесь боюсь. В четырёх стенах, среди вещей, рядом с ними, — она кивнула на фотографии. — Какая разница, где сидеть.

Мила снова принялась за уборку.

— А Ваню навещала?

— Собираюсь.

— Он всё ещё в баре? — тихо спросил Сергей.

— Где ему ещё быть? Это его пытка — сидеть там, где они с Наташей встречались и смеялись. Дима в бутылке, я вот тряпкой полирую всё до блеска, Ваня в баре сидит.

— А Петя? — спросил Сергей почти шёпотом.

Мила замерла, сжав тряпку.

— Не знаю, понимает ли он вообще, что происходит?

— Думаю, да. По-своему.

Она кивнула и продолжила протирать полку.

— Я пойду, — сказал Сергей. — Звони, если что.

— Конечно, — ответила она, не поднимая головы. — Непременно.

Он вышел, прикрыл за собой дверь и постоял, прислушиваясь. Из квартиры доносилось монотонное движение тряпки по дереву. Взад-вперёд, взад-вперёд.

Бар «Маяк» встретил его пустотой. Шумное когда-то место стояло тихое, безжизненное. Бармен — молодой парень с модной бородкой — меланхолично протирал стаканы, изредка поглядывая на единственного посетителя.

Ваня сидел за стойкой, положив перед собой руки. В правой — стакан водки, наполненный давно и так и не выпитый. На стойке лежала смятая салфетка с отпечатком губной помады. Наташа была здесь с ним в последний вечер.

Сергей сел рядом. Ваня не шевельнулся.

— Двойной виски, — бросил Сергей бармену. Сделав глоток, он оглядел бар.

— Дима пьёт один в темноте. Мила моет руки до крови. А ты здесь, со своей водкой.

Ваня поднял голову. Глаза стеклянные, неподвижные.

— А что делать? — голос хриплый от долгого молчания.

— Жить дальше.

— Как? — Ваня впервые посмотрел на него. — Её нет. И никогда не будет. Понимаешь?

Сказал это ровно, без всякого надрыва.

— Знаешь, о чём я всё время думаю? О нашей ссоре. Из-за форточки. Я наговорил гадостей, она ушла. Последнее, что я ей сказал: «Я не хочу, чтобы тебя нашли в лесу или в душевой…». И вот… Как накаркал…

— Ты не виноват, — сказал Сергей.

— А кто? Кто убил их всех?

Сергей покачал головой.

— И я не знаю, — тихо сказал Ваня. — Но надеюсь добраться до него раньше полиции.

В голосе прозвучала такая холодная уверенность, что Сергей невольно поёжился.

Они просидели ещё полчаса молча. Потом Сергей допил виски и положил руку Ване на плечо.

— Пойдём, провожу тебя домой.

— Какой дом? — Ваня не шевельнулся. — Я не хочу туда. Мне уже всё равно где…

Сергей вздохнул, оставил деньги на стойке и вышел. Солнце уже почти село, окрасив небо над морем в красно-оранжевые тона. Он постоял на крыльце. Домой не хотелось — там ждали только пустые комнаты и мысли, от которых некуда деться. Сам не зная зачем, он пошёл к пляжу.

Песок ещё хранил тепло ушедшего дня. Пляж был пуст — ни отдыхающих, ни детей, ни парочек. Только одинокая фигура у кромки воды. Сергей узнал Петю сразу — тот присел на корточки и что-то разглядывал в песке.

Сергей подошёл ближе, но не окликнул. Просто стоял и смотрел, как Петя с сосредоточенностью перебирает ракушки, откладывая некоторые в карман рубашки, возвращая другие морю.

Петя не замечал ни безлюдья вокруг, ни страха, от которого город затих. Он просто был здесь, в своём привычном мире, где важны только ракушки, море и небо. И от этого Сергею неожиданно стало больно — так, что он отвёл глаза.

Петя заметил его и вскинул руку.

— Привет! Смотри! — на ладони лежала круглая ракушка с перламутром. — Для Киры!

Сергей только кивнул.

— А где все? Почему никого нет? — спросил Петя, словно только что заметил необычное безлюдье берега.

— Боятся.

— Чего?

— Да всего, — Сергей опустился на песок. — Смерти. И друг друга.

Петя склонил голову набок.

— Глупо, — сказал он. — Если всего бояться, зачем тогда жить?

Сергей посмотрел на его открытое лицо с раскосыми глазами, на руки, бережно державшие ракушку, на растрёпанные волосы. Горло перехватило.

— Пойдём. Провожу тебя домой. А то Кира, небось, волнуется.

Они шли молча. Пока шли по берегу, Петя останавливался, поднимал ракушки, рассматривал на свет. Одни — в карман, другие — морю.

У дома Киры Сергей остановился.

— Дальше сам?

— Конечно, — Петя улыбнулся. — Я большой.

У подъезда обернулся:

— Приходи завтра! Покажу новые ракушки!

Сергей кивнул, не доверяя голосу. Он стоял и смотрел, как Петя скрывается за дверью подъезда. Потом пошёл домой — один, мимо запертых дверей и тёмных окон.

Звонок раздался так резко, что Кира вздрогнула. Она отложила книгу и замерла, прислушиваясь. К ним никто не приходил без предупреждения — не в эти дни. Петя раскладывал ракушки на столике и даже не поднял головы.

Звонок повторился — настойчивый, требовательный. Кира медленно подошла к двери, стараясь ступать бесшумно, и заглянула в глазок.

На лестничной площадке стоял Ваня. Но не тот Ваня, которого она помнила — шутник, балагур, чьи руки всегда были в движении, а лицо — в постоянной игре. Этот стоял неподвижно. Плечи опущены, взгляд устремлён в одну точку на двери — не в глазок, а чуть ниже, будто он не ожидал, что кто-то смотрит на него.

— Кто там? — тихо спросил Петя, оторвавшись наконец от ракушек.

— Это Ваня, — ответила Кира, не отрываясь от глазка.

— Ваня! — лицо Пети просветлело. — Пусть войдёт!

Кира не торопилась. Что-то пугающее было в застывшей фигуре за дверью — что-то, от чего пальцы не хотели тянуться к цепочке.

— Кира, это я, — голос Вани из-за двери прозвучал глухо, надтреснуто. — Открой, пожалуйста.

Она решилась, но цепочку не сняла — открыла ровно настолько, чтобы видеть лицо гостя через щель — глаза опухшие от недосыпа, пробившуюся щетину на щеках, слипшиеся неопрятными прядями волосы. Но страшнее всего была Ванина неподвижность — будто в нём выключили что-то, что раньше заставляло его жестикулировать, двигаться, быть живее всех вокруг.

— Мне нужно поговорить, — сказал он, не делая попытки приблизиться. — С тобой.

— О чём? — спросила Кира, не снимая цепочку.

— О Пете.

Кира сжала дверную ручку. Весь город шептался о Пете, о ракушке у тела Светы. Теперь и Ваня пришёл с этим? Она хотела молча захлопнуть дверь, когда он добавил:

— Я знаю, что это не он.

Кира медленно сняла цепочку. Усталость в голосе Вани подействовала сильнее доводов. А может, собственное отчаянное желание услышать от кого-то, кроме себя самой, что Петя не мог быть убийцей.

Ваня вошёл в прихожую осторожно, стараясь не задеть ничего в чужом пространстве. Взгляд скользнул по полкам — везде ракушки. Коллекция Пети давно переросла подоконник, журнальный столик и заняла каждую свободную поверхность: спиралевидные, плоские, перламутровые, белые и розовые — каждая на своём месте, определённом только Пете понятной логикой.

— Проходи, — Кира указала на кухню. — Петя в комнате. Если хочешь говорить без него…

Ваня кивнул. Из его походки исчезла прежняя пружинистость — он шёл тяжело, медленно.

Кира машинально поставила чайник, достала чашки. Ваня сел за стол, уперев локти в столешницу. Из комнаты доносилось тихое постукивание — Петя перекладывал ракушки.

— Будешь чай? — спросила она, больше, чтобы заполнить тишину.

— Да, — ответил он, хотя по лицу было видно, что ему не до чая.

Кира поставила перед Ваней чашку и села напротив.

— Я знаю его, — сказал Ваня, не притрагиваясь к чаю. Каждое слово давалось ему с усилием — за дни молчания после гибели Наташи он будто разучился говорить. — Петя не способен на такое.

Кира замерла с чашкой в руках. В словах Вани была убеждённость, которой ей не хватало в последние дни, когда сомнения, нашёптываемые Полиной и подхватываемые городом, начали подтачивать её уверенность.

— Тогда что? — спросила она тихо. — Что происходит?

Ваня глубоко вдохнул.

— Помнишь вечер на пляже? Костёр, песни. Незадолго до того, как убили Машу. Петя тоже был там, сидел рядом с тобой.

Кира кивнула. Она помнила — один из последних спокойных вечеров, прежде чем город погрузился в страх. Ваня играл на гитаре, Маша подпевала, прижавшись к Диме.

— Маша тогда отошла в лес. Смеялась ещё, что не может терпеть до дома. Дима предложил проводить, но она только рукой махнула.

Ваня провёл ладонью по лицу.

— Я тогда видел кое-что, — голос стал почти неслышным. — Когда она скрылась за деревьями. У кромки леса, в той стороне, куда Маша пошла, кто-то стоял между стволов и смотрел. На неё. На всех нас.

— Ты видел, кто это был? — Кира подалась вперёд.

Ваня покачал головой.

— Темно было. Только силуэт. Но я почувствовал… — он запнулся, подбирая слова. — Знаешь, когда на тебя не просто смотрят, а именно рассматривают? С намерением. Я тогда решил — показалось. Тень от дерева. Или кто-то из местных.

Он отхлебнул чая и поморщился.

— А потом Машу нашли. В раздевалке. И я вспомнил ту фигуру. Но было поздно.

— Ты рассказал Протасову? — спросила Кира.

— Да. Он записал, — Ваня скривился. — И ничего не сделал.

Из комнаты доносилось постукивание — ракушка к ракушке. Тук-тук. Тук-тук.

— Сначала Зина, — Ваня сглотнул, пальцы дрогнули на чашке. — Потом Ольга. Потом Маша. Потом Света. Потом… — голос оборвался.

— Ты думаешь, это один человек? — Кира наклонилась вперёд. — Тот, из леса?

— Да.

— Но кто?

Ваня поднял на неё глаза — и Кира невольно отшатнулась от того, что в них было.

— Кто-то из наших, — сказал он. — Тот, кого мы все знаем. Тот, кто мог подойти к Наташе так близко, что она не испугалась, кто знал, где искать Свету в лесу, и кто был в курсе распорядка дня Зины и Ольги.

— Почему ты пришёл сейчас? — Кира обхватила чашку обеими руками.

— Город шепчется о Пете, — ответил Ваня. — Эту чёртову ракушку нашли у тела Светы, люди боятся, вот им и нужен виноватый. Кто-то вешает на него вину, понимаешь? Кто-то подставляет.

— Но зачем?

— Потому что он идеальный подозреваемый, — Ваня горько усмехнулся. — Никто не станет долго копать. Увидят ракушку, увидят его особенности, сложат два и два. Закроют дело. А настоящий убийца останется на свободе.

По спине у Киры прошёл холод. То, что говорил Ваня, слишком совпадало с её собственными мыслями.

— Я пришёл предупредить, — Ваня поднялся. — Береги его, не выпускай одного. Люди сейчас напуганные и злые. Себя тоже береги — в этом городе доверять нельзя никому.

Он направился к выходу. Проходя мимо комнаты, где Петя возился со своей коллекцией, Ваня остановился и заглянул внутрь. Лицо его на секунду стало таким, что у Киры перехватило дыхание.

— Он счастлив со своими ракушками, — сказал Ваня тихо. — Хоть кому-то сейчас хорошо. И пусть так остаётся.

Кира проводила его до двери, заперлась на все замки, накинула цепочку. Потом стояла, прислонившись лбом к холодному металлу, пытаясь собраться с мыслями.

— Ваня ушёл? — спросил Петя, выглянув из комнаты.

— Да. Он просто зашёл узнать, как у нас дела.

Петя улыбнулся — широко, по-детски.

— Жаль, что не остался. Я бы показал ему новые ракушки.

— В следующий раз, — Кира заставила себя улыбнуться. — Поужинаем?

Они поели — Петя с аппетитом, Кира через силу. Потом смотрели передачу о животных. Петя был увлечён, Кира не могла сосредоточиться — слова Вани крутились в голове.

Когда стемнело, у Пети зазвонил телефон. Он раскладывал на столе находки с пляжа — сортировал по размеру и цвету.

— Алло?

— Петя, привет, это Мила! — голос звучал бодро, но в нём слышалась дрожь. — Как ты? Приходи завтра, я чай заварю, пирог испеку. Придёшь?

— Привет, Мила! Приду. В семь можно?

— В семь — отлично. Жду! — Мила положила трубку.

Петя вернулся к ракушкам. Белые к белым, розовые к розовым, полосатые отдельно. Кира наблюдала за ним. Звонок Милы, слова Вани о силуэте в лесу, пять погибших — всё перемешалось, стучало в висках.

Она подошла к окну. Редкие огни, пустые улицы, шум прибоя с пляжа. Небо чистое, в звёздах, но воздух казался плотным, тяжёлым.

Петя тихо рассказывал сам себе:

— Сегодня я нашёл две новые. Одна — розовая, другая — белая с полосками

В его мире важны только цвета и формы.

Кира прошлась по квартире, проверила замки на дверях и окнах — каждый дважды. Потом глубоко вдохнула, сжала кулаки и села рядом с Петей. Он перебирал свои сокровища и улыбался. Тревога, не отпускавшая её весь вечер, чуть ослабла — но не исчезла.