Не прошло и двух недель после моего возвращения из поездки по России, как прямо в здании на Фонтанке посетитель попытался застрелить генерала Черевина.
Я понимал, что после 1-го марта без продолжения борьбы и жертв не обойдется. И первым объектом атаки полагал Георгия Порфирьевича Судейкина. Народовольцы уже знали, кто больше всех виновен в их неудачах и мечтали о мести. Кто, как ни Судейкин, разнес в пух и прах Исполнительный комитет «Народной Воли»? Кто, как ни он, заставил забиться под плинтус уцелевших? Заставил их дрожать за собственную шкуру? Он внес разлад в революционную среду и посеял страшную мысль, что личная свобода и даже жизнь отщепенцев, связанных с террором даже косвенно, всецело находится в руках особого инспектора сыскной полиции (такую исключительную должность придумали для него). Двойные агенты, периодические провокации, утонченные методы сыска и дознания — все это обрушилось на расслабившихся при графе Лорис-Меликове подпольщиков.
Привычка к индивидуальному террору не могла не породить в их среде мысль о необходимости устранения Судейкина. Уберем его, и снова будем на коне — такая идея буквально напрашивалась. Ничего умнее, кроме мести, эти господа-товарищи придумать не могли.
Их зашоренность, конечно, потрясала. Но мне от этого не легче. Я откровенно боялся за жизнь своего лучшего сыскаря и предупредил его, чтобы не особо доверял Дегаеву.
— Поиграю с ним, потом ликвидирую чужими руками, — откровенно поделился со мной своими планами Георгий Порфирьевич.
— Об одном прошу, — настаивал я. — Никаких встреч на конспиративных квартирах. Только в закрытых каретах. И приняв все меры безопасности.
Судейкин посмеивался.
Напрасно.
Он очень быстро убедился, что и его жизнь висит на волоске.
Завербовал некую девицу. Та в лучших традициях детективной драмы решала, что всех умнее. Внешне согласившись на сотрудничество и получив свободу, она сообщила товарищам по банде, что ее завербовали. Те решили сделать из нее шахидку. Да-да, к великому моему удивлению, идея живой бомбы женского пола первой пришла в голову нашим страстным борцам с ненавистным царизмом.
На их беду такого опытного взрывника, как Кибальчич, у них не было. Тот, кого привлекли к созданию бомбы, оказался на редкость криворуким. Что-то намудрил со взрывателем, и в итоге «черная вдова» революции, напялив на себя бомбу, не прошла и двух шагов по улице, где ее ждал Судейкин. Ее разнесло в клочья от случайной детонации.
После этого афронта вся группа боевиков бесследно исчезла. Не сбежала. Их перебили и сожгли на даче в пригороде Петербурга. Без малейшей жалости.
— А я тебя предупреждал, — отчитывал я Судейкина. — По краешку прошел. Заканчивай с геройством.
— У меня все под контролем, — оправдывался он, но было видно, что его проняло.
Одно радовало — то, как он оперативно расправился с негодяями.
В общем, Россия, как пострадавший от бури с запада корабль, постепенно приходила в себя, поправляя такелаж. Мамкиных революционеров мы давали по всем фронтам. Благодаря пропаганде в обществе на них уже смотрели как на бешеных псов, и недалек был тот день, когда можно будет с уверенностью сказать: с внутренней крамолой покончено раз и навсегда.
Даже за границей. В Париже местные апаши, эти люди дна самого бандитского толка, почему-то устроили охоту на русских социалистов. В темной подворотне прирезали того самого Гартмана, которого отказалось выдать французское правительство. Подозревали руку Петербурга, но доказать ничего не смогли. Там начал действовать новый агент, некто Рачковский. Завербованный после ареста в 79-м, он горел желанием доказать, что готов приложить все силы, чтобы окупить казенный оклад от нашего МВД. На карьеру рассчитывал. Способный господин!
С генералом Черевиным вышло все по-иному. Он-то к борьбе с русским террором отношения не имел. И тем не менее, его чуть не ухлопали. Спасла его решительность. И чистая случайность.
Дело было так.
В пасмурное августовское утро, когда проливные дожди укутали Петербург серой кисеей, как чадра прячет хорошенькое личико красотки из гарема, в приемную МВД на Фонтанке, 16, зашел молодой человек. Он закрыл зонтик, стряхнул с лица капли и, слегка смущаясь, попросил о встрече с товарищем министра внутренних дел дежурного офицера.
— Имею важные сведения касаемо проводимого его превосходительством расследования. Сообщить могу исключительно с глазу на глаз.
И его проводили к Черевину!
— Вы там вообще что ли без охраны? Заходи любой, стреляй, взрывай? Какой позор для охранителей! — зверствовал я, когда Черевин и фон Плеве докладывали мне о происшествии, слегка ударившись в поэзию. — Что дальше-то было?
Дальше случился водевиль. Визитер полез в карман за револьвером, не зная, куда деть зонтик. В двух соснах запутался. Петр сообразил, что дело нечисто. Подскочил, схватил придурка за руки, закричал, призывая на помощь.
Прибежавшие адъютант и жандарм-охранник скрутили горе-террориста. Прямо из кабинета товарища министра препроводили в камеру предварительного заключения, благо все рядом, в том же комплексе зданий.
— Да уж, вы все друг друга стоите — что жертвы, что преступники. Такие же растяпы. Но… Душевно рад за тебя, Петр Александрович, — подошел и крепко обнял.
Генерал расплылся в улыбке, довольный оказанным знаком внимания.
«Ох, ну ничего себе, — пронеслось у меня в голове. — Ведь в 94-м по дороге к Байдарам Черевин сказал мне, что заслужил похвалу от царя после покушения на него зимой 81-го. Интересно история крутанулась. Покушение, похвала — это повторилось, только случилось раньше».
Плеве осторожно кашлянул.
— Что?
— Есть нюанс.
Я чуть не заржал, вспомнив неприличный анекдот.
Плеве, не понимая, что меня развеселило, объяснил:
— Стрелявший из выкрестов.
Смеяться тут же расхотелось. Только этого не хватало! Хотя чему удивляться? Черевин плотно взялся за банкиров-евреев, вот и прилетела ответка.
— Опасаешься погрома в Петербурге? — догадался я о причинах беспокойства директора Департамента полиции.
— Да. Если полезут слухи, за Мариинским театром заполыхает.
Он имел в виду еврейский квартал, раскинувшийся за театром и Литовским замком, где синагога, семисвечники в окнах и прохожие в длинных черных сюртуках и высоких бархатных камилавках. Еще больше представителей диаспоры обитало за Сенной площадью. Тысячи евреев проживало ныне в столице, и все благодаря либеральной политики Александра II. Хорошо же его, то бишь теперь меня, отблагодарили юные сыны Израилевы, подавшиеся в террористы. Эти из той породы, про кого говорят: дай палец, руку откусят.
— Гасите слухи, нам беспорядки не нужны, — со тяжким вздохом приказал я. — А к банкирам разрешаю применить самые суровые методы дознания. Действуй жестче, Петр Александрович.
— Да куда уж жестче? Поют как канарейки. В том числе, про покровителей своих. Сдали с потрохами графа Дмитрия Толстого, губернаторов Ивана Дурново и Комиссаржевского. Даже великого князя Николая Николаевича Старшего — получил за протекцию двести тысяч рублей. Есть и намеки, что моряки-адъютанты генерал-адмирала помогали вывозить золото банкира Френкеля за границу в опечатанных портфелях.
Последнее было неожиданно. И очень неприятно. Эх, Костя, Костя, и ты туда же! Мафия, настоящая мафия!
— Выкуп предлагают за себя? — увел разговор в сторону, чтобы не сорваться.
— Пока держатся.
— Интересно, кто же придет от них с предложением? И как скоро?
Ждать долго не пришлось.
30-го августа, в день моего тезоименитства, в потоке поздравителей оказался Гораций Осипович Гинцбург, гессенский барон, действительный статский советник, купец первой гильдии и… бессменный глава еврейской общины Петербурга. Личность довольно примечательная и лояльная к власти. Достаточно сказать, что он выдал правительству во время турецкой войны беспроцентный займ в десять миллионов. У Черевина к нему не было претензий.
— Ваше Величество! Не осмелившись явиться с подарком, счастлив сообщить, что еврейская община Петербурга жаждет заказать у скульптора Марка Антокольского вашу статую. Вы к его работам отнеслись со всей благожелательностью, даже приобрели его «Ивана Грозного». Дозволен ли будет заказ вашего святого изображения?
— Заказывайте, — махнул я рукой. — Когда ждать?
— Сожалею, но вовсе не скоро. Нам еще предстоят долгие переговоры.
Забавно. Все по канону. Приходим в гости не с подарком, а его обещанием и уходим с тортом.
— Все еврейские общины родного отечества, — заливался соловьем барон, — не перестают молиться за ваше здоровье и возносят хвалу высшим силам, подарившим нам такого царя. Не только Освободителя, но и Защитника. Предотвращение погромов, охранение жизни и собственности моих единоверцев есть та милость, что наполняют наши сердца радостью и надеждой.
— Давай, Гораций Осипович, ближе к телу… тьфу… ближе к делу. Ты мне лучше объясни, как так получается? Я к вам со всею душой, а среди террористов одни «маны». Мне Игнатьев говорит: на каждого православного мирянина среди смутьянов по три жидовина. Врет, конечно, меньше, но суть от этого не меняется. Если дальше так пойдет, то и прав окажется. Что за дела? Приговор мой таков: или вы в своей общинке — от столицы до Одессы — наводите порядок и приструните молодежь, или я цепных псов с поводка спущу. И лежит тогда дорога твоим братьям в Палестину. Или в Америку, где вашего брата в рестораны не пускают и в квартирах в приличных районах отказывают. Перспектива ясна?
— Да что же нам делать? — всплеснул руками растерявшийся Гинцбург, совершенно растеряв присущую ему барственность. — В любом стаде паршивая овца найдется.
— А вы стадо? — нехорошо прищурился я. — Или крепко спаянное сообщество? Воровать у казны кагалом у вас хорошо выходит. Раз так, значит, и юнцов своих со взором горящим сможете в крепком кулаке удержать. А не сможете, дружбе конец! Услышал меня?
Побледневший Гинцбург не знал, что ответить. Не такого приема он ждал.
— Касаемо железных дорог… — неуверенно завел он разговор о самом с его точки зрения главном.
— В казну, — отрезал я. — За малую долю. Процентов двадцать дам. Тогда выпущу из тюрьмы фигурантов. И чтобы ноги их в России не было.
— Но суд…
— В Черевина стрелять — о присяжных не вспомнили. Так и у нас револьверы найдутся!
У барона от моих слов голова кругом. Взгляд унесся куда-то вдаль. Поди вспомнил, как из Испании евреев выгоняли без порток.
— Успокойся. Я драконовских законов не хочу. Консенсус с властью — это понятно?
— Понятно, государь.
— Вот и ступай и передай своим. Хотите в Империи жить под охраной закона, соблюдайте ее законы. А если нет, получите государственный беспредел. Я все сказал!
Униженный и раздавленный Гинцбург уполз из Зимнего зализывать душевные раны. Понес горестную весть родственникам банкиров. Что может быть ужаснее для еврея, выбившегося из низов, чем потеря капитала?
А чтобы до барона и его соотечественников дошло, что шутки кончились, наутро появился указ. Все ждали амнистий по случаю моего тезоименитства, а получили хук справа и апперкот слева.
Несколько губернаторов сняты с должности и заключены под арест на период следствия. Помимо протекции железнодорожному жулью сенатские ревизии выявили вопиющие случаи превышения власти.
Генерал Перовский, отец террористки Софьи, отправлен в деревню, лишившись всех постов и пенсий. То же случилось с генералом Тригони, с семьей тестя Желябова, сахарозаводчика, и многими другими. Одним словом, ЧСИР на минималках.
И в том же указе перечислены еврейские семьи, подлежащие высылке за пределы империи — за участие их отпрысков в гнуснейшем преступлении против помазанника божьего.
Отдельным пунктом шли известные всей России фамилии владельцев банков и железных дорог, армейских поставщиков и их подельников в генеральских погонах (великих князей я не решился трогать). Эти нелюди обвинялись в покушении на основы государства и создании противозаконных сообществ.
Их ждал суд Особого присутствия Правительствующего Сената, лишение всех чинов, наград и достоинств, полная конфискация имущества и ссылка в край, куда Макар телят не гонял. Если, конечно, адвокаты не отмажут, в чем я искренне сомневался. Черевин собрал и продолжал собирать убойную доказательную базу. Есть обоснованная надежда, что сведем на нет бюджетный дефицит будущего года. А всего-то лишь нужно проявить волю.
«Шутки кончились, решительность правительства в борьбе с казнокрадством превосходит самые смелые ожидания», — с восторгом заголосила пресса, тут же позабыв о политических жертвах «кровавого режима» и мучениках за святую свободу.
«Разложить наше ворье на чурбаках у кремлевской стены и голов прилюдно лишить», — неистовствовал Катков, ни на кого не оглядываясь.
Идея неплохая, но уж крайне радикальная. В Европах не поймут.
Я так устал от этой котовасии, что требовалась передышка.
Цесаревич тонко уловил этот момент и позвал меня в Гатчину на рыбалку, которую обожал больше охоты. Мы здорово сблизились за последние месяцы, и это приглашение, как лакмусовая бумажка, показало, что семейный кризис остался позади.
Эта страсть к рыбалке позже, уже в бытность Саши на престоле, подарила истории мем: «Когда царь ловит рыбу, Европа может подождать».
Но мало кто знал, что его подлинной страстью была не удочка, а лучение щуки. Этой забаве он отдавал себя всего без остатка, когда выпадала возможность. Выходил за полночь на лодке и бил острогой одну рыбу за другой до рассвета, умудряясь загарпунить до пятидесяти штук. Не только на гатчинских озерах, но в Дании, куда часто ездил.
Ночная гладь воды под светом звезд была похожа на черное зеркало. Парковый лес на берегах в темноте выглядел таинственно и незнакомо. Величавая тишина, еле-еле нарушаемая осторожным плеском весел и шорохом падающих листьев, дарила ощущение полного покоя.
Я поерзал на банке, устраиваясь поудобнее. Влажная прохлада норовила забраться под шинель, и термос с горячим чаем невольно притягивал глаз. Сентябрь как-никак. Но есть свой плюс. Вода не парила, оставалась прозрачной — то, что нужно для лучения щуки.
Вместе с егерем, который будет светить факелом, на носу лодки стоял Саша в фуражке, светлой тужурке и широких штанах, заправленных в сапоги, — он заодно демонстрировал мне придуманную им новую форму. Трехметровую острогу сын ласкал в ладонях так, как держат что-то особенно дорогое — так дети хватаются за любимую игрушку.
Ко мне лицом сидели на веслах Шереметев и еще один офицер, фамилии которого не запомнил. Адъютант Саши смотрел на меня странно. Словно порывался что-то сказать, сдерживаясь из последних сил.
Мне это не нравилось. Но страха не было. Спокойствия придавал сидевший за спиной мой телохранитель, поручик Домерщиков. Его я особо привечал — после того, как он с Юрьевичем в карте жизнью рисковал на Екатерининском канале и отстреливал бомбистов.
— Поджигай, — одними губами приказал сын.
Вспыхнул факел. Маленькое рукотворное солнце поплыло впереди лодки, притягивая рыбу на поверхность и ослепляя ее.
В мгновение все переменилось. Таинственная тихая красота ушла. Саша ударил в воду внезапно, как гитарист по струнам. Разрывая тишину и водную гладь. Выдернул острогу. На хитром лезвии билась огромная, как мне показалось, щука.
Ее ловко скинул с железа егерь. Что-то проделал — и сильное тело рыбины обмякло, прекратив трепыхаться.
Егерь, не тратя зря время, тут же склонился над водой, вытягивая факел вперед. Шереметев с напарником шевельнули веслами, и лодка скользнула дальше, чтобы вывести Сашу на новую добычу.
Еще удар.
Острога ворвалась в воду как игла швейной машинки.
Раз — и нырнула.
Вынырнула — новая добыча.
Еще и еще.
Саша работал как автомат, выглядывая малейшую тень. Он не рыбачил в прямом смысле этого слова, не расслаблялся. Напротив, мощное тело все время в работе — лучение требовало и ловкости, и немалой силы. Лопатки двигались, создавая затейливый рисунок борьбы с жертвой. Скрутился, распрямился. Выдернул. Подался вперед, вглядываясь в прозрачную воду.
Краткий проблеск стального наконечника, всплеск. Круги на воде. Трепыхание пойманной щуки. Блеск тусклого серебра чешуи в ярком золоте пылающего факела. Шлепок — туша не меньше килограммов пяти бьет в дно лодки. Резкий запах азарта. И легкий болотный аромат, усиливающийся по мере накопления добычи.
— Устал! — признался Саша через несколько часов. — Отдохнем или кто-нибудь меня сменит? Ты, папа, как?
— Лучше на берегу у костра посидим.
Лодка устремилась к берегу.
Граф Шереметев подал мне руку, чтобы помочь выбраться на берег.
— Ваше Величество, извиниться хотел. Кто же знал, что все так обернется, — пряча глаза, высказался с чувством.
— Ты о чем? — лукаво уточнил я.
— Мои необдуманные слова… Ваша решительность… Мы, все, кто воевал в Болгарии, недоедал, замерзал, терял подметки по вине еврейских концессионеров, не можем вам теперь не рукоплескать.
— За Варшавским и Грегером с компанией стояли русские генералы. Им протежировали русские чиновники, защищали русские адвокаты. И в число жуликов, между прочем, попал князь Дмитрий Оболенский, шталмейстер и глава царских конюшен. На сухарях проворовался.
— Но его же оправдал суд в 79-м, — с горечью отозвался Шереметев.
— Следствие возобновлено в свете вновь открывшихся обстоятельств.
Я обошел замершего графа, не став спрашивать, что его связывало с генералом Комаровым. Или намекать на его участие в вероятном заговоре. Он только что приоткрыл мне причины. Полагаю, его и других офицеров из окружения цесаревича бесила вседозволенность и безнаказанность армейского ворья, вот они и ударились в комплот. Ныне, когда причины ушли, он снова превратился в того, кем был — в здорового консерватора. Да, есть и такие. Кто понимает важность перемен при условии сохранения крепких начал и твердого курса, но против бесшабашных реформ и политических вихляний.
Саша ждал меня у набиравшего силу маленького костерка. В стороне суетился егерь, разжигая костер побольше, чтобы сварить уху. Рыбы у нас, спасибо Саше, завались.
Я уселся в приготовленное раскладное кресло.
— Чудесно здесь. Покой. Тишина. Воздух пахнет прелой листвой. Спасибо, что вытащил, — искренне поблагодарил сына.
— Папа! Хотел поговорить. Твой новый вектор государственной реформы. Мне он импонирует. Земский собор. Это так по-русски, что бы ни говорил Победоносцев.
— Все не угомонится, старая перечница?
— Он младше тебя на девять лет! — рассмеялся сын.
— Есть такие люди, кто до срока стареет душой. А есть такие, кто считает себя вечно молодым. И не бережет здоровье. Пообещай мне, что будешь слушать врачей, а не отмахиваться, когда припрет.
— Смотри, — сын вытащил серебряную монету и, не сильно напрягаясь, согнул ее пальцами. — Я дуб крепкий, меня ветерком не сдуть.
— Ох, Саша, Саша! Здоровье — это такая ценность, которую потерять гораздо легче, чем кажется. Просто пообещай.
— Хорошо, — набычился сын.
— Эх ты, «бычок», — улыбнулся я и дружески похлопал его по плечу.
Он не обиделся. Мы поймали ту редкую минуту, когда все просто и ясно. Когда отец и сын чувствует себя не только родственниками, но добрыми друзьями.
Я вздохнул.
— Что, папа, не так?
— Не уверен, что обрадуешься, если объясню.
— Ты о чем?
— Я скучаю по младшим детям.
— Хочешь снова жить с Катишь? — в голосе сына чувствовалось напряжение.
— Ни то чтобы жить… Навещать. Ты же не будешь против? Вот как скажешь, так и сделаю. Мне куда важнее собственных желаний наше единство.
Александр неожиданно сдался:
— Как мужчина, тебя понимаю. И сочувствую твоему одиночеству. Не могу тебе мешать. Тем более год траура по маме прошел…
— В свет Катю не потяну, — тут же пообещал я. — В ноябре на празднике Георгиевских кавалеров царствующий дом будешь представлять ты вместе с Минни. Сошлюсь на болезнь.
Сын удивлённо на меня посмотрел. Александра II не без оснований подозревали в ревности к власти, а тут такое предложение! Ежегодное чествование 27 ноября георгиевских кавалеров считалось один из важнейших государственных мероприятий.
— Ты так изменился! Скажу честно: таким ты мне нравишься больше.
— Вот и чудно. Нам с тобой нужно быть едиными, как никогда. Предстоит ожесточенная борьба.
— Ты о чем?
— О декабрьской сессии Государственного совета, на котором будут приняты или отвергнуты Земский собор и правительственная программа решения крестьянского вопроса. Это будет судьбоносное заседание.