Кабинет Протасова был тесным и душным. Единственная лампа под потолком бросала резкий свет на центр комнаты, оставляя углы в полумраке. Стол, два стула для допрашиваемых, потёртое офисное кресло Протасова и металлический стул в углу для Сомова — вот и вся обстановка. Воздух пропитался застоявшимся сигаретным дымом и слабым запахом дешёвого одеколона, который Протасов наносил на щёки после бритья каждое утро, чтобы хоть чем-то перебить запах бессонных ночей и тревоги.

Сомов сидел неподвижно, и только его взгляд выдавал жизнь — маленькие, внимательные глаза, отмечающие каждую деталь. На покрытом линялым сукном столе лежала банка леденцов — круглая, металлическая, с выцветшей картинкой советского Деда Мороза. Эту банку Сомов возил с собой повсюду, как другие возят фотографии семьи или талисманы на удачу.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Дима — крепкий, широкоплечий, в синем комбинезоне механика, измазанном маслом и копотью. Его лицо, всегда грубовато-красивое, теперь было искажено усталостью и гневом, а покрасневшие, воспалённые глаза смотрели с вызовом и болью одновременно.

— Садитесь, Орлов, — Протасов указал на стул напротив себя. — Спасибо, что пришли.

— Будто у меня был выбор, — буркнул Дима, тяжело опускаясь на стул. Металлические ножки протестующе скрипнули под его весом.

Его большие руки с въевшейся грязью под ногтями, которую не брало никакое мыло, сжимались в кулаки и разжимались — от бессилия, а может, от мысли добраться до горла того, кто убил Машу.

— Просто надо задать несколько вопросов, — Протасов открыл блокнот, на страницах которого уже теснились аккуратные строчки записей. — Формальность.

— Формальность! — повторил Дима с горькой усмешкой. — Четыре бабы убиты, а вы всё формальности соблюдаете.

Сомов подался вперёд. Его круглое лицо с мягкими складками у крыльев носа выражало сочувствие, но глаза смотрели жёстко, не упуская ни одной детали.

— Мы понимаем ваше состояние, Дмитрий, — голос Сомова звучал мягко, как у старого участкового. — И выражаем соболезнование. Потерять любимую женщину — страшный удар.

— Ни хрена вы не понимаете! — Дима стиснул кулаки, пальцы побелели от напряжения. — Маша была… — он запнулся и не смог договорить.

— Расскажите, где вы были в день убийства Марии Волковой, — спросил Протасов, стараясь вернуть разговор в деловое русло.

— Я уже говорил, — Дима стиснул зубы, его подбородок напрягся, на щеках выступили желваки. — В гараже на работе. С восьми утра до шести вечера. Труба на подъёмнике полетела, мы с Пашкой весь день её чинили. Спросите у него.

— Уже спросили, — кивнул Протасов, делая пометку. — А что насчёт Светланы Ильиной? Где вы были в день её исчезновения?

При упоминании Светы лицо Димы дёрнулось. Не от боли и не от горя — скорее так, будто его застали врасплох за чем-то постыдным.

— Дома, — ответил он после паузы. — Весь день дома. Один.

— Один, — повторил Протасов. — Никто не может подтвердить?

— Нет, — Дима смотрел в стол. — Маша умерла, так что домой возвращаться… Я пил, если хотите знать. Сидел и пил.

Сомов задумчиво постучал пальцем по крышке банки с леденцами, затем открыл её с металлическим щелчком. В тишине кабинета звук прозвучал неожиданно и странно.

— Угощайтесь, — он протянул открытую банку Диме. — Вишнёвые. Хорошие.

Дима поднял голову, и в его лице мелькнули недоверие и ярость.

— Вы лучше ищите, кто Машку убил, а не конфетами угощайтесь, — процедил он сквозь зубы.

— Ищем, — спокойно ответил Сомов, выбирая леденец и отправляя его в рот. — И чем точнее информация от вас, тем быстрее найдём.

Дима посмотрел на Сомова долгим, оценивающим взглядом. Этот полноватый мужик сбивал его с толку — леденцы сосёт, а соображает, похоже, быстрее любого следователя в здании.

— Я всё сказал, — наконец выдавил он. — Можно идти?

Протасов кивнул. Дима поднялся, одёрнул комбинезон и, не прощаясь, вышел из кабинета, оставив после себя запах машинного масла и ощущение тяжёлой, ещё не выдохшейся злости.

Сомов проводил его взглядом и медленно прокрутил леденец во рту.

— Скрывает что-то, — сказал он задумчиво. — Но вряд ли убийство. Скорее, что-то личное между ним и Машей. Может, поссорились перед её смертью.

Протасов не ответил. Он перевернул страницу блокнота, готовясь к опросу следующего собеседника. Дверь снова открылась, на этот раз тихо, почти робко.

Коля вошёл бесшумно. Худой, с впалыми щеками и потухшим лицом, он выглядел человеком, разом состарившимся на десятилетие. Его одежда — аккуратная синяя рубашка и тёмные брюки — была ему велика, будто за последние дни он потерял несколько килограммов.

— Здравствуйте, — он поздоровался так тихо, что Протасову пришлось напрячь слух.

— Садитесь, Николай, — Протасов указал на стул. — Вам что-нибудь принести? Воды?

Коля покачал головой, аккуратно опускаясь на стул. Его руки, лежащие на коленях, заметно дрожали, хотя он пытался это скрыть, сцепив пальцы в замок.

— Я понимаю, как вам тяжело, — начал Протасов. — Но нам нужна ваша помощь.

Коля снова кивнул, не поднимая головы. Так кивают, когда уже не слышат слов — просто реагируют на голос, потому что человек напротив чего-то от тебя ждёт.

— Когда вы в последний раз видели Светлану Ильину? — спросил Протасов.

— Утром, — ответил Коля с трудом, через силу. — Она пошла в лес. Фотографировать.

— Одна? — Сомов подался вперёд.

Коля замер, его пальцы сжались в кулаки.

— Нет, — сказал он после паузы. — С кем-то из наших. Не сказала, с кем.

— И вы не спросили? — в голосе Протасова не было обвинения, только профессиональный интерес.

— Спросил, — Коля сглотнул, его кадык дёрнулся. — Она сказала, что встретила кого-то из компании на улице, и они договорились вместе пойти к ручью. Что-то насчёт хорошего света для фотографий.

Сомов кивнул, будто ответ подтвердил что-то, известное только ему.

— А что скажете насчёт северной тропы? — спросил он, доставая новый леденец.

Коля вздрогнул так резко, что на мгновение показалось, будто его ударили. Он поднял глаза впервые за весь разговор — в них читался неприкрытый страх.

— Откуда вы знаете про северную? — его голос задрожал.

— Из показаний, — спокойно ответил Сомов. — Кто-то спрашивал Свету о ней незадолго до смерти.

Коля побледнел. Он опустил голову ещё ниже, пряча лицо.

— Ваня, — прошептал он. — Это был Ваня.

— Ваня? — переспросил Протасов, записывая.

— Да, — Коля поднял голову, и в его взгляде появился лихорадочный блеск. — У Димы дома, после… после того, как мы узнали про Машу. Он спрашивал Свету, по какой тропе она ходит. Говорил что-то про грибы, что Наташа хочет собирать. Но это странно. Ваня ненавидит лес. Всегда говорил, что там скучно и комары кусаются.

Протасов и Сомов переглянулись. Сомов едва заметно кивнул.

— Николай, а где вы были в день убийства Марии Волковой? — спросил Протасов.

Коля моргнул, не ожидая перехода.

— На работе, на почте, — ответил он. — С девяти до шести. Там видеонаблюдение есть, можете проверить.

— Обязательно, — кивнул Протасов. — Ещё вопросы?

Сомов покачал головой, и Колю отпустили. Он вышел так же тихо, как и вошёл, и после него в кабинете стало пусто и неуютно, будто кто-то умер.

— Интересно, — протянул Сомов, когда дверь закрылась. — Очень интересно.

Третьим вошёл Ваня, и сразу стало тесно — не оттого, что мало места, а от нервозности, которая от него исходила и, казалось, заполнила весь воздух в комнате. В обычной жизни Ваня был заводилой компании, человеком, который мог рассмешить кого угодно в любых обстоятельствах. Сейчас от заводилы ничего не осталось — он дёргался, улыбался невпопад и не мог остановить взгляд ни на чём.

— Привет, начальство! — он попытался пошутить, но голос сорвался. — Что, допрос с пристрастием? А где резиновые дубинки и лампа в лицо?

Протасов смотрел на него безо всякого выражения, ожидая, пока нервный смех стихнет сам по себе. В тишине кабинета он звучал неестественно, почти болезненно.

— Присаживайтесь, Иван, — сказал наконец Протасов. — Всего несколько вопросов.

Ваня плюхнулся на стул и сразу начал вертеться — сидеть спокойно он не мог. Его пальцы потянулись к пуговице на рубашке, начали её теребить.

— Я весь внимание, — сказал он, хотя всем своим видом свидетельствовал об обратном.

— Где вы были в день исчезновения Светланы Ильиной? — спросил Протасов.

— Дома, — мгновенно ответил Ваня, без раздумий. — Ждал Наташку с работы. Она задерживалась.

— И никуда не выходили? — уточнил Сомов.

— Нет, — Ваня покачал головой, всё ещё теребя пуговицу. — Лежал на диване, смотрел сериал какой-то, не помню названия. Про ментов, как вы, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

— А что насчёт разговора со Светой о северной тропе? — спросил Протасов, внимательно следя за реакцией. — За день до её исчезновения.

Пальцы Вани замерли на пуговице. По лицу его что-то пробежало — быстрое, неуловимое.

— Не помню такого, — сказал он после паузы, которая была чуть дольше, чем следовало. — Мы вообще со Светкой редко общались напрямую. Она всегда с Колей, я всегда с Наташкой. Разные интересы, сами понимаете.

Теперь Ваня смотрел куда угодно — на потолок, на окно, на дверь — только не на людей напротив.

— У нас есть свидетель, который утверждает, что вы спрашивали её именно о северной тропе, — мягко заметил Сомов. — Говорили что-то про грибы. Что Наташа хотела собирать.

Ваня провёл языком по пересохшим губам.

— А, это, — он пожал плечами с деланным безразличием. — Ну да, мог спросить. Просто к слову пришлось. Наташка действительно хотела за грибами сходить, я и спросил у Светки, где лучше. Она же вечно там с фотоаппаратом своим лазила.

— И что она ответила? — поинтересовался Протасов.

— Что по северной меньше крапивы, — Ваня ответил слишком быстро, слишком гладко. — Но мы так и не сходили. Дожди пошли, потом… — он сглотнул, — потом всё это случилось.

Сомов покивал — понимающе, дружелюбно, но верить этому кивку не стоило.

— А где вы были, когда убили Марию Волкову? — спросил он, резко меняя тему.

— В баре, — Ваня снова начал теребить пуговицу. — В «Маяке». У меня смена была с трёх до одиннадцати. Полный бар свидетелей, можете проверить.

Протасов сделал пометку. После ещё нескольких вопросов, на которые Ваня отвечал всё более нервно и невнятно, его отпустили. Он практически выбежал из кабинета, забыв попрощаться.

Последним вошёл Сергей, и атмосфера в кабинете мгновенно изменилась. После Димы, Коли и Вани он казался человеком из другого мира — спокойный, собранный, словно пришёл не на допрос, а в гости к старым знакомым. Он был одет просто, но аккуратно — тёмные брюки, светлая рубашка, лёгкая ветровка. Двигался экономно, без лишних жестов. Сел на стул ровно, положив руки на колени ладонями вниз — вот он я, прятать нечего.

— Добрый день, — поздоровался он первым, голос низкий, спокойный. — Чем могу помочь?

Протасов открыл блокнот, но прежде чем успел задать вопрос, Сергей потянулся к банке с леденцами на столе. Жест был естественным — но не в кабинете следователя, а в гостях у знакомого.

— Можно? — спросил Сергей, уже взяв леденец.

Сомов кивнул с лёгкой улыбкой, и что-то промелькнуло между ними — мгновенная взаимная оценка.

— Где вы были в день исчезновения Светланы Ильиной? — спросил Протасов.

— На работе, — ответил Сергей. — В супермаркете «Берёзка». Я там охранником, вы знаете. С восьми утра до восьми вечера. Смену отстоял полностью, есть записи с камер.

— А когда убили Марию Волкову?

— Тоже на работе, — лицо Сергея на мгновение дрогнуло, но так коротко, что заметить мог бы только тот, кто специально следил. — Это была пятница, у меня всегда по пятницам дневная смена.

Протасов делал записи, почерк аккуратный, методичный. Сомов наблюдал за Сергеем, отмечая, как тот держится — спокойно, уверенно, и горюет ровно настолько, насколько от него этого ждут. Ни больше, ни меньше.

— Как бы вы охарактеризовали свои отношения с погибшими женщинами? — спросил Сомов, разворачивая новый леденец.

— Мы все друзья детства, как и ты… то есть вы, — Сергей обращался к Протасову, говорил ровно, не отводя взгляда. — Я знал их всех. Это трагедия для всех нас. Машу знал с первого класса, Ольгу — немного позже. Со Светой мы не были особенно близки, она больше с Колей общалась, сами понимаете. А Зина… — он вздохнул, — Зина была хорошей женщиной. Тихой. Незаметной даже. Не понимаю, кому она могла помешать.

Звучало искренне. Или это была такая выучка, которую трудно отличить от искренности, — Сомов пока не мог решить. Протасов продолжал записывать. Сомов наблюдал, как Сергей держит леденец — между большим и указательным пальцем, не сжимая, но и не позволяя упасть. Контролируя.

Допрос Сергея длился дольше всех остальных, но не дал ничего нового. На каждый вопрос у него был готов ответ — не заученный, а естественный, будто он просто рассказывал правду. Когда его наконец отпустили, в кабинете повисла тишина.

Сомов разворачивал очередную конфету, пальцы двигались методично, почти гипнотизируя Протасова, наблюдавшего за процессом.

— Ну, что думаете? — спросил он наконец.

— Дима слишком зол, чтобы толково врать, — задумчиво ответил Сомов. — Секреты у него есть, но не наши. Коля раздавлен горем, еле соображает. Но вот то, что он рассказал про Ваню и северную тропу… это зацепка. Серьёзная зацепка.

— А сам Ваня?

— Нервничает. Боится. Скрывает что-то, — Сомов положил леденец в рот. — Но не факт, что убийство.

— И Сергей, — Протасов посмотрел на дверь, будто всё ещё видел там массивную фигуру охранника из суперматкета.

— А вот Сергей… — Сомов улыбнулся тонко, почти незаметно. — Сергей слишком хорош. Всё продумано, всё на месте. Горюет — аккуратно. Отвечает — без заминки. Как по методичке. И вот это, Виктор Николаич, меня сегодня беспокоит больше всего остального.

За окном кабинета сгущались сумерки. На Сегадайск опускалась ночь — ещё одна ночь, когда убийца был на свободе, а город замирал от страха.

Жестянка с леденцами в кармане Сомова тихо позвякивала при каждом шаге. Он шёл к дому Киры и Пети неторопливо, позволяя вечернему ветру с моря остудить разгорячённые мысли. Четыре убийства. Четыре женщины. И ракушка — маленькое морское сокровище, обнаруженное там, где ему совсем не место.

Протасов ждал внизу, у подъезда, прислонившись к серой стене, потрескавшейся от солёных ветров. Худощавый, угловатый, неподвижный — он выглядел частью этого обветренного дома. Кивнул Сомову, но остался на месте. Они договорились: Сомов поднимется один. Меньше давления, больше откровенности.

Лестничная клетка пахла варёной капустой и дешёвым освежителем воздуха — тот самый запах, который встречает в любом подъезде от Сегадайска до Тулы и дальше, до самых краёв карты. Сомов поднимался не спеша, берёг дыхание. Полнота давала о себе знать после второго этажа, но он никогда не торопился.

Дверь в квартиру Киры и Пети была обыкновенной — советская деревянная конструкция, выкрашенная в белый цвет много лет назад. Сомов нажал на звонок, прислушался к мелодичной трели, разносящейся по квартире.

Тишина. Затем — шорох за дверью, осторожные шаги. Не открывают. Сомов представил, как по ту сторону его изучают через глазок. Он улыбнулся прямо в эту маленькую линзу, зная, что его круглое добродушное лицо обычно вызывает доверие. Обычно, но не сегодня.

Снова нажал на звонок. Этот звук означал вторжение в чужое пространство, обещание неприятных вопросов. Сомов понимал, почему ему не спешат открывать. Наконец, замок щёлкнул, и дверь приоткрылась на ширину цепочки.

— Кира Николаевна? — спросил он, встречая взгляд женщины с коротко стриженными волосами в дверном проёме. Она смотрела на него так, будто уже знала, зачем он пришёл. — Александр Матвеевич Сомов, Следственный комитет. Нам нужно поговорить о Пете.

— У вас есть документы? — её голос звучал ровно, но Сомов заметил, как побелели её пальцы, вцепившиеся в край двери.

Он достал удостоверение с гербом и красной полосой, молча протянул ей. Кира изучала его дольше необходимого, выигрывая время.

— Что вам нужно? — спросила она, возвращая документ, но не снимая цепочку.

— Поговорить с Петром, — Сомов вложил удостоверение обратно во внутренний карман, движение мягкое, не угрожающее. — Это не допрос. Просто разговор. Он не задержан, не обвиняется. Чисто формальный опрос.

Кира не шевельнулась — стояла в дверях, загораживая собой всё, что за ней. Сомов видел таких женщин раньше: они делаются стеной только тогда, когда за спиной есть кто-то, кто не выдержит удара сам.

— Я не враг, девочка, — сказал он тихо, с той особой интонацией, которую приберегал для самых трудных случаев. — Я просто хочу поговорить.

Что-то в его голосе — может, искренность, может, усталость — заставило Киру сдаться. Она сняла цепочку и открыла дверь, впуская его в небольшую прихожую, освещённую тусклой лампой под потолком.

— Петя на кухне, — сказала она, и это прозвучало одновременно как приглашение и предупреждение: он здесь, но я рядом.

Квартира была маленькой, но уютной. Чистые полы, на стенах — фотографии моря в простых рамках. Кирины, догадался Сомов. Глаз у неё был хороший — каждый снимок ловил что-то такое, что обычно проскальзывает мимо внимания: чайку, замершую в закатном свете, рябь на мокром песке, силуэт старой лодки в утреннем тумане.

Петя сидел за кухонным столом, разбирая коллекцию ракушек. Они лежали ровными рядами на белом полотенце — разные по форме, размеру и цвету, но все чистые, отмытые от песка, высушенные на солнце. Некоторые были похожие на миниатюрные блюдца, другие скручивались спиралями, третьи напоминали причудливые раковины улиток. Он поднял голову, когда Сомов вошёл, — в широко раскрытых глазах не было страха, только вопрос.

— Здравствуйте, Петя, — сказал Сомов, останавливаясь у порога. — Помните меня? Мы встречались на площади, когда я только приехал в город.

— Да, — кивнул Петя. — Вы тот человек с конфетами. Который ищет плохого человека.

Сомов улыбнулся, доставая из кармана жестянку. Щелчок крышки разрядил напряжённую тишину кухни.

— Угощайтесь, — он протянул открытую банку.

Петя не колебался. Его рука потянулась к леденцам с детской непосредственностью. Он выбрал один — жёлтый, лимонный — и начал разворачивать его с необычайной тщательностью, стараясь не порвать фантик. Движения были осторожными, почти ритуальными.

Кира стояла у плиты, скрестив руки на груди. Всем своим видом она говорила одно: никуда я отсюда не уйду. Сомов понимал её, но видел и другое — при ней Петя будет подбирать слова, не потому что боится, а потому что привык её беречь.

— Кира Николаевна, — мягко произнёс Сомов, — не могли бы вы сделать нам чаю? День был длинный.

Она поняла его манёвр, но спорить не стала. Просто включила чайник, каждым движением показывая: я всё ещё здесь, я всё слышу. Сомов благодарно кивнул и сел напротив Пети.

— Расскажите мне, Петя, — начал он без предисловий, — где вы обычно бываете днём? Куда ходите?

Петя отправил леденец в рот, медленно перекатывая его языком, прежде чем ответить.

— С Кирой, — сказал он, и этих двух слов ему хватало за глаза, словно больше ничего объяснять и не нужно. Потом, вспомнив, что нужно быть точнее, добавил: — Или дома. Или на пляже. Мы с Кирой ходим на пляж каждое утро. Я собираю ракушки, а она фотографирует. Потом мы завтракаем. Потом иногда я иду с ней в магазин. А иногда остаюсь дома и смотрю в окно на море. Или раскладываю ракушки. Как сейчас.

Говорил он просто, но не бедно. Слова для Пети были, как те же ракушки — он брал только нужные, укладывал одно к одному, и ни одного лишнего. Каждое предложение — законченная мысль, без украшений и двусмысленностей.

— А в лес вы ходите? — спросил Сомов.

— Нет, — Петя покачал головой. — В лесу темно. И тихо неправильно. И ракушек там нет.

Сомов принял ответ молча. Петя не боялся леса — он просто не видел в нём смысла. Три причины, и ни одна не про страх. Лес был за границей его мира, и всё тут.

— Расскажите мне о ваших ракушках, — Сомов указал на коллекцию.

Лицо Пети просветлело. Он бережно взял одну из ракушек — маленькую, почти идеально круглую, с перламутровым отливом внутри.

— Я собираю их. Каждый день по одной, — объяснил он. — Но не все подряд. Только особенные. Которые говорят со мной.

— Говорят? — мягко переспросил Сомов.

— Не словами, — Петя нахмурился, подбирая правильное объяснение. — Они просто… правильные. Я знаю, когда вижу. Вот эта, — он показал маленькую раковину, похожую на спираль, — напоминает мне мамины серёжки. А эта, — он указал на плоскую светло-розовую, — как солнце, когда оно только выходит из моря. Каждый хороший день — ракушка. Так я их помню.

— А плохой день? — спросил Сомов.

Петя замер. Его пальцы, державшие ракушку, чуть дрогнули. Он опустил глаза, будто ища ответ среди своей коллекции.

— Плохой день — без ракушек, — сказал он тихо, и Сомов на секунду замолчал.

Кира поставила перед ними чашки с чаем — резко, почти сердито, расплескав немного на скатерть.

— У вас есть конкретные вопросы? — спросила она. — Или вы пришли слушать про хобби?

Сомов не ответил ей. Вместо этого он достал из папки фотографию ракушки в прозрачном пакете и положил на стол перед Петей.

— Петя, вы когда-нибудь видели эту ракушку раньше?

На фотографии была ракушка — белая, с розоватым оттенком, с едва заметными линиями, расходящимися от центра, — найденная в кармане Светы. Петя осторожно взял снимок, поднеся его ближе к глазам. Он долго рассматривал фотографию, сосредоточенно, внимательно.

— Похожа на мою, — сказал он наконец. — Но я не знаю. У меня много таких.

Сомов едва заметно кивнул — он и рассчитывал услышать примерно это.

— Вы не помните, куда делась последняя ракушка, которую вы нашли? Та, что похожа на восходящее солнце?

Петя нахмурился, на его лице отразилась работа памяти.

— Я положил её в карман. Хотел показать Кире. Но потом… — он запнулся, потёр висок, пытаясь ухватить воспоминание. — Потом я не нашёл её. Может быть, уронил? Или забыл где-то? Я плохо помню.

— Когда это было?

— В тот день, когда я встретил Диму, — уверенно сказал Петя. — Он был странный. Не улыбался. Не хотел говорить. Я рассказал ему про ракушку, но он не слушал.

Сомов сделал пометку, затем собрал бумаги обратно в папку. Движения неторопливые, без суеты. Он допил чай маленькими глотками, поблагодарил Киру кивком и поднялся.

— Спасибо, Петя, — сказал он, и благодарность в его голосе была настоящей, не следовательской. — Вы очень помогли.

Перед уходом Сомов положил на стол два леденца — яблочный и вишнёвый.

— На память о нашем разговоре, — сказал он, улыбнувшись. — Хороший день — с конфетами.

Петя улыбнулся в ответ — открыто, доверчиво, без тени настороженности.

Кира проводила Сомова до двери молча, но когда он уже переступал порог, тихо спросила:

— Вы ведь не думаете, что он мог… — она не закончила фразу, но в её голосе дрожал страх.

— Нет, — ответил Сомов просто. — Не думаю.

И что-то в этих словах, в том, как они были произнесены, заставило Киру выдохнуть с облегчением. Она кивнула, и лицо её на секунду стало мягче — благодарность, которую она не стала прятать.

Протасов ждал внизу, в прежней позе — прислонившись к стене, руки в карманах. Увидев Сомова на лестнице, он выпрямился резко, по-военному.

— Ну что? — спросил он без предисловий.

Сомов достал сигареты — курил он редко, только когда мысли не укладывались в голове без табака. Щёлкнула зажигалка, и дым поднялся в тихом вечернем воздухе.

— Виктор Николаич, — произнёс Сомов, выпуская дым тонкой струйкой, — этот парень — не убийца.

— Откуда такая уверенность?

— Убийца не сказал бы: «У меня много таких». Убийца сказал бы: «Я никогда такого не видел». Понимаете?

Протасов молчал, глядя на тёмную полосу моря у горизонта.

— Кто-то взял ракушку Пети и положил её у тела, — сказал Сомов, стряхивая пепел. — Значит, этот человек бывает у него дома.

— Пятеро подозреваемых без алиби, — Протасов считал по пальцам. — Дима, Коля, Ваня, Сергей и…

— И сам Петя, — закончил Сомов. — Но я его исключаю. Такую честность не сыграешь. Он отвечает прямо, без увёрток.

Сумерки сгустились. Силуэты мужчин чернели на фоне пустой улицы.

— Сергей — единственный, кого я не могу прочитать, — признался Протасов. — Либо крепкий орешек, либо гениальный актёр.

— Меня это тоже тревожит, — кивнул Сомов. — Слишком гладкий. Когда человек по-настоящему горюет, всегда что-нибудь да выдаст — голос сорвётся, руки дрогнут. А у него — ничего.

Он метко бросил окурок в урну.

— Улики против Пети подбрасывают намеренно?

— А как вы думаете? — Сомов поднял бровь. — Слишком удобно. Будто кричат: вот он, хватайте, не ищите дальше.

— Зачем?

— Чтобы мы гонялись за призраком, пока настоящий убийца делает своё дело. Или… — он помедлил.

— Или?

— Или чтобы проверить нас. Посмотреть, купимся ли.

Они постояли молча, затем двинулись к центру города. Впереди была долгая ночь.

Сегадайск изменился за последний месяц. Женщины перемещались стайками, сжимая в руках сумки. Мужчины провожали жён, настороженно оглядываясь по сторонам, а дети исчезли с улиц вовсе.

Центральная площадь пустовала к шести, несмотря на тёплое вечернее солнце. Под липами — ни души, только редкие прохожие с пакетами из магазина. Люди выходили только по делу — на работу, за продуктами. В супермаркете стеллажи с перцовыми баллончиками опустели. Последний «Антизверь» купила учительница младших классов, раньше не боявшаяся парка даже в полночь.

В баре «Маяк» горели приглушённые лампы. Табличка на входе: «Вечер памяти Светланы Ильиной. Только для друзей». За запотевшим стеклом — маленькая компания, с каждым разом становившаяся меньше.

Мила двигалась между столиками механически, расставляя чай и бутылки. Улыбка на её лице держалась через силу, щёки ввалились, а под глазами залегли тёмные круги, и никакой сон не помогал от них избавиться.

— Вот, — говорила она, ставя очередную чашку. — Я заварила. С мятой. Как Света любила.

Голос её звучал так, будто она говорила и одновременно прислушивалась — не к собеседнику, а к чему-то у себя внутри, к страху, который поселился в ней и не собирался уходить.

Дима сидел в углу с водкой, с пустым взглядом, отсутствующий, не выпуская бутылку из рук. Наташа вцепилась в Ваню, а тот молчал, уставившись перед собой. В центре пустовал стул для Коли, исчезнувшего после допроса: то ли на вокзале его видели, то ли в лесу, зовущим Свету. Никто не осмеливался сесть на его место.

Сергей стоял у барной стойки в безупречной рубашке, спокойно инструктируя бармена: «Девчонки не выходят одни, выйдем все вместе, без паники». Бармен нервно вытирал стаканы, будто ждал, что в зале появится не посетитель, а беда.

За столиками шептались: «Говорят, Коля сбежал, значит он убийца». «Нет, это Петя — у него нашли ракушку Светы». Споры прерывались подозрительными переглядками: все искали в собеседниках признаки измены.

Дверь скрипнула, и вошла Кира — худая, с короткой стрижкой, осунувшаяся. Никто не предложил ей стул. Она подошла к ближайшему столу, поставила фотографию счастливой Светы у моря и вышла, не сказав ни слова.

Разговоры сразу перешли на новую тему: «Она с Петей живёт и его не боится», «Может, сама в этом замешана». Страх разъедал город изнутри, сея среди его обитателей пустоту и недоверие.

В кабинете Протасова тем временем горела настольная лампа, отбрасывая жёлтый круг света на заваленный бумагами стол. Сам Протасов выглядел измотанным — мешки под глазами потемнели, морщины прорезались глубже, а виски за эти дни совсем побелели. Он изучал фотографии с места преступления, когда в дверь постучали — негромко, но решительно.

— Войдите, — отозвался он, убирая наиболее откровенные снимки в папку.

Дверь открылась, и на пороге возникла Татьяна Петровна — полная женщина в строгом костюме пастельного оттенка, с причёской, которая наверняка не менялась с восьмидесятых, а может, и более ранних времён. В руках она держала маленький блокнот в кожаном переплёте.

— Добрый вечер, Виктор Николаевич, — произнесла она тоном человека, который заранее знает, что прав, и ждёт, пока остальные это поймут. — Я не помешаю?

Прежде чем Протасов успел ответить, она уже вошла и села на стул напротив, аккуратно расправив юбку на коленях. Сомов, дремавший в углу над чашкой остывшего кофе, приоткрыл один глаз, наблюдая за сценой с ленивым интересом.

— Татьяна Петровна, — Протасов попытался улыбнуться, но вышло криво. — Чем обязан в столь поздний час?

— Я не могла больше молчать, — женщина положила блокнот на стол и разгладила несуществующие складки на обложке. — Как гражданка. Как человек, которому небезразлична судьба нашего города.

Она открыла свой талмуд, и Протасов увидел страницы, исписанные мелким, аккуратным почерком. Каждая запись снабжена датой и временем. Настоящий архив наблюдений за соседями, который она вела годами.

— У меня записано всё, — продолжала она, перелистывая страницы бережно, почти благоговейно. — Кто когда приходил, кто уходил. В каком состоянии, с кем. Я ничего не пропускаю, Виктор Николаевич. Ничего.

— И что конкретно вы хотели мне показать? — Протасов устало потёр переносицу.

Татьяна Петровна покосилась на Сомова, прикидывая, можно ли при нём. Потом решилась:

— Вот здесь, — она ткнула пальцем в запись. — День убийства Светланы Ильиной. Я видела Петра Алексеева. Он возвращался домой один. Грязный. Нервный.

Протасов наклонился, изучая запись. Действительно, аккуратный почерк сообщал: «17:43. П. А. вернулся один. Одежда испачкана, возможно, землёй. Руки дрожат. На приветствие не ответил. Явно чем-то обеспокоен».

— И что с того? — спросил Протасов. — Может, упал где-то. Он не всегда устойчив на ногах.

— Виктор Николаевич, — Татьяна Петровна поджала губы, выражая разочарование его непониманием. — Петя вернулся со стороны леса. Не с пляжа. Он всегда ходит на пляж за ракушками, вы же знаете. А тут — со стороны леса, весь перепачканный, и как раз в то время, когда, по вашим словам, была убита Света. Совпадение?

Протасов хмуро посмотрел на записи, затем на Татьяну Петровну.

— Я проверю эту информацию, — сказал он нейтральным тоном. — Спасибо, что поделились.

Женщина явно ожидала большей реакции. Она ещё несколько секунд сидела неподвижно, давая ему время осознать важность сказанного. Затем, не дождавшись восторженной благодарности, поднялась.

— Я делаю то, что должна, — произнесла она с достоинством. — Записываю. Наблюдаю. Докладываю. И я очень надеюсь, Виктор Николаевич, что вы примете меры. Пока не стало поздно. Пока не появилась ещё одна жертва.

С этими словами она развернулась и вышла, оставив свой блокнот на столе. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.

Протасов взял блокнот и сунул его в нижний ящик стола. Не к уликам, не к документам — просто в ящик. Сомов выпрямился в кресле.

— Почему не в протокол? Это же улика.

— Татьяна Петровна записывает всё, — Протасов потёр висок. — Мои пьяные возвращения домой после развода. Походы соседа к вдове. Содержимое мусорных пакетов. Она видит всё, кроме того, чего не хочет видеть.

— Значит, не верите?

— Верю, что Петя был грязным. Но он мог упасть где угодно. А «со стороны леса» — это полгорода.

— И всё же вы прячете блокнот, — настаивал Сомов. — Почему?

Протасов помолчал, затем выдавил:

— Потому что если его арестуют из-за записей старой сплетницы… С его особенностями в камере… Они его разорвут. Буквально.

Сомов кивнул.

— Понимаю. Но если он убийца…

— Он не убийца, — отрезал Протасов. — Доказательств нет, только чутьё. Но я ставлю на это свою репутацию.

Сомов молча достал из банки вишнёвый леденец и принялся его разворачивать — неторопливо, аккуратно, словно ничего важнее этого фантика сейчас не было. Татьяна Петровна вела свои записи с такой же дотошностью, только она высматривала в людях худшее, а Сомов пока просто смотрел — и ждал, когда правда покажется сама.