Вода одинокими неторопливыми каплями всё ещё капала из душевой лейки там, где несколько часов назад Маша принимала последний в своей жизни душ. Капли разбивались о кафельный пол рядом с её обнажённым телом, смешивались с кровью, оставляя бледно-розовые разводы на белой плитке. В душевой теннисного корта Сегадайска, где обычно слышались всплески воды и женские разговоры о несложившихся подачах, теперь были другие звуки — приглушённые голоса криминалистов в белых халатах, которые методично исследовали каждый сантиметр кафеля. Протасов стоял в дверном проёме и не входил. Как будто переступить порог — значило согласиться, что это правда, что это уже произошло.

Запах хлорки и сырости перебивался другим, более резким — металлическим запахом крови и ещё чем-то, что всегда приходит вместе со смертью. Следователь вдохнул ртом, стараясь не дышать носом. Он служил почти двадцать лет в полиции, но в тихом Сегадайске такие события случались достаточно редко, чтобы каждый раз этот запах бил по нему заново, будто он стажёр на первом выезде.

Сомов, напротив, казался совершенно невозмутимым. Он присел рядом с погибшей на корточки, и круглое, добродушное лицо с мягкими складками у глаз выражало лишь сосредоточенный интерес. Белые перчатки двигались над телом, не касаясь кожи, но следователь из областного СК считывал каждую деталь.

Флуоресцентная лампа над головой мигнула, на мгновение погрузив помещение в полумрак, а затем снова залила его мертвенно-белым светом. Протасову показалось, что лицо Маши дрогнуло, точно она собиралась что-то сказать. Но это были тени — просто тени. Маша больше никогда ничего никому не скажет.

— Виктор Николаич, — голос Сомова был негромким, почти интимным, — подойдите. Нужно вместе посмотреть.

Протасов нехотя отлепился от дверного косяка и сделал несколько шагов внутрь.

— Что там? — спросил он, останавливаясь в метре от тела. Ближе подходить не хотел — не от страха перед мертвецами, этого добра он навидался за годы службы. Просто это была Маша, которую он знал с детства. Маша, которой когда-то показывал, как правильно держать ракетку.

Сомов ответил не сразу — сначала раздалось знакомое шуршание обёртки. Он методично разворачивал леденец, и пальцы в перчатках двигались с той аккуратностью, с какой обычно обращаются с уликами, а не с конфетой. Положил леденец в рот, обёртку сложил и убрал в карман.

— Виктор Николаич, — произнёс Сомов, посасывая леденец, — это третья. За месяц.

Протасов мрачно кивнул. Очередная задушенная женщина, третья из их маленького городка, и все — из круга его старых знакомых. Круг сужался, но не вокруг преступника, а вокруг тех, кто ещё жив.

— Кто её нашёл? — спросил он, доставая блокнот.

— Уборщица, — ответил Сомов, осторожно приподнимая руку погибшей. — Пришла мыть раздевалки, увидела тело и сразу позвонила в полицию. Время смерти — приблизительно между пятью и шестью вечера вчерашнего дня.

Протасов сделал пометку. Пятница, между пятью и шестью. Маша всегда тренировалась по пятницам с четырёх до пяти — это знали все, кто её хоть немного знал. Закончила в пять, пошла в душ…

— Следы сексуального насилия? — спросил он, хотя ответ был очевиден: убийца следовал своему почерку.

— Да, — кивнул Сомов, наклоняясь ближе. — Но есть отличие от предыдущих случаев. Посмотрите.

Он указал на её руки. Ногти были сломаны, под ними виднелись тёмные полоски — чужая кожа и кровь. На запястьях темнели синяки в форме пальцев, на шее — характерные кровоподтёки от удушения.

— Она сопротивлялась, — произнёс Сомов. — Сильно сопротивлялась. Первые две так не могли.

— Маша была спортсменкой, — ответил Протасов, записывая. — Теннис, бег. Физически сильная.

— И всё равно он её задавил, — Сомов щёлкнул языком, раскусывая леденец. — Значит, что? Он сильнее тренированной спортсменки. Или напал неожиданно и ударил первым.

Протасов обвёл взглядом помещение — маленькие душевые кабинки без дверей, только перегородки, открытое пространство раздевалки, никаких окон, кроме узких проёмов под потолком.

— Как он сюда вошёл? — спросил следователь больше себя, чем напарника. — Это женская раздевалка. Дверь была заперта?

— Нет, — ответил один из экспертов, поднимая голову от работы. — Замок старый, разболтанный. Директор клуба сказал, что он часто заедает, и многие просто не запирают дверь.

— Значит, он знал, — произнёс Сомов, поднимаясь с корточек. — Знал расписание. Знал, что она будет здесь одна после тренировки. Знал про замок. Зашёл, когда она стояла под водой — голая, не слышит ничего.

Голос его звучал ровно, без напряжения, будто он диктовал протокол, а не описывал последние минуты жизни молодой женщины. Но Протасов работал с ним не первый раз и видел: не так всё гладко — едва заметная морщинка между бровей и губы чуть сжаты — Сомов злился. По-своему, тихо, ни слова лишнего — но злился.

— Есть ещё кое-что, — продолжил он, указывая на висок погибшей. Осторожно отвёл прядь мокрых волос, обнажая кожу, где проступил характерный полукруглый кровоподтёк с рваным краем.

Протасов наклонился ближе. В центре синяка виднелись четыре маленьких ссадины — след от удара кулаком.

— Кулаком? — спросил он тихо.

Тот кивнул.

— Сильный удар, прямо в висок. Она, скорее всего, на секунду вырубилась — этого хватило.

Протасов записал в блокнот. Всё укладывалось в одну и ту же схему: убийца выбирает жертву, изучает привычки, выжидает, когда она будет одна, нападает, насилует, душит.

— Кто знал её расписание? — спросил Сомов, доставая из кармана ещё один леденец. Предыдущий он раскусил и проглотил, не распробовав — это было не желание вкуса, а привычка, способ не останавливаться мыслью.

Протасов пролистал блокнот — он уже опросил родственников Маши, коллег по работе, и вся информация была записана мелким, чётким почерком.

— Практически все из её компании знали, — ответил следователь. — Маша тренировалась каждую пятницу в одно и то же время уже несколько лет. Дима — её парень, он точно знал. Сергей тоже — они иногда встречались после её тренировок, пили кофе в кафе напротив. Ваня работает в «Маяке», туда Маша часто заходила после корта. Коля… насчёт Коли не уверен, нужно проверить. И конечно, Петя.

— Да, загадочный Петя, — протянул Сомов. — С синдромом Дауна, ограниченно дееспособный. Как думаете, физически он способен на такое?

Протасов задумался. Петя был невысоким, но коренастым, и люди часто недооценивали его силу из-за особенностей развития.

— В теории — да, — ответил он наконец. — Но Петя… Не могу представить его за таким. Он мухи не обидит.

— Все так говорят о своих соседях, когда узнают, что те серийные убийцы, — пожал плечами Сомов. — «Такой тихий был, вежливый, здоровался всегда». Но давайте пройдёмся по всем. Дима — автомеханик, верно?

— Да, — кивнул Протасов. — Крупный, сильный, руки как наждак от работы с металлом.

— Сергей?

— Физически подготовлен, крепкий.

— Коля?

— Работает на почте. Худощавый, но жилистый, сильнее, чем кажется.

— И Ваня, бармен в «Маяке».

— Среднего роста, крепкий, постоянно таскает ящики с бутылками.

Сомов медленно кивал, будто укладывал в голове каждую деталь. Взглянул снова на погибшую — на сломанные ногти, на синяки. На полу душевой Протасов заметил резиновую шлёпанцу — одну, без пары. Она лежала в метре от тела, отброшенная ударом. Вторую он увидел под скамейкой. Между ними — брызги крови на кафеле, тёмные волоски, вырванные с корнем, и след на стене, оставленный окровавленными пальцами, когда она пыталась за что-нибудь схватиться.

— Значит, четыре подозреваемых, — подытожил Сомов. — Дима, Сергей, Коля и Ваня. Плюс Петя, но его я бы пока отложил в сторону.

— И три девушки из их компании, — поправил Протасов. — И ещё не забывайте про эту новенькую, Киру. Они тоже могли знать расписание.

Сомов посмотрел на него с лёгким раздражением, затем кивнул судмедэксперту, который молча протянул ему папку с предварительными результатами. Открыл, пробежал глазами по строчкам и захлопнул.

— Биологический материал, — сказал он тихо. — Мужская сперма. Так что девушки точно отпадают.

Он наклонился в последний раз над погибшей, вглядываясь в застывшее лицо. Маша умерла с открытыми глазами — они смотрели в потолок раздевалки, пустые, уже ничего не видящие.

— А что насчёт времени между убийствами? — спросил Протасов. — Зина Третьякова была убита месяц назад. Ольга Никитина — меньше двух недель назад. Теперь Маша. Интервалы сокращаются.

— Да, — Сомов распрямился и сделал шаг к выходу из душевой. — Это плохой знак, очень плохой. Первое убийство — проба. Второе — подтверждение. Третье — уже привычка.

Протасов почувствовал, как по спине пробежал холодок — он понимал, что имеет в виду напарник. Убийца только входит во вкус. И остановится, только когда его возьмут.

— Нам нужно опросить всех из круга подозреваемых, — сказал Протасов, захлопывая блокнот. — Сегодня же. И проверить алиби каждого на время убийства.

— Не будьте наивны, — покачал головой Сомов. — Если один из них — наш человек, у него наверняка заготовлено алиби. Такие вещи не делают на бегу. Он планировал, готовился, продумал всё заранее.

— Тогда что вы предлагаете? — спросил Протасов, чувствуя, как раздражение поднимается к горлу. Не на Сомова — на всё это. На собственную беспомощность. Три женщины мертвы, а у них до сих пор ничего нет.

— Наблюдать, — ответил его напарник просто. — За всеми ними. За тем, как они говорят о жертвах, как реагируют на новости об убийствах. И особенно — за их руками.

— Почему за руками? — не понял Протасов.

— Потому что ими он душил, — Сомов сжал пальцы в воздухе, показывая хватку. — Это ближний способ убийства. Лицом к лицу, глаза в глаза, он чувствовал, как жизнь уходит под его пальцами. Это оставляет след — не на коже, в голове. Он может этого не осознавать, но будет трогать свои руки, потирать пальцы, особенно когда разговор зайдёт о жертвах.

Протасов скептически посмотрел на коллегу. Иногда Сомов казался ему слишком уж теоретиком, слишком увлечённым схемами и психологическими портретами. Сам Протасов предпочитал улики — вещи, которые можно предъявить в суде, — отпечатки, ДНК, показания свидетелей.

— Я всё же опрошу их всех, — сказал он. — Начиная с Димы. Он был её парнем и знал её расписание лучше всех.

— Конечно, — согласился Сомов. — Но не спугните. Если он наш — почувствует давление и закроется. А то и поторопится со следующей.

— Следующей?! — Протасов побледнел. — Вы думаете, будет ещё?

— Уверен, — кивнул тот. — И скоро. Интервал сокращается: две недели, десять дней — сколько будет в следующий раз? Неделя? Дней пять?

Сомов посмотрел на часы и пошёл к выходу из раздевалки, жестом позвав напарника за собой. Снаружи их ждало яркое летнее солнце — неуместно весёлое для такого дня.

Сомов щурился от света, его круглое лицо с припухшими веками казалось непроницаемым. Он достал из жестяной коробочки последний леденец и медленно развернул обёртку.

— Знаете, что я вам скажу, Виктор Николаич, — произнёс он, глядя куда-то поверх головы Протасова. — Этот убийца не остановится. И, боюсь, придётся побегать, прежде чем мы его возьмём.

Квартира Димы пропахла несвежим бельём и немытой посудой — воздух застоялся в углах, не находя выхода даже через приоткрытое окно. Когда-то здесь жили двое — Дима и Маша. Теперь каждая вещь — от оставленной на столике расчёски до пары женских кроссовок у двери — была как заноза, напоминая о том, что уже не вернётся.

Дима сидел неподвижно в продавленном кресле, которое Маша грозилась выбросить каждую весну и каждую осень. Тяжёлые рабочие ладони, всегда занятые делом, теперь просто лежали на коленях, сжатые в кулаки. Глаза, покрасневшие то ли от слёз, то ли от бессонницы, смотрели в одну точку на стене — туда, где висела фотография с их поездки к морю три года назад. На ней Маша смеялась, запрокинув голову, пока Дима поднимал её над волнами. Снимок был немного засвечен, но им это нравилось — казалось, что солнце тоже попало в кадр.

Звонок прозвенел дважды, потом ещё раз, настойчивее. Входную дверь пришлось отпирать — Дима теперь запирался на два оборота.

Ваня переступил порог первым, держа бутылку виски и пакет, из которого тянуло острым запахом шаурмы из забегаловки на углу. Обычно живое лицо застыло — он был растерян и неумело пытался это скрыть.

— Здорово, механик, — сказал Ваня голосом, в который пытался втиснуть бодрость. Получилось фальшиво. — Принёс тебе пожрать. Знаешь, что мой дед говорил? «На поминках за двоих едят — за себя и за того, кто ушёл».

Дима вернулся в комнату, рухнул в кресло и снова уставился в стену, даже не повернув головы к гостю, только мускул на щеке дёргался.

Ваня поставил пакет на стол среди грязных чашек и переполненной пепельницы — Дима не курил до прошлой недели, теперь высаживал по пачке в день. Гость потоптался возле кресла, затем хлопнул друга по плечу — жест, который всегда работал между ними. Сейчас он не сработал. Дима даже не шевельнулся.

— Эй, слушай, я тут анекдот новый узнал, — Ваня усмехнулся, но улыбка вышла кривой и ненастоящей. — Приходит мужик к психиатру и говорит: «Доктор, у меня в голове голоса». А тот отвечает: «И что они говорят?» Мужик: «Да ничего не говорят, они просто у меня в голове листают журналы и молчат».

После шутки стало только тяжелее. Где-то капала вода из неплотно закрытого крана — методично, секунда за секундой, отмеряя время в пустой квартире.

Ваня провёл ладонью по волосам, взъерошивая их ещё больше. Наигранное веселье сошло с его лица, и осталось то, что было под ним — испуг, растерянность, беспомощность.

— Извини, чувак. Я не знаю, что говорить.

Дверь снова открылась, впуская Колю и Свету. Они вошли тихо, почти неслышно. Света держала букет полевых цветов — не лилий и не хризантем, а простых ромашек и колокольчиков, собранных, скорее всего, по дороге. Коля нёс пакет с продуктами — практичный, как всегда.

Они кивнули Ване, поставили цветы в пустую банку из-под кофе — единственное, что сошло за вазу в этой квартире. Затем Света села на подлокотник кресла, осторожно коснулась Диминой руки, не говоря ничего. Просто давая знать: я здесь, мы здесь.

Коля опустился на пол возле журнального столика, привалился спиной к стене. Худые плечи ссутулились. Он достал из кармана смятую пачку сигарет — в любой другой день это бы удивило всех, ведь Коля не курил. Но сегодня никто не удивился и не спросил. Он щёлкнул зажигалкой, затянулся, выпустил дым в сторону окна — осторожно, как человек, не привыкший к сигарете.

— Мы принесли еды, — сказал он негромко, без вступления и без причины.

Дима наконец шевельнулся — еле заметно дёрнул головой, то ли кивок, то ли попытка стряхнуть наваждение. Пересохшие, потрескавшиеся губы разомкнулись.

— Я не хочу есть, — голос прозвучал хрипло, будто Дима не говорил несколько дней. Возможно, так и было.

Света чуть крепче сжала его запястье, не говоря ни слова. Глаза у неё были сухими, но покрасневшими — она уже выплакалась дома, одна, как делала всегда. Коля протянул Диме сигарету — тот взял, не глядя, затянулся глубоко, закашлялся.

Новый звонок в дверь прорезал тишину. Ваня поднялся и отпер замок. На пороге стояла Мила — с опухшим от слёз лицом, с тёмными кругами под глазами от бессонной ночи. В руках — кастрюля, над которой вился пар, за спиной — Сергей с пакетами продуктов и бутылкой водки под мышкой.

— Дима, солнышко, — выдохнула Мила, переступая порог, и голос её дрожал, готовый вот-вот оборваться. — Я тут супчик сварила. Куриный, с вермишелью. Твой любимый.

Поставила кастрюлю и тут же принялась суетиться — открывала шкафчики, доставала тарелки, расставляла на столе, протирала полки. Руки у неё дрожали, но не останавливались — движение спасало от мыслей, от того, что стояло за ними.

— Поешь, пожалуйста, — Мила поставила перед Димой тарелку с супом, от которого поднимался пар. — Надо поесть. Хоть немного.

Дима смотрел на тарелку без интереса, без голода — как на вещь, назначение которой он забыл.

Мила продолжала переставлять вещи с места на место — трогала занавески, которые не нуждались в поправке, выравнивала журналы, которые никто не сдвигал. Слёзы текли по её щекам, но она не замечала их, автоматически вытирая тыльной стороной ладони, только когда они мешали видеть.

Сергей тем временем сразу взялся за дело. Достал телефон и начал звонить, выйдя на кухню, чтобы не мешать. Голос доносился оттуда — твёрдый, привыкший распоряжаться.

— Да, в морге сказали, что тело можно забирать завтра… Нет, панихида будет в центральном зале… Да, я договорился насчёт автобуса… Нет, Дима пока не в состоянии этим заниматься…

Вернулся в комнату, убирая телефон в карман. Расправил плечи, чуть приподнял подбородок — так стоят люди, когда решили за всех. Открыл бутылку водки, разлил по стаканам, которые Мила уже успела расставить.

— Так, все слушайте меня, — сказал Сергей, оглядывая собравшихся. — Сейчас мы все выпьем за Машу. Помянем. А потом будем решать, что делать дальше.

Сергей протянул стакан Диме — тот механически взял, не глядя. Остальные тоже взяли, все, кроме Милы, которая просто смотрела на свой и не могла прикоснуться.

— За Машу, — сказал Сергей, поднимая стакан. — Пусть земля ей будет пухом.

Выпили — кто залпом, как Дима, кто маленькими глотками, как Света. Мила поставила стакан обратно, не пригубив. Ваня закашлялся — водка обожгла горло, непривычное к крепкому.

— Нам нужно держаться вместе, — Сергей обвёл взглядом комнату. — Все вместе. Как всегда. Особенно сейчас.

Подошёл к Диме, присел перед ним на корточки, положил ладони ему на колени — просто и тесно, как между братьями.

— Дима, послушай меня, — голос стал тише, но от этого только тяжелее. — Мы найдём его. Эту тварь. Я тебе клянусь.

Впервые за всё время Дима поднял глаза и посмотрел прямо на Сергея. В этом взгляде не было ни надежды, ни благодарности — только горе и что-то ещё, тёмное, страшное, что рвалось наружу.

— Ты знаешь, кто это? — спросил Дима, и голос его звучал так тихо, что все в комнате подались вперёд.

Сергей на секунду замешкался, потом покачал головой.

— Нет. Пока нет. Но узнаем. Протасов работает. И этот, что приехал из области, тоже.

— Я убью его, — произнёс Дима без надрыва, спокойно, будто сообщал о решении сходить в магазин. — Когда узнаем, кто это. Я его убью.

Ваня нервно усмехнулся, но тут же оборвал себя. Коля затянулся очередной сигаретой. Света сжала Димино запястье крепче. Мила всхлипнула, зажав рот ладонью. Сергей просто кивнул — принял как должное.

— Мы все должны быть рядом друг с другом, — сказал он, поднимаясь. — Особенно женщины. Никаких одиночных прогулок, никаких поздних возвращений. Мы, мужики, по очереди будем всех провожать — я уже составил график. И ты, Дима, тоже. Это поможет тебе… не думать слишком много.

Дима не ответил, снова уйдя в себя. Сергей сжал его локоть и отошёл к окну, выглянул на улицу.

Сегадайск менялся на глазах. Женщины больше не ходили поодиночке — всегда по двое, по трое, озираясь по сторонам. Мужчины встречали жён с работы, держа за руку крепче обычного. Матери провожали дочерей до самых дверей школы и встречали у порога. В магазинах, в очередях, на набережной — повсюду шёпотом передавали слухи, домыслы, страхи.

Под окном прошёл Антон — журналист из областной газеты, с блокнотом и диктофоном наготове. Он ловил эти шёпотки, записывал, собирал. Для него чужая беда была материалом, шансом выбиться за пределы маленького приморского городка. «Маньяк в курортном раю!» — Сергей почти видел этот заголовок, набранный жирным шрифтом на первой полосе.

— Выродок, — процедил Сергей сквозь зубы, глядя вниз. Потом отвернулся, снова оглядел комнату.

Мила расставляла нетронутую еду. Коля и Света сидели рядом, просто были — как умеют только очень близкие люди. Ваня нервно постукивал пальцами по колену. А Дима смотрел на фотографию на стене, и глаза у него были сухими и страшными.

Сергей вернулся, обнял друга — крепко, по-мужски, без слов. Просто держал, пока Дима не обмяк и не уронил голову ему на грудь.

За окном квартиры Киры и Пети догорал рыжий, яркий закат. Лучи проникали сквозь тонкие занавески, ложились на стены тёплыми пятнами. Здесь, в маленькой квартире на третьем этаже, воздух был лёгким, пахло лавандой и свежезаваренным чаем. Петя сидел на диване, ссутулившись над своей коллекцией ракушек, и тишина между ним и Кирой была не гнетущей, а спокойной — тишина людей, которым не нужны слова, чтобы понимать друг друга.

Кира наблюдала за Петей из кухонного уголка, делая вид, что занята заваркой, хотя на самом деле просто хотела дать ему пространство. С тех пор как они узнали о Маше, Петя стал проводить больше времени со своими ракушками — перебирал их, пересчитывал, и в этом простом, повторяющемся действии находил опору.

Сейчас он держал одну — маленькую, бледно-розовую с едва заметным перламутровым отливом. Кира знала эту ракушку, сороковую в коллекции. Маша помогла найти её в прошлом месяце, когда их компания была на южном пляже. Маша, которая теперь никогда не поможет найти ни одной ракушки. Никогда не засмеётся, не поправит выбившуюся из хвоста прядь, не поморщит нос от слишком горячего чая. Маша, которая стала третьей.

— Маша не любила эту ракушку, — вдруг сказал Петя, не поднимая глаз. — Говорила, что она слишком простая. А я говорил — нет, она особенная. Видишь, если посмотреть на свет, внутри как будто что-то живёт.

Кира подошла, села рядом, соприкасаясь с Петей плечом. Он поднёс ракушку к настольной лампе, поворачивая так, чтобы свет проникал внутрь, — и действительно, в глубине перламутровой спирали что-то дрожало, переливалось.

— Ольга всегда говорила, что ракушки — это дома, где больше никто не живёт, — продолжал Петя, и голос его был тихим, чуть хриплым, но спокойным. — Но дома помнят тех, кто в них жил. Поэтому, когда берёшь ракушку, нужно с ней разговаривать. Уважать её память.

Он замолчал, поглаживая ракушку большим пальцем — бережно, осторожно, как живую.

— Ольга была добрая, — сказал он после долгой паузы. — Когда делала уколы, всегда говорила, что я самый храбрый пациент. И конфеты приносила. Лимонные. Кисло-сладкие, с начинкой. А Маша… Маша была сильная. Вот такая.

Петя сжал свободную руку в кулак, показывая силу, и Кира невольно улыбнулась — жест был таким по-детски искренним, таким Петиным.

— Однажды, когда мы были маленькие, — продолжал Петя, — какие-то мальчишки отобрали у меня книжку. А Маша пришла и отобрала её назад. Трое мальчишек, а она одна. Но они испугались. Потому что Маша никогда не боялась. Она и в этот раз не боялась. Я знаю.

Последние слова он произнёс совсем тихо, но с такой убеждённостью, что у Киры перехватило дыхание. Она обняла Петю, осторожно, не желая его спугнуть. Он прижался к её руке — не цепляясь, не требуя ничего, а с той доверчивостью, какая бывает между людьми, которые научились утешать друг друга молча.

Кира погладила его по волосам. За эти недели они притёрлись друг к другу, научились угадывать, что нужно другому, находить покой в простых, ежедневных вещах. Петя знал, что Кира любит кофе без сахара по утрам, а вечером — травяной чай с ложкой мёда. Кира знала, что Петя всегда ест хлеб, отламывая маленькие кусочки, а не откусывая, и что прежде чем уснуть, он должен трижды похлопать подушку.

Эта квартира стала для них единственным местом в городе, где ещё можно было дышать. Здесь горе выражалось по-другому: в том, как Кира ставила на полку новую ракушку, найденную на пляже;, в том, как Петя без просьбы заваривал ей чай, когда она допоздна работала над фотографиями, в том, как они сидели на балконе, глядя на море, и молчание между ними было привычным и тёплым.

— Я думаю, что Маша и Ольга сейчас где-то вместе, — вдруг сказал Петя, возвращая ракушку на полку, к остальным. — Может быть, на каком-то большом пляже, где никогда не кончается лето.

Кира кивнула, не находя слов. Вера Пети была простой и ясной — без сомнений, без мучительных «за что?» и «почему?».

— Чай готов, — сказала она, поднимаясь. — И есть печенье с корицей, которое ты любишь.

Петя улыбнулся — впервые за весь вечер. Улыбка была усталой, но настоящей, и у Киры от нежности сжалось горло.

Тем временем в квартире Димы свет был приглушён до минимума — горела только лампа в углу, отбрасывая на стены длинные неровные тени. Воздух стоял тяжёлый от табачного дыма и запаха спиртного, у стены выстроились пустые бутылки.

Мила убрала тарелки с почти нетронутой едой. Движения у неё были механическими, без привычной энергии. Дима сидел в том же кресле, в той же позе, только теперь смотрел на стоящий перед ним на столике стакан с водкой — полный, нетронутый, будто даже поднести его ко рту было слишком большим усилием.

Света сидела на полу, прислонившись к коленям Коли. Лицо бледное в полумраке, глаза закрыты — она не спала, а отгородилась от всего, как умела только она. Коля время от времени касался её волос — едва заметно, невесомо, будто проверял, что она ещё здесь, ещё рядом.

Сергей стоял у окна, глядя на темнеющую улицу. Широкая спина была напряжена, плечи чуть сведены — он будто прислушивался к чему-то за стеклом.

Ваня сидел на подоконнике. Впервые за весь вечер — серьёзный, даже мрачный, без тени обычной улыбки. Он смотрел на Свету и Колю, и выражение у него на лице было странное — не поймёшь, то ли беспокойство, то ли что-то другое.

— Слушай, Коль, — нарушил он тишину, и голос прозвучал неожиданно громко в тихой комнате, — а Светка всё по лесу одна гуляет? Ты бы с ней ходил. Сейчас не время.

Все повернули головы — даже Дима оторвал взгляд от своего стакана. Тон вопроса был дружеским, обеспокоенным, но что-то в нём заставило Свету открыть глаза и выпрямиться.

— Я не одна хожу, — ответила она, глядя на Ваню. — И я осторожная.

— Все так думают, — пожал плечами Ваня. — Зина тоже была осторожной. И Ольга. И Маша.

При звуке этих имён по комнате будто прошёл сквозняк — Мила перестала греметь посудой, Сергей отвернулся от окна, Дима сжал подлокотники кресла так, что побелели пальцы.

Коля накрыл ладонью руку Светы — коротко, по-хозяйски.

— Я буду ходить с ней, — сказал он, и в этих пяти словах слышалось больше, чем обещание провожать на прогулках.

Света подняла глаза и слабо улыбнулась ему — едва заметно, краешком губ.

— Правильно, — кивнул Сергей, отходя от окна.

Мила вернулась из кухни с подносом, на котором дымились чашки с чаем, и начала раздавать — Диме первому, потом Свете и Коле, затем остальным. Пальцы у неё больше не дрожали — руки двигались уверенно, будто в этом простом деле она нашла опору.

— Светик, тебе с лимоном, — сказала Мила, протягивая чашку. — Как ты любишь.

Света благодарно кивнула, принимая чай.

Ваня взял свою чашку, отпил глоток и небрежно спросил:

— Света, а по какой тропе вы ходите? Там же развилка у ручья, северная и южная.

Света подняла глаза, слегка удивлённая.

— По северной, там меньше крапивы, — ответила она после секундной паузы. — А тебе зачем?

— Да так, — Ваня пожал плечами. — Наташка что-то про грибы говорила, я хотел посоветовать, где лучше.

Света кивнула и вернулась к чаю, но взгляд Коли задержался на Ване дольше обычного. Не враждебно — настороженно, будто он только что заметил что-то, чего раньше не замечал.

Ваня встретил этот взгляд с привычной полуулыбкой и чуть приподнял бровь. Коля отвернулся, но ладонь на руке Светы сжалась крепче.

Вопрос о тропах повис в воздухе. Остальные не обратили внимания, только Коля и Ваня продолжали переглядываться через комнату — коротко, будто переговариваясь вполголоса.

Сергей достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну, покрутил между пальцами, но закуривать не стал.

— Мы должны быть внимательнее, — сказал он, обращаясь ко всем и ни к кому. — К тому, что происходит вокруг. К людям. Даже к тем, кого, как нам кажется, мы знаем.

Посмотрел на сигарету, затем решительно вернул в пачку.

— Потому что убийца, — продолжил Сергей, и голос его звучал твёрдо, почти жёстко, — среди нас. Может быть, ближе, чем мы думаем.