Раз! Еще! Еще!

Теперь правая нога. Обхватить ладонями и тянуть согнутую в колене ногу влево, насколько возможно. В три захода. Разработка подвижности тазобедренного сустава.

Лежа на спине, я занимался лечебной гимнастикой. Восстанавливал мышечный корсет. Без резких рывков. От простого к сложному. Не жалея себя. Будто уже всех победил и собрался жить долго и счастливо.

Пот заливал шею, ночная рубашка промокла вдоль хребта.

Раз! Раз!

Лишь бы слуга Степан доктору Боткину не настучал. Выдаст мне профессор на орехи за несанкционированное самолечение.

Или одобрит?

Проверять не буду. На всякий случай. Чтобы не сверлил мне мозг. Лучше его спрошу, какие шансы были выжить с точки зрения современной медицины у папеньки, у Николая I. И у Петра Великого.

Так, с прицелом на будущее. Вернее, на прошлое. Уверен, что цикл перерождений не остановится на Александре II.

Раз! Раз!

Физические упражнения не мешали мне думать. Из головы не шла история с коршуном.

Вчера вечером Ширинкин привел ко мне Путилина, совсем не старого, как думал, чуть за пятьдесят. Внешне привлекательный (с густыми бакенбардами, куда ж без них?), обладающий внутренней силой и внимательным взглядом, сыщик производил в то же время впечатление до крайности изможденного человека. За его плечами сотни раскрытых преступлений. Убийцы, фальшивомонетчики, дерзкие воры. Уголовному миру он внушал ужас.

— Я не щадил своих сил для оправдания важного назначения сыскной полиции, вследствие чего неоднократно подвергал свою жизнь несомненной опасности, а здоровье постоянному испытанию, — пояснил мне Иван Дмитриевич с явным малороссийским акцентом и малороссийским же лукавым добродушием. — Удаление из общества вредных личностей, занимавшихся преступными промыслами, не могли быть мною достигнуты без явной опасности для жизни и без крайнего напряжения физических и нравственных сил. Укатали Сивку крутые горки.

Он, безусловно, волновался, но хорошо это скрывал. На прямой приказ заняться делом об осквернении царского подоконника тут же ответил согласием.

— Интересная случилась история. Усматриваю в ней вызов собственным умственным способностям. Конечно, можно все списать на случайность или, тем паче, на сверхъестественное, но… — Путилин замялся.

О-хо-хо! Знал бы этот суперпрофессионал, как много чудес меня окружают.

Я ободряюще улыбнулся.

Ширинкин меня поддержал, поощрительно взмахнув рукой:

— Не журитесь, Иван Дмитриевич!

— Мне понятна вся деликатность вашего поручения, Ваше Величество, — вздохнул он. — Довелось мне, как вам, наверное, ведомо, заниматься изобличением и поимкой убийц австрийского военного атташе князя Людвига фон Аренсберга, так что с высшими сферами отчасти знаком. Однако ж в том деле виновными оказались кухоный мужик и его приятель, а здесь, в Зимнем дворце…

— Забудь про дворец, Иван Дмитриевич. Делай свое дело так, будто позвал тебя простой купец. Пусть хоть мои ближайшие родственники окажутся замешаны, я хочу знать ответ.

Другой бы на месте сыщика разинул бы рот от таких предложений, но Путилин сохранил спокойствие.

— Государь, мой опыт подсказывает, что тут не обошлось без добровольных помощников, хорошо знающих ваши привычки и расположение окон. Как заставить коршуна лететь с добычей на конкретный подоконник? Совершенно очевидно, что там поместили приманку с сильным запахом. Например, кусочек снулой рыбы. Не обязательно, чтобы она осталась. Главное, чтобы запах сохранился. Вы позволите мне осмотреть окно?

— Действуй!

Путилин вскрыл оконные фрамуги, внимательно изучил подоконную доску и, ожидаемо, ничего не обнаружил. Но его это не обескуражило.

— Состояние вашего окна свидетельствует, что его открывали довольно давно. По моему разумению, приманку каким-то макаром спустили сверху, из комнат княгини Юрьевской.

Я поморщился. Такое предположение сразу пришло мне в голову. Допускал, что Катя, маниакально озабоченная моей безопасностью, могла устроить подобную глупость в расчете на то, что я испугаюсь, не посмею и носа показать из Дворца.

Мои участившиеся выезды сподвигли? Вариант. Княгиня, супруга императора, древний род… Ну и что? Русские бабы, хоть княжны, хоть мужички, вечно в мистику с головой ныряют. Знахарки, колдуньи, предсказатели — женский пол наш хлебом не корми, дай заглянуть за горизонт неизведанного, за калинов мост. В гости к бродницам, Живе, Мокоши. Да хоть в зеркале суженного разглядеть. Иголку в дверной наличник воткнуть. Прядь тайком на пуговицу накрутить. Все так. Но как справится без помогаев? Где она нашла таких сообщников? Это же целый заговор!

Сыщик оценил мое замешательство по-своему.

— Ваше Величество! Я пообщаюсь с вашим слугой и с прочей челядью, допущенной в жилую часть Дворца. Господин полковник мне поможет, мы уже договорились, — он кивнул на Ширинкина. — Что же до членов вашей семьи, их пока трогать не стану. Есть куда интереснее ниточка. Сам коршун. Поспрашиваю орнитологов, любителей охоты с ручной хищной птицей. Что-нибудь да всплывет…

Я оборвал воспоминание и проделал последнее упражнение. На часах было почти восемь, и мне следовало торопиться. Сегодня воскресенье, последний день Сырной недели. В преддверии Великого поста намечено семейное мероприятие, святая обедня и совместное принятие Даров причастия — не в Большой церкви, а в Малой, Сретенской.

— Степан! Мыться и одеваться!

Без четверти девять княгиня Юрьевская с сыном спустились ко мне. Все вместе мы направились в Эрмитаж.

— Где дочери? — спросил у Кати.

— Их приведет Вава.

У входа в домовую церковь нас уже ждали великие князья Александр и Владимир с супругами, одинокий Алексей, юные Константиновичи, долговязые и худые как жерди, а также некоторые приближенные. Все женщины, включая Катю, были в белом и с непокрытой головой, как того требовал греческий православный обряд. Лишь Михень, жена Володи, выделялась своим нарядом. Как лютеранка, она не будет допущена к причастию, но присутствовать обязана.

Мы обменялись поздравлениями. И, как принято в прощеное воскресенье, попросили друг у друга прощения.

Прошли в церковь. Здесь, под плоским плафоном с изображением Сошествия Святого духа, в роскошном барочном интерьере, нас ждал священник в полном богослужебном облачении, и я с радостью узнал моложавого отца Янышева. Того самого, кто меня причащал перед смертью в роковом 94-м году в Ливадии.

Войдя в священную пределы, члены императорской фамилии встали справа от меня, а княгиня Юрьевская и ее сын слева.

Началась служба.

Потом приступили к причастию.

Вот тут случилась заминка. Я подошел к ограде священного престола и ждал, что отец Янышев подаст мне Дары. Но он замер. Пришлось срочно копаться в памяти Александра Николаевича.

Ответ был найден. По своему сану помазанника божьего и «внешнего епископа Церкви» я должен был своими руками брать с престола Дары, пройдя через царские ворота. То есть причащаться как священник в алтаре Телом и Кровью Христовой.

Испытывая серьезную неловкость, я это проделал — похоже, довольно неуклюже. Вышел и встал рядом с княгиней Юрьевской около иконостаса. Скосил глаза на родню — ничего не заметили?

Им было не до меня. Они получали причастие в обычном порядке, из рук священника.

Больше всех был воодушевлен цесаревич. Он буквально расцвел, в то время как Михень держалась в сторонке с постной миной. Та еще заноза!

В домовую церковь забежали девочки — дочери Оля и Катя. Я взял их по очереди на руки, чтобы помочь им дотянуться до святой чаши.

В этот момент в храм вошел брат, великий князь Константин, наряженный в мундир темно-зеленого сукна, и всех поздравил.

— Отрадно видеть, Государь, выражение блаженства на твоих чертах!

Вот уж не думал, что он настолько набожен. Впрочем, все это напускное. Открыто живет во грехе с балериной, а законную называет «казенной женой» — точно не святоша.

По завершении обедни мы гурьбой отправились в Желтую комнату, расположенную напротив моего кабинета и выходящую окнами во двор Зимнего дворца. Там был сервирован семейный завтрак.

В прошлом году этот зал немного пострадал после взрыва Степана Халтурина, но его давно привели в порядок. Мой выбор помещения для совместной трапезы таил в себе намек родне, напоминание, что нельзя забывать о неустраненной угрозе.

Кажется, мимо — никто и не вспомнил. До чего коротка человеческая память! Или это издержки воспитания?

Стол ломился — как-никак последний день сыропустной недели. Повара расстарались, перемены следовали одна за другой.

Все радостно обсуждали минувшее масленичное веселье.

Владимир хвастал, что стал чемпионом семьи по поеданию блинов. Алексей не спорил, но кто-то озвучил подозрение, что младший брат Куксу перещеголял.

Все шутили над синяком Марией Федоровной. Она так отчаянно скатилась с ледяных гор в Таврическом саду, что умудрилась расшибиться.

Константин, большой любитель музыки, исполнил за столом отрывок из «Песни Еремки» из оперы «Вражья сила»:

— Велики мои проводы

С бородою кудельною,

С головою похмельною,

С кафтанами пропитыми

Да с носами разбитыми…

Широкая Масленица!

— Браво, дядя Коко! — захлопали сыновья и невестки.

— Если заслужил награду, угостите меня еще порцией ракового плова, пока Кукса все не съел, — подколол брат Володю.

Сын вспыхнул, ожёг Константина ненавидящим взглядом. Но и скосил глаза на сервировочный стол, где слуга раскладывал по тарелкам порции риса, помещенного в раковые панцири и украшенного кусочками раковых шеек.

— Плов однозначно хорош. Думаю, всем хватит, — поспешил я разрядить обстановку.

— Ты поедешь на развод в Михайловский манеж? — поинтересовался наследник.

— Думаю, сегодня пропущу.

Юрьевская, взмахнув пушистыми ресницами, бросила на меня благодарный взгляд. Родня отреагировала на мои слова равнодушно. Будто по столице не ходили слухи о возможном покушении. Будто я не говорил сыновьям, что серьезно озабочен. Каменные истуканы!

Все, кроме брата.

— А следующий? — с легким напряжением уточнил Константин, поправляя очки на носу. Он был близорук и очень этого стеснялся.

Следующий развод должен состояться в страшный день 1-го марта. Во мне вспыхнуло подозрение.

«Почему он спросил? Почему⁈» — молнией пронеслось в голове.

— Возможно, поеду, — уклонился от прямого ответа.

— Очень тебя прошу!

Неожиданно. Меньше всего я ожидал от брата, самого яростного сторонника либеральных реформ в России и одного из столпов империи Александра II, участия в заговоре против меня. Особенно сейчас, когда мною формально поддержан доклад Лорис-Меликова. К тому же, брат прекрасно знает, что цесаревич его терпеть не может и поспешит от него избавиться, как только окажется на престоле.

— Дмитрий будет в первый раз представляться «на ординарцах», — объяснил свою настойчивость брат.

Я выдохнул, поразившись, какие порой неисповедимые пути ведут к судьбоносной точке. Подумать только — мой брат, моя верная опора, имел свой маленький интерес в роковой поездке настоящего Александра II в Михайловский манеж. Наверное, и в реальной истории попросил брата оказать любезность сыну. Кто знает, быть может, именно эта просьба убедила императора отправиться на развод вопреки просьбам тех, кто предчувствовал беду?

Катя с укоризной посмотрела на брата, а я с интересом — на смущенного племянника. Юный Дмитрий Константинович покраснел и уткнулся в тарелку.

Рядом с ним сидел его брат Константин, красавчик с выразительным глазами, выдававшими чувственную натуру.

— Как твои поэтические успехи, юноша? — спросил у будущего знаменитого поэта из дома Романовых, который будет скрываться под псевдонимом «К. Р.» Правда, я не знал, афишировал ли он уже свою страсть.

Оказалось, что нет. Юноша вспыхнул:

— Так хочется опубликоваться! Но папа не одобряет. Он человек старого времени и своих взглядов переменить на новый лад не может.

— А ты рискни. Может, прочтешь нам?

Меня поддержали. Сыновья загомонили:

— Давай, Косточка! Блесни!

Константин покосился на отца, по-своему оценил насупленное выражение на некрасивом лице генерал-адмирала. И с вызовом продекламировал:

— Задремали волны,

Ясен неба свод;

Светит месяц полный

Над лазурью вод.

Серебрится море,

Трепетно горит…

Так и радость горе

Ярко озарит.

Я смотрел на Костино вдохновенное лицо, и к горлу подкатывало ком. Очень скоро он заслужит прозвание баловень судьбы. Да, ему и вправду повезет. В смерти. Он умрет до революции, и не увидит, не узнает, как в Петропавловке расстреляют его брата Дмитрия и кучу других родственников.

— Чудесно! — первой откликнулась Катя. — Непременно нужно положить эти трогательные строчки на музыку.

— Баловство! — раздраженно буркнул брат. — Не стишками баловаться, а преданно служить — вот удел великих князей!

— Но это столь невинное увлечение! Право слово, стоит ли…

Катя осеклась, произнеся эти слова. Прозвучали они в высшей степени бестактно и были встречены холодным молчанием. А Костю-старшего так передернуло, он так посмотрел на мою супругу, будто отдал приказ: «Заткнись!»

Я сперва не понял, но быстро догадался. «Невинное увлечение»! Ха-ха! В этой фразе можно при желании считать намек на увлечения другого рода. Вовсе не невинные. На те, к которым склонен старший сын Константина, Николай. Этот шельмец умудрился ободрать бриллианты с семейной иконы, чтобы сделать подарок американской танцовщице Фанни Лир. Скандальная вышла история, до полиции дело дошло. И она же фактически похоронила брак моего брата.

Мы, Николаевичи, еще те ходоки. Все не без греха, за исключением брата Михаила. Этот — кремень. Или подкаблучник?

Ох уж эти семейные тайны! Скелеты в шкафах, от них никуда не деться даже императорской фамилии. Взять хотя бы другого брата, Николая Николаевича Старшего, в кратчайшие сроки погубившего свою репутацию победителя в турецкой войне, на которой он был командующим.

Хорош наш победитель. В 1880-м году у него обнаружилась злокачественная опухоль в деснах, что повлияло на его поведение. Эксцентрические выходки, вплоть до обвинения в измене собственной жены, прикованной к инвалидному креслу, и изгнания ее из собственного дома. Даже драгоценности отнял, негодяй! Расточительность, дошедшая до закладывания в залог Николаевского дворца. Темная история, связанная с интендантскими поставками в армию во время турецкой войны. Требования вернуть в Петербург высланную в Прибалтику балерину-любовницу. Он так измучил настоящего Александра своими выходками, что его попросили с поста командира гвардии и отправили за границу «на лечение».

— Скажите мне, хоть кто-нибудь из вас читал «Письма из деревни» Александра Николаевича Энгельгардта? — спросил я, пытаясь сменить тему разговора.

Ответом мне стали недоуменные взгляды. Обиженный Константин Николаевич промолчал — уж он-то точно, я уверен, был знаком с этим «романом» о пореформенной сельской жизни. Брат слишком вовлечен в общественную жизнь, чтобы не знать о публикациях в «Отечественных записках».

— Зачем тебе эти «Письма»? — осторожно поинтересовался наследник.

— Зачем? Хотя бы для того, чтобы понять, чем дышит глубинка.

— Чем-чем, идиотизмом деревенской жизни, — выдал на голубом глазу сын Владимир.

— Что? — поразился я, чуть не поперхнувшись токайским, которое смаковал. — Ты знаком с «Манифестом Коммунистической партии»?

Кукса сконфузился, покосился на брата.

— Ему Победоносцев об этом рассказывал, — пришел на помощь цесаревич.

— О чем? О Марксе? — допытывался я.

— Ты-то, папа, откуда все это знаешь? — чуть ли не хором воскликнули сыновья.

— Мне все положено знать, — выкрутился. — Пойдемте в сад пить кофе.

— Мы же еще десерт не съели, — возмутился Владимир.

Его горячо поддержал все время молчавший Алексей, заявивший, что позабыл, каковы на вкус стрельнинские булочки и карлсбадские калачи. Глядя на телеса сына, не мог не подумать, что этот перерыв в знакомстве с выпечкой Придворной пекарни мог продлиться и дольше.

Он же напомнил о предмете обсуждения — наверное, чтобы крендельками всласть наесться.

— Зачем? — не понял будущий генерал-адмирал. — Ты, папа, толком объясни, на кой-ляд нам опус этого бумагомараки Энгельгардта? Фамилия знатная, а занятие у него самое низкое, в земле ковыряться. Лучше учебник тактики Драгомирова обсудить, чем нудные рассуждения о пользе клевера, — брезгливо высказался и отправил в рот крошечную булочку.

Ого, фразочка про клевер подсказала мне, что Энгельгардта он все же читал. Или снова Победоносцев напел? Эта сова вполне могла создать кружок контрреволюционеров с программой, включающей изучение теории потенциального противника.

— Вот как? Смотрю на тебя и думаю; нужна ли тебе голова, кроме того чтобы в нее есть?

— Папа! — обиженно возроптал этот обжора.

— Что папа? Найдете «Отечественные записки» и проштудируете все девять писем. Потом спрошу. От первого до последнего!

Лешка подавился сдобой от моего напора. Вовка принялся ловить воздух пухлыми губами. Лишь Сашка, наследник, похоже догадался, что дело нечисто, но и его проняло. Зыркнул сердито, всем видом показав, что давно не пацан и такие пассажи ему в обиду. Он даже позволил себе проворчать:

— Если настроение не задалось, то хоть вспомни, государь наш и повелитель, что сегодня прощеное воскресенье. Грешно!

Смотреть на обиженные физиономии Александровичей было сплошным удовольствием. Я расхохотался.

— Шучу! Расслабьтесь.

На самом деле я вовсе не шутил. Не хотите читать, не читайте. А я — обязательно! И сказать по правде, уже минуты считал в ожидании встречи с томиками «Отечественных записок».

Мне нужен ответ на извечный русский вопрос «что делать?».