Растерзанные голубиные трупики продолжали появляться с дьявольской регулярностью. Не только в субботу, но и в воскресенье.
На третью ночь Ширинкин установил в Дворцовом проезде наблюдательный пост, чтобы следить за моими окнами.
Когда рассвело, солдат из сводно-гвардейской роты увидел, как вниз спикировал большой черный коршун. Он приземлился на внешнюю подоконную доску, какое-то время терзал свою жертву, а потом улетел, оставив мне «посылочку» в виде пучка окровавленных перьев и клоков мяса.
Место гнездования коршуна нашли быстро. Он устроился на крыше Дворца, рядом со слуховым окном, из которого постоянно веяло теплом. Там его и подстрелили, не став заморачиваться с капканом. Справился лучший стрелок из только созданной сводно-гвардейской роты. Забрался на крышу, нашел цель, да и бахнул из берданки.
А нечего царский подоконник поганить!
Приказал отправить труп коршуна в Кунсткамеру, когда мой главный безопасник прибыл с докладом-отчетом.
Как птицу не заметили раньше — вот в чем заключалась загадка. Все ж таки не голубок и даже не ворона, кто-то должен был обратить внимание.
Но это ладно, еще можно понять. Куда больше волновала снайперская целкость хищника, выбравшего именно мое окно.
— Степан, — окликнул хмурого слугу, ткнув пальцем в окно, — убери тут все быстро!
Подтягин с глазами по пять копеек после известия о виновнике происшествий засопел и полез открывать форточку.
Ширинкин же был сам не свой. Спал с лица и терялся в догадках. В мистику не верил, подозревал заговор.
— Обычно коршуны улетают на юг зимовать. Иногда остаются, если зима теплая. Но чтобы так целенаправленно! Явно дрессированный, — бормотал он, наблюдая, как Степан через форточку с помощью швабры приводит в порядок подоконную доску.
— Это сколько же времени нужно готовить хищную птицу, чтобы все четко исполнила? — удивлялся я. — Приманили ее чем-то?
Полковника беспокоило другое. Кусая губы, он задал вслух мучивший его вопрос:
— Важнее понять, кому вообще пришло в голову творить такое злодейство? Ведь же вас специально пытались запугать.
Мне нечем было ему помочь. Сам сломал голову, пытаясь найти объяснение.
— Это явно не народовольцы. У этих разговор короткий — пуля, бомба. кинжал. Нет, тут что-то иное. Словно мне послали предупреждение. Знать бы еще, кто…
— Думаете? — усомнился Ширинкин.
— Допускаю возможность.
— Бриться будете? — закончивший с уборкой Подтягин закрыл форточку и замер в ожидании указаний.
— Сейчас подойду, — успокоил слугу и повернулся к полковнику. — Что надумал?
— Запугивание я бы не сбрасывал со счетов, — не унимался он. — Обращусь-ка я к Ивану Дмитриевичу Путилину. Он от дел отошел, часто болеет, но такое дело, уверен, его заинтересует. Вдруг у злоумышленников были сообщники во Дворце? Без них сложновато устроить такую «шутку».
— Это тот, кого называют гением сыскной полиции? Самородком из глубинки?
— Он самый. Начинал с самых низов, часто ходил по краю — правда, не всегда законно — и всегда распутывал сложнейшие дела.
— Интересно было бы с ним познакомиться.
— Озабочусь, Ваше Величество. Только заранее предупреждаю: он старается держаться подальше от политики.
— Разберемся, — распрощался с Ширинкиным и пошел в гардеробную.
Подтягин никак не мог успокоиться. Он не знал, куда деть глаза, воспринимая случившееся как личную обиду, нафантазировал себе выше дворцовой крыши. Так разволновался, что чуть-чуть меня порезал, когда брил.
— Степан, возьми себя в руки! Если меня кто-то хочет запугать, то просчитался.
— Ну как же⁈ Это ж позор!
— Позор — ходить с порезанным подбородком, — подколол его, когда он обрабатывал ранку квасцовым камнем.
Бедный Подтягин окончательно был добит. Кое-как помог мне одеться.
— Передай Кате, что жду ее в кабинете. И про коршуна ей не говори. Просто скажи, что сегодня трупика не было. Не желаю терпеть бабские сопли. Еще начнет тут пророчества разводить. И сам не вздумай болтать. Знаю я вашу породу — напридумаешь такого, хоть святых выноси!
Степан сердито поджал губы и бурчал под нос о подлейшем святотатстве накануне, затеянно вточь под большой радостный праздник.
— Как думаешь, — примирительным тоном спросил его, — будут в ближайшую неделю чиновники делами заниматься?
— Делами? Упаси бог! Разгуляй же!
«Чувствую, с таким настроением государственная жизнь замрет, и расследование забуксует», — подумал с легким раздражением.
Угадал.
С понедельника под окнами началось светопреставление, воцарился разудалый хаос. Дорогу против Зимнего дворца заполнила непрерывная вереница финских саней, запряженных разукрашенными лентами и бубенцами лошадками, и больших карет, преимущественно с детьми. Они жадно разглядывали красивое и веселое зрелище на Адмиралтейской площади, похожее на большую ярмарку. Сюда даже привозили институток, хотя, убей бог, не пойму, в чем радость смотреть, как другие развлекаются на всю катушку.
В огромной пестрой толпе, запрудившей пространство за моими окнами, активно торговали сбитнем, горячими пирожками и оладьями, разными поделками и, естественно, блинами — прямо с саней и с песнями. Краснощекие бабы весело горланили, не боясь за голосовые связки:
— Ай да блины! Три дня как испечены. А посейчас кипят! Вкусные блиночки! Кушайте, сыночки и мои любимые дочки!
С ними соревновались мужики-разносчики:
— Ну что за блины! И сочные, и молочные, и крупичестые, и рассыпчистые!
Повальное пьянство только начиналось, но все еще впереди — в Сырную неделю, как говорили в народе, «сам бог велел надрызгаться». И подраться!
Люди всех классов и сословий кучковались возле балаганов, слушая «балаганных дедов». Эти отставные солдаты-балагуры с длинной накладной бородой, стоя на специальном балконе, развлекали публику рассказами о своей жизни и двусмысленными непристойностями или вступали в комические диалоги с кем-нибудь из публики.
Рядом с Дедами вертелись пара танцовщиц с ярко нарумяненными щеками. Время от времени из глубины народного театра выскакивали две странные образины, Коза и Журавль. В длинных белых рубахах, с огромными, в сажень шеями, они нарочно пугали детей. У одной бородатая морда с рожками, у другой птичья голова с предлинным клювом.
В народных театрах кто только не выступал — танцоры, певцы, мимы, акробаты, кукольники, канатоходцы, «негры-геркулесы, жонглеры, фокусники. Последние пугали зрителей 'рубкой голов с последующим прилаживанием на место». Представление можно было посмотреть, вертясь на карусели.
Конечно, я был лишен возможности все это увидеть в таких подробностях. О программе прочитал в газетах. А вот из окон третьего этажа, из детской комнаты, глядевший на Неву, можно было рассмотреть и «гуляние под горами», и забеги троек по льду. Народу собралась тьма. С ледяных горок беспрерывно скатывались желающие пощекотать себе нервы.
Мне же не судьба погулять средь честного народа. Всех радостей — поел блинов за завтраком. Разных. Больше всех понравились гречишные. Ажурные и необычные на вкус. Раньше таких не пробовал. Особенно в сочетании с грибной икрой.
Что же касается царской развлекухи, то ее пришлось хлебнуть сполна в среду. Не «Лакомка» — в случае с Юрьевской эта сомнительная опция не предусмотрена, княгиня давно порвала все связи со своей семьей. Вместо поездки к теще на блины мне навязали так называемый Малый выход.
Церемония, символический ритуал, подчеркивающий значимость события, была посвящена 20-летию отмены крепостного права. Думал, ограничусь зачитыванием речи с балкона Зимнего дворца. Но не тут-то было.
— Как ни пригласить ко Двору тех, кто готовил реформу? — разумно напомнил мне Адлерберг. — Если звать почетных гостей, значит, и придворных обойти нельзя. Остается лишь решить, какой делать выход — Большой или Малый.
Выходом при Высочайшем дворе называлось шествие Их Императорских Величеств, с прочими августейшими особами, из внутренних апартаментов в церковь и обратно или, как в нынешнем случае, до балкона, с которого я произнесу речь. На церемонию полагалось являться всем придворным, а также министрам, членам Государственного Совета и Святейшего Синода, знатному духовенству, чужестранным послам и посланникам с супругами и почетным гостям, кому рассылались повестки. Все четко регулировалось просмотренным мною «Положением о выходах при Высочайшем дворе, о входе за кавалергардов, о представлении Их Императорским Величествам, о приглашениях на балы и другие при Дворе собрания и о старшинстве придворных чинов и званий». За его соблюдением следил обер-церемониймейстер князь Павел Иванович Ливен и его помощники, вооруженные особыми тросточками. С их помощью они добывались порядка и тишины — не лупили провинившихся, нет, в пол стучали особым, деликатным образом.
Еле отбоярился от Большого. Это — когда перед членами императорской фамилии шествуют кавалергарды, а позади — статс-дамы. Завершался проход так называемым «безменом», процедурой целования руки императрице. Александр II ее терпеть не мог. Из-за сутолоки и беспорядка, которые устраивали чопорные дамы, чтобы первой пробиться к царице. Поскольку княгиня Юрьевская не коронована, руку ей целовать не по чину. На это и сослался, когда обсуждали с министром императорского двора, как проводить мероприятие.
— Не будем плодить неловкость, — я был непреклонен.
В общем, сошлись на Малом выходе.
Что приятного, затрат на него меньше, хоть и ненамного. Кто-то думает, что прогуляться по залам и позволить приближенным выказать мне знаки почтения, это бесплатно? Как же, держи карман шире. За все приходится платить звонкой монетой. Даже за такую ерунду.
Я немного побаивался. Все эти императорские игры все равно что представление. С большим количеством актеров.
Вернее все участники те же актеры — не только участники шествия, но и собравшиеся. Театр ради театра. Особенно для придворных. Чем ближе они оказались к месту моего выхода, тем почетнее. Зримое подтверждение статуса.
Мне отводилась главная роль, торговать лицом — большего не требовалось, в этом суть одной из главных граней царской работы. Величественно пройтись через несколько залов и обратно, принимая поклоны. Чем их больше, тем крепче трон? Конечно же, нет. Но пустить пыль в глаза — наше все. Монархия жива традициями, и Малый выход — одна из них.
Сходство с театром усиливалось при взгляде на членов Императорской фамилии, ожидавшей начала церемонии в Малахитовом зале. Словно актеры перед началом пьесы, они весело переговаривались, обсуждали свои развлечения на Сырной неделе или случившиеся в городе казусы. Кое-кто из молодых великих князей хвалился, как инкогнито посетил народные балаганы на Адмиралтейской площади. Но стоило князю Ливену запустить процедуру, все как один тут же построились за мной в строгом порядке и нацепили на лица маску торжественности.
Ну что ж, пора на сцену.
Двери распахнулись, стих слабый гул голосов, и я под ручку с княжной Юрьевской двинулся навстречу алмазному сиянию.
Под потолком зала и в следующих ярко горели свечи, разбрасывая световые блики и радужные переливы от хрустальных подвесок. Лак паркета сверкал. Накануне церемонии весь Дворец стоял на ушах, слуги тщательно все вымыли и наполировали.
Я читал, что русский двор имел в XIX веке блестящую внешность, поразившую иностранцев своей пышностью и блеском. Теперь же имел возможность убедиться не только в этом, но и в обратной стороне, которую мемуаристы тактично опускали.
Глаза слепил фантастический поток света и огня — от драгоценных камней, рассыпанных на женских плечах и мужских мундирах. Алмазы, рубины, сапфиры, изумруды, топазы и, конечно, бриллиантовые всполохи орденов, диадем и гарнитуров баснословной стоимости. И золото, очень много золота — мундирное шитье, сабли генерал-адъютантов, эполеты…
Да, взор туманила эта мишура, эта ослепительная лучистость, но рожи!.. Боже, какие рожи! Налитые от обжорства, красные от жары и с льстивыми взглядами, за которыми скрывалась скука и настоящие сканирующие аппараты — все подмечающие и очень критические.
Дам было немного, а тех, кто прибыл, нарядившись, как предписано повесткой, «в русское платье», красавицами не назовешь. Быть может, когда-то и были таковыми, но время брало свое. Жабьи подбородки, жирные руки, тусклые волосы. Еще и потом от них ощутимо попахивало. И тем не менее они не особо таили презрение к цветущей Юрьевской, а на меня поглядывали с еле скрываемой ехидцей.
Их спутники из числа высших сановников, камергеров с золотыми ключами в розетке и камер-юнкеров неопределенного возраста, служащих по дипломатическому ведомству и оттого очень гордых собой, склонялись в поклонах, выставляя на показ лысины в пигментных пятнах. Эти вели себя сдержаннее, хорошо прятали за показным равнодушием свое отношение к происходящему. Им было за что меня ненавидеть в этот знаменательный день. Любого возьми и обнаружишь земельные владения размером не меньше десяти тысяч десятин. Годовщина отмены крепостного права, вы серьезно? Да мы почти всего лишились, оставшись без рабов! Чуть не потеряли свое привилегированное положение! Вот что говорили их глаза, в которых случайно проскальзывали злые огоньки.
Концертный зал, Николаевский с одними военными, зал Петра Великого, где меня приветствовали дипломаты, Гербовый, Фельдмаршальский… Я двигался неторопливо и думал о том, что этот прием — не только празднование юбилея реформы, но и напоминание о её неоднозначных последствиях. О том, что, как всякий крутой общественный перелом, она не могла пройти безболезненно. О том, что 19 февраля 1861 года решило одну проблему, но создало десятки новых. О том, что навязанный государством компромисс не удовлетворил ни помещиков, ни крестьян.
Последних особенно. Я помнил, как в Лисино прорвало людей, когда пошел честный разговор. И не забывал о том, что, если отбросить все частности, именно аграрный вопрос похоронил Империю.
Я оказался в теле Александра II, когда старая Русь активно вымирала, а новая только зарождалась, причем в довольно уродливых формах. Мне безумно хотелось задать иное направление этой новой Руси, но как это сделать, понимал плохо. Исторический опыт подсказывал: проникновение капитализма в деревню не проходит без острейших социальных конфликтов. Как их сгладить — вот вопрос вопросов!
Балконные двери торжественно распахнулись словно сами собой. Мы с Катей шагнули в морозную стынь. Но прежде слуга накинул ей на плечи шубку. Я же с шинелью заморачиваться не стал, вышел как был, в мундире, рискуя подхватить простуду.
Дворцовая площадь была заполнена почти до отказа. Даже решетки вокруг Александрийского столпа не видно, как и часового из дворцовых гренадеров — одна лишь высокая медвежья шапка, расшитая золотым галуном, торчала над простецкими треухами и малахаями. Тысячная толпа повалилась на колени при моем появлении, выражая верноподданнические чувства. Это многолюдье дорогого стоило.
Вон, еще кто-то бежит из опоздавших, поскальзываясь и размахивая руками. Таких немало. Десятки. Не может такого быть, чтобы их полицейские силком согнали.
Что привело сюда этих людей, заставило по своей воле на время оторваться от гуляний на Адмиралтейской площади? Природный монархизм? Праздный интерес, желание поглазеть на своего Государя? Или ожидание чего-то великого — например, публичного обещания конституции, о котором только и разговоров последнее время?
В последнее я совершенно не верил. Большинство на площади составляли вчерашние крепостные, которые после реформы валом валили в крупные города в поисках работы. В столицах — что в Петербурге, что в Первопрестольной — уже складывались региональные группы «отходняков», зарабатывавших трудовую копейку в городе, но связи с деревней не терявших. К примеру, в Москве ярославцы оккупировали рынок труда в ресторанном бизнесе, а в Питере финны подмяли под себя дешевые городские пассажироперевозки. Какое дело им, этим простым трудягам, до конституции? Был бы хлеб дешевле, а исправник или околоточный не таким хапугой — вот и все их желания.
Мелко? Как бы не так! Если ничего не делать с подобными «мелочами», дети и внуки этих мужиков в 17-м году следующего века придут на эту площадь с винтовками в руках и скажут тем, кто сейчас мечтает о конституции: «Кончилось ваше время!»
Под влиянием этих мыслей взял да и внес изменение в свою речь. Ее подготовило министерство Императорского двора совместно с МВД, умудрившись совершенно выхолостить живую мысль. Не дай бог, прозвучит намек, подтверждающий слухи о новом договоре царя с народом. Общие фразы, бла-бла-бла. Великое свершение, покончили с пережитками старины, подарив крестьянам личную свободу, и все в таком духе. В итоге, я не выдержал и понес отсебятину. О том, что пришла пора завершить начатое. О том, что потребую от правительства в кратчайшие сроки отменить временнообязанное положение бывших крепостных и перевести оставшихся на выкуп. Отменить подушную подать, заменив ее правильными налогами. И придумать меры борьбы с крестьянским малоземельем.
Всего несколько абзацев, но даже это вызвало у стоявших рядом со мной легкую оторопь. Но большинство толком ничего не поняло. Огромная толпа, стоявшая на Дворцовой площади и внимавшая выступлению царя с балкона, ни черта не слышала. То же самое и с вельможами, толпившимися в залах. Завтра и те, и другие прочтут в газетах.
Двинулся обратно, оставив за спиной ревущую от восторга площадь.
Процедура с поклонами повторилась.
Мне попался на глаза благообразный старичок Кавелин, президент Вольного экономического общества. Один из немногих творцов реформы, доживший до ее 20-летнего юбилея. Его голос о выкупе государством крестьянских наделов был если не самым первым, то одним из первых. Он не служил и придворным чином не обладал, на торжество был приглашен в качестве общественного деятеля. Заметно полысевший, с купеческой бородой, в мешковатом костюме и очках, он выглядел среди роскошной публики в дворцовом зале как белая ворона.
Я подошел к нему, поздоровался.
— Рад тебя видеть в здравии, Константин Дмитриевич, — старик был тронут таким знаком внимания и сразу прослезился. — Как оно вам, реформаторам, теперь видится через двадцать лет? Сильно мы напутали тогда?
— Помереть не померли, как пророчили некоторые, — тут же оживился Кавелин и перестал шмыгать носом. — Не читайте, государь, газет. В них пишут о деревне те, кто ни бельмеса не смыслит в сельских делах. Их послушать, так все у нас ужасно. Хозяйственная разруха и оскудение. Помещики, лишившись даровых рук, побросали свои поля. А крестьяне, темные и неразвитые, привыкшие работать из-под палки, поголовно тунеядствуют, работают спустя рукава, пьянствовуют.
— А это не так? Кому тогда верить?
Кавелин снял очки, протер слезящиеся старческие глаза и бодрым тоном возвестил:
— Ежели все так плохо, то откуда взялось зерно на экспорт?
Я чуть-чуть рассердился:
— Не доедим, но вывезем — слышал такой лозунг?
— Слышал, хоть и в иных выражениях, — вздохнул Кавелин, возвращая очки на нос. — Не хватает мужику поддержки при всяких невзгодах. Раз государство взялось дела в деревне устраивать, стало быть, и помогать должно.
— Как помогать? — спросил в лоб в поисках конкретики.
— О том нужно сведущих людей спрашивать, а не слушать прожектеров из МВД.
— Ты на реформу графа Лорис-Меликова намекаешь?
— Именно так. Путаница у него в голове великая. Конституция как равенство всех сословий перед законом — то для нас вещь нужная. А парламент? Поведемся на подражание Западу, получим чиновничье всевластие, кукольную комедию вместе представительского института, а мужику лишний раз докажем, что справедливости нет.
Однако есть еще порох в пороховницах у старикана. Эка он правду-матку режет.
Мы зацепились языками и немного заспорили. Кавелин — тот самый, которого, было время, чуть ли не объявили рупором западников — уверенно мне доказывал, что принцип разделения власти есть обман, а его осуществление отдаст эту власть в руки камарильи, составленной из элиты общества. Из тех, у кого деньги и политический вес. Народ при этом сможет взаимодействовать с монархом только через эти группы.
— Введение конституции закрепит разделение властей и позволит дворянству и связанным с ним банкирам захватить руководство страной. В итоге, получим социальную революцию, — пророчествовал он.
Сперва в первом, а следом в других залах поползли шепотки. Блестящие кавалергарды, сверкая лысинами и беззубыми ртами, трясли бакенбардами разной степени пышности и клочковатости, выражали недоумение задержкой. Им не терпелось вернуться домой и засесть за праздничный стол, блины икоркой украсить, утробу дорогим вином приласкать. Тещи опять же заждались, не всем так по жизни повезло, как некоторым. А тут царь вздумалось лясы точить с не самым важным гостем. Непорядок! Сколько нам еще потеть в золотым шитьем расшитых мундирах? Вы бы, государь, быстренько дошли бы до Малахитового зала, приняв наши поклоны, а там делайте, что хотите, — читалось в их глазах.
Тьфу на вас!
Мне хоть в петлю лезь, но нужно что-то придумать с крестьянским вопросом. Бессмысленное занятие — объяснять собравшимся дуболомам, что их внукам придется зубы положить на полку, а то и с жизнью проститься. Они скорее поверят пустой риторике Победоносцева, чем предупреждениям неглупых людей, коих в Отечестве родном хватает. Как верно пел мой любимый бард, «ясновидцев — впрочем, как и очевидцев — во все века сжигали люди на кострах». Тщетно рассчитывать на помощь тех, кто отирается у трона.
Кавелин уверенно агитировал за сильную власть, где все три ветви — законодательная, исполнительная и судебная — объединены как один кулак.
Я кивал в ответ, в принципе с ним в душе соглашаясь — русская пародия на парламентаризм никогда ничем хорошим у нас не заканчивалась. Но из головы не шли другие его слова.
— Ты сказал, что совета нужно спрашивать у сведущих людей. Да где ж их взять?
Кавелин замер, поколебался и ответил:
— Об этом спросите у Николая Павловича Игнатьева. А еще почитайте тома «Отечественных записок» с «Письмами из деревни» господина Энгельгардта. Зело полезное чтение. А еще лучше поговорите с ним. Если, конечно, смените гнев на милость и отмените ваш приказ о высылки ученого из Петербурга.
— Игнатьев и Энгельгардт, говоришь? — переспросил я, уже внося мысленно изменения в график первой недели Великого поста.
Первое марта все ближе и ближе, но сидеть и ждать у моря погоды уже выше моих сил. Пора хоть что-то сделать полезного.
Тем более что у меня есть целый план, продуманный, комплексный, хоть и постоянно корректируемый по мере поступления новой информации.
Но повторять суету, устроенную мной в роли Александра III, я не хочу и не буду.