В царствование Александра II император нередко утверждал законопроекты, минуя обсуждение в Государственном Совете. Однако я не решился нарушать законный порядок в столь сложном случае, как новая правительственная программа реформ и введение нового органа в структуру государственного управления.

Понимал, и то, что со стороны сенаторов возможны серьезные возражения против вносимых министрами проектов, существенные изменения или полный отказ. Если мнения разделятся, у меня было право утвердить точку зрения меньшинства. Опять же злоупотреблять им не желательно. Хотелось обставить все четко.

Пришлось покрутиться. На это ушла вся осень.

По вторникам, рано утром, мне доставлялись мемории Государственного совета. Их требовалось прочесть и одобрить тем же днем, если объем документа не превышал 80 листов. Если больше, то следующим утром.

Подавал их государственный секретарь Егор Абрамович Перетц. Этот чиновник — сама усидчивость. Но вид имел непредставительный — невысокий, худощавый, с тонкими чертами лица, которые портили нелепые бакенбарды, превращавшие его в подобие мартышки. Однако он мне на многое раскрыл глаза, заранее предсказав немалые сложности.

— Может, придать заседанию публичность? — предложил я.

Перетц меня отговорил:

— Уроним авторитет высокого собрания, его образ компетентного, почти античного собрания мудрецов.

Он знал, о чем говорил. В задачу госсекретаря входило «отполировать» мемории Госсовета, придать им иллюзию безупречности. Бледный вид сенаторов, скудость мысли и неумение ее выразить — вот что могло открыться широкой публики. А также явное нежелание поступаться своим монопольным положением. На меры борьбы с крестьянской разрухой Госсовету по большому счету плевать, а вот Земский собор — это явная угроза.

Ну, я тоже не лыком шит. Необходимый кворум, 66 человек в красных сенаторских мундирах с золотым шитьем — не бог весть какая цифра. Подобрать к большинству ключик не так уж сложно. Кому-то достаточно пообещать опубликовать книгу за казенный счет, кому-то — устроить родственника на хлебное место, кому-то срочно понадобились деньги. Обрабатывали сенаторов Лорис и Игнатьев, став на время ситуативными союзниками.

Перетц подсказал еще один ход. Обычно члены Совета видели императора исключительно на торжественных заседаниях. Мое присутствие в зале и понимание, чего лично я хочу, окажет решающее влияние — «придаст жизни», по его определению. Как-никак все приносили присягу «верно и нелицемерно служить, и во всём повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови, и все к высокому Его Императорского Величества самодержавству». Вот пусть и повинуются.

Заседания проходили в Большой Белой столовой Мраморного дворца. В этот раз решили собраться 1-го декабря, практически сразу после торжественного приема в честь георгиевских кавалеров в Зимнем. Цесаревич на нем неплохо поработал, в смысле обработал особо неуступчивых. Результат его усилий налицо — больше половины членов Госсовета прибыли на сессию, хотя для кворума достаточно трети.

Сквозь щелку в двери мог наблюдать сборище наших титанов мысли, топтавшихся вокруг столов, расставленных в два круга — большом и малом.

Шептались о разном. О моей встрече с братом Николаем, на которой я не подал ему руки. Что акции Лориса высоки, а Игнатьева — еще выше, и что оба ловкачи и фокусники. О замене казни народовольцам бессрочной каторгой. Об отставках друзей и падениях врагов. Лишь одно старательно обходили стороной — мое согласие не распространять на сенаторов подачу декларации о доходах.

Пришлось бросить и такую подачку забронзовевшим сенаторам. В противном случае существовал риск, что заседание завершится полным фиаско, несмотря на мощную подготовку.

— Его императорское величество Александр Второй! — громко объявил Перетц.

Вошел. Огляделся.

Красиво. Стены украшали многочисленные барельефы из матовой фарфоровой массы. Но еще прекраснее выглядел наборный паркет работы Ринальди.

Правда, общий вид портили склонившиеся передо мной лысины и плеши, помятые старческие лица и редкие злые взгляды. Особо ненавидящий — от Победоносцева. Сенатор назначался пожизненно, но была лазейка отправить его в почетную отставку, переведя его в «неприсутствующие». Не стал злоупотреблять этим правом с Константином Петровичем. Из-за цесаревича. Ждал от него неприятностей, был к ним готов.

Я подошел к возглавлявшему Совет великому князю Константину Николаевичу и подал ему руку. Он обнял меня, ответил ему тем же. Потом обнялся с Михаилом Николаевичем. Поздоровался с собравшимися. Обратил внимание на приглашенных на заседание «сведущих людей», стоявших рядом с чиновником канцелярии, который вел журнал заседания.

— Садитесь господа! — предложил, пройдя на свое место, прямо напротив кафедры для выступающих.

Костя, с некоторою расстановкой и чрезвычайно взволнованным голосом, объявил:

— Начинаем заседание!

Он не выглядел слишком довольным. Идея Земского собора не находила отклика в его душе. Брат бредил парламентским образом правления, очень близко к сердцу принял неудачу с подготовительными комиссиями. Теперь ему пришлось, наступив на горло своей песне, вести Совет и так направить обсуждение, чтобы сгладить острые углы в нужном ключе.

К кафедре вышел граф Лорис.

— Правительство проделало большую работу, дабы дознать желания, нужды и состояние населения разных губерний. И вот, к чему мы пришли.

Он принялся зачитывать проект решения «о мерах к облегчению крестьянского хозяйства», одобренный проведенными ранее Особым совещанием и Советом министров. Перечислил основные пункты: скорейший выкуп временнообязанных с дисконтом в 20 процентов; поэтапное снижение выкупных платежей с тем расчетом, чтобы крестьянство освободилось от них уже через пятнадцать лет; отмена круговой поруки и разрешение выхода с землей из крестьянской общины; отмена стеснений на отлучку из общества, беспрепятственная выдача крестьянам паспортов; льготные условия аренды казенных земель; меры помощи в получении кредита, включая учреждение Крестьянского банка; госзапасы на случай неурожая; создание при министерстве госимущества Департамента переселения и наделение его специальным фондом.

Все это в совокупности являлась продуктом самых радикальных предложений от МВД. Мне хотелось куда большего, но вынужденно уступил. Бунге бился за каждый пункт так яростно, что пришлось довольствоваться малым. И тем, что нам по карману.

Да-да, все предлагаемые меры требовали денег, еще денег и еще раз денег. А их у нас было мало. Одна надежда на рост торговли зерном, золотодобычи в Сибири и нефтедобычи в Баку. Поучаствовать в золотой или алмазной лихорадке в южной Африке и за счет этого двигать страну вперед — это оставлю фантастам из моей прошлой жизни. Нереальная затея, чреватая войной с Англией.

— Будем обсуждать проект графа Лорис-Меликова или проведем общие дебаты по двум докладам? — уточнил у Собрания великий князь Константин.

— В совокупности, — тут же отозвался проинструктированный брат Михаил.

Его поддержали заранее назначенные сенаторы из числа самых лояльных.

— Слово предоставляется министру государственных имуществ Николаю Павловичу Игнатьеву.

Раздельное выступление министров — это тоже компромисс. Так договорились Лорис и Игнатьев.

Торжествующий Николай Павлович вышел на трибуну. Настал его звездный час.

— Еще недавно любая мысль об изменении существующего строя могла показать уступкой, отступлением перед мятежным натиском. Ныне никто не может утверждать, что правительство испугалось угроз социально-революционной партии, что оно идет на поводу у бомбистов, — глаза присутствующих невольно покосились на окна зала, за которыми виднелась Петропавловка с ее казематами и заключенными. — Наше общество наконец-то прозрело и теперь видит в крамольниках тех, кем они являются на деле — убийцами, властолюбцами и честолюбцами, жаждущими всеобщего признания. Пришла пора двигаться дальше и поставить диалог власти и общества на твердые основания.

Он изложил основные тезисы насчет Земского собора.

Великое собрание представителей земли русской, включая Госсовет в полном составе, высшее духовенство, выборных от земств и городов и большое число избранников от крестьянства. Оно должно утвердить программу правительства — не только в аграрном вопросе, но и реформы местного управления. Собрать его предлагалось в следующем году, в основном здании Храма Христа Спасителя в Москве, для чего предлагалось ускорить завершение строительства собора.

Как и ожидалось, первым для участия в дебатах выскочил Победоносцев. «Человек в футляре» выскочил из своего футляра. Лицо раскраснелось, руки стиснули кафедру, словно хотели ее разломать.

— Если воля и распоряжения перейдут от правительства на какое бы то ни было народное собрание, это будет революция, гибель правительства и гибель России! — закричал он на весь зал.

— Спокойнее, Константин Петрович, — воззвал к нему председатель.

— Не нужно нас пугать, мы не из пугливых. В этом зале собрались люди твердых убеждений и характера, — накинулся я на Победоносцева, не дав ему продолжить. — Ты слышишь плохо, милостивый государь? Или читать разучился? Ты откуда взял про передачу «воли и распоряжений»? Утвердить программу — не значит ее обсуждать и тем более критиковать.

— Но зачем нам нужны отжившие политические формы двухсотлетней давности? — позволил себя вступить со мной в спор этот ретроград.

— Пустая риторика! Аргументируй! Что конкретно плохого в Земском соборе?

— Когда известного преступника Нечаева, по произнесении над ним приговора, выводили жандармы из залы судебного заседания, он кричал неистово: «Земский собор, Земский собор!».

— И что? Это довод? Если завтра кто-нибудь на суде скажет «Люблю собак!», мы все дружно от них откажемся?

Зал оглушительно расхохотался, заставив Победоносцева разъяриться еще больше.

— Нельзя механически переносить в современность политические институты, которые исторически сложились в других условиях. Земский собор XVII века был продуктом иной эпохи, иного уровня единства общества.

Я ответил ему доводом славянофилов:

— Соборы допетровской Руси не только не ограничивали, но усиливали и возвеличивали царскую власть. Нет у нас времени выслушивать пустые доводы и моральные нотации. Мы уважаем всякое мнение, но только добросовестное, а не сводящееся к игре в слова. Старое плохо, потому что оно старое — такое никого убедить не может. Если у тебя по существу нет ничего, то лучше сядь на место.

Мои слова были равносильны приказу. Ослушаться Победоносцев не посмел. И поплелся к своему месту, повесив голову и избегая встречаться глазами с сенаторами.

После такой взбучки никто не решился сильно спорить. В рядах скрытых противников новой программы воцарилось настроение раздраженное и подавленное. Были предприняты несколько слабых попыток указать на сословную несправедливость обоих проектов, на желательность учредить вдобавок к Крестьянскому Дворянский банк. Один из дружков Победоносцева тихим голосом и в туманных выражениях указал на то, что выборные учреждения наши действуют, конечно, не блестяще и полагаться на них не стоит.

— Государственный совет никогда не восставал против желаний императора, — крикнул с места брат Михаил.

На этом, собственно, обсуждение закончилось. Предложения обоих министров были приняты большинством голосов.

А я в очередной раз порадовался возможностям самодержавия. Есть, есть свои плюсы в неограниченной монархии. И был уверен, что постепенная отмена выкупных платежей, расширение крестьянского землевладения, массовое переселение, устранение препятствий к выходу из общины и ограниченная политическая либерализация, проводимые в комплексе, если не спасут империю, то как минимум могут отсрочить революцию.

Еще бы большие латифундии поприжать. Но это уже из области утопии. Не будет экспорта зерна, наш бюджет с треском лопнет.

Лишь бы внешние факторы не помешали.

А вот с этим все плохо.

Стоило нам с Сашей славно отметить в кругу соратников одержанную победу в Госсовете, как примчался Гирс.

— Австрийцы намерены ввести в Боснии и Герцеговине воинскую повинность!

Началось!

Прямо из-за стола отправились с сыном в бильярдную, прихватив с собой Гирса, Милютина и великого князя Константина, в надежде под щелканье шаров из слоновой кости быстренько обсудить, что делать в ближайшее время.

Я выбрал в партнеры Сашу, надеясь, что игра, вернее победа, меня успокоит. Но игра не задалась. Очень скоро мы побросали кии, не забив ни одного шара.

Никто не сомневался, что в Боснии и Герцеговины скоро вспыхнет восстание.

По условиям Берлинского конгресса цесарцы получили право на оккупацию этих двух турецких провинций-вилайетов под предлогом установления там спокойствия и порядка. Да, там долго шла гражданская война, сербы-христиане резались с сербами-мусульманами. Две сотни тысяч беженцев, карательные акции арнаутов, голод, зверства — все по полной программе, как будет еще не раз на этой многострадальной земле. Оккупация шла тяжело, с боями. Австрийцам удалось все же навести подобие порядка. Но никто в России не мог представить, что они будут вести себя так, будто уже аннексировали Боснию и Герцеговину, ибо формально ее жители оставались подданными султана.

Никто, кроме наших дипломатов. Они почему-то считали, что вопрос принадлежности провинций уже решен в пользу австрийцев.

— Вена может действовать по принципу «Я здесь, следовательно, я здесь остаюсь», а нам нечего противопоставить в ответ, — расписался в беспомощности министр иностранных дел.

Саша резко ответил:

— Если прольется снова кровь славян, нас засыпят упреками патриоты, и все работа с подготовкой Земского собора псу под хвост.

— Да! Существует мнение, что своей уступчивостью западным державам Гирс избавляет Россию от войны, но это скорее обвинение, чем признание заслуг, — несколько раздраженно заметил генерал-адмирал, со значением посмотрев на съежившегося министра иностранных дел.

— Мы должны проявить твердость! — Саша был непреклонен.

— Война? Мы не готовы, — открестился Милютин от самого тяжкого сценария. — Кроме того, мы обещали Берлину, что не нападем на австрийцев.

— Еще не обещали, — возразил я и кивнул на Гирса. — Как меня Николай Карлович не умолял, договор о Тройственном союзе с взаимными гарантиями России, Германии и Австро-Венгрии мы поставили на паузу.

— Но точно известно, что есть оборонительный союз между Веной и Берлином. Граф Андраши-старший постарался.

— Какого черта мы должны терпеть? Об нас вытерли ноги на Берлинском конгрессе, выдали Австрии непонятный мандат. На какой срок? Какие полномочия?

— Статья XXV Берлинского трактата, «оккупация без определения срока», — напомнил Гирс. — Все уже тогда поняли, что речь идет об аннексии.

— Когда формальная аннексия будет, тогда и поговорим. А пока, если они собрались вести себя в Боснии, как в Богемии, это прямое нарушение всех договоренностей, — разъярился я. — Покажем немцам их место! Бисмарк любит бряцать оружием на границе с Францией. Давайте сделаем то же самое у Галиции. И у Кракова. Маленькая военная тревога. Но только в том случае, если начнется восстание.

Милютин переглянулись с Гирсом, оба явно напряглись. Они не понимали, зачем я придаю такое значение заштатным провинциям с крайне агрессивным населением, у которого пистолет за поясом — элемент традиционного наряда. Объяснить я не мог. Не поверят. А ведь выстрел в Сараево приведет мир к Первой мировой войне.

— Все закончится плохо, — выдавил из себя Милютин.

— Или не закончится, — парировал я. — Мы знаем австрийские военные планы. Давайте им продемонстрируем, что можем с легкостью оказаться за Карпатами. Лояльность венгров Двуединой монархии весьма сомнительна.

— Авантюра, — выдохнул Гирс.

— Всегда можно сдать назад. Это излюбленный стиль Бисмарка.

— А ведь мы уже его предупреждали, что не потрепим недобросовестного выполнения решений Берлинского конгресса, — напомнил Константин. — Твое письмо-пощечина 79-го года.

Он имел в виду послание с горьким упреком в неблагодарности, которое настоящий Александр отправил императору Вильгельму I. Толку из него вышло мало, скорее напротив. На зацепка есть.

— Начинайте скрытую мобилизацию западных пограничных округов, — приказал Милютину, заставив его побледнеть, и подчеркнул: — Очень скрытую.

— Скобелев будет в восторге, — пискнул Гирс из кресла. — Боюсь представить, какие заявления от него последуют, какого шороха он наведет в Софии.

— Михаил Дмитриевич занят созданием болгарской армии, ему не до Боснии, — не очень уверенно выговорил Милютин и внимательно на меня посмотрел. — А ведь вы, государь, уже в мае, в Москве, мне намекали, что такой кризис возможен.

Догадливый.

— Намекал, — не стал юлить я. — Готовы?

— Серединка на половинку, — признался помрачневший Милютин. — Воевать — точно нет. Побряцать оружием можем.

— Вот и ладушки, — удовлетворенно кивнул я.

Потянулись дни ожидания.

Наступил Новый год.

Встретил его скромно, с Катей и детьми, которые вернулись в Зимний в свои комнаты. Елка, божественная литургия, раздача подарков, скромное застолье. Первое января — уже рабочий день, доклады, протокольные встречи.

Дуся вела себя тише воды, ниже травы, окружив меня трогательной заботой. У меня сложилось впечатление, что исчезновение мадемуазель Шебеко весьма благоприятно сказалась на нашей семье.

Ох уж эти подружки жен, вечно от них смута, непрошенные дурные советы и попытки лезть в чужую жизнь под благовидным предлогом.

Не прошло и двух недель после Нового года, в Герцеговине, а следом и в Боснии загремели выстрелы. Участились нападения на австрийские гарнизоны, началась партизанская война, к которой местным не привыкать — они вели ее с переменным успехом и короткими перерывами вот уже семь лет.

В ответ цесарцы создали корпус карателей — штрайфкор. Действовал он крайне жестко, в немецком стиле. С виселицами, внесудебными расстрелами и сжиганием мятежных деревень.

На первых порах жестокость не особо помогала. Отряды четников росли как на дрожжах. Народное возмущение ширилось. Его подпитывали слухи о стоявшей у австрийской границы 120-тысячной русской армии. Возглавить ее должен был Скобелев. Народная фантазия сплеталась с воинственной риторикой Михаила Дмитриевича, позволявшего себе весьма неосторожные публичные реплики.

— Это не более чем досужие разговоры, — уверил я австрийского посла, примчавшегося ко мне требовать объяснений после особенно жесткого заявления Белого генерала. «Германская нация должна быть съедена славянством» — от таких слов знатно подгорело что в Вене, что в Берлине.

— Правительство императора Франца-Иосифа крайне обеспокоено концентрацией ваших войск в пограничных крепостях неподалеку от Кракова, — закинул удочку дипломат.

— Что ж нам поделать? — не стал отрицать очевидное. — Наши агенты в Галиции доносят, что среди русинов ведется оголтелая антирусская пропаганда, цель которой — посеять смуту среди наших малороссов. Идеи украинской самостийности, оплаченные кронами из Вены, не могут оставить нас равнодушными. Мы должны быть готовы подавить вооруженной рукой любые поползновения оспорить наше право на владение украинскими землями.

Я немного преувеличивал, сильно забегая вперед. Время идеологов-сепаратистов вроде Грушевского еще не пришло. Но звоночки были. В Вене опасались, что сильные пророссийские симпатии русинов королевства Галиции и Лодомерии — это угроза империи. Поэтому власти отчасти поощряли украинофилов и всячески гадили москвофилам.

— Я донесу вашу озабоченность до нашего правительства и смею надеяться, что мы найдем способ погасить ваши опасения. Погасите же и наши.

— Наше министерство иностранных дел выступит с заявлением, что генерал Скобелев выражает частную точку зрения. Правда, спешу вам напомнить, что в настоящее время он состоит на службе у болгарского князя Баттенберга.

Австриец скривился. Никто не могло ввести в заблуждение нынешнее служебное положение Белого генерала.

— Мы не сможем игнорировать балканские симпатии наших славянофилов, — немного пуганул я посла. — Особенно сейчас, когда идет подготовка к созыву Земского собора. Славянские комитеты уже выступили с призывом к прямой помощи братьям-боснийцам. Мы не станем препятствовать отправке добровольцев, ежели таковые найдутся.

— Вы готовы поддержать гверильясов? — изумился посол.

— Мы внимательно наблюдаем за действиями королевской и кайзеровской армии, — окончательно запутал я австрийца.

В Вене сперва не поняли, на что им намекнул. Зато Бисмарк, этот мудрый лис, сообразил, что в европейском воздухе запахло порохом. Наш посол в Берлине сообщил, что немцы активизировались в своих попытках заключить Тройственный союз на основе взаимных гарантий ненападения.

Камнем преткновения стало секретное дополнение о нашем согласии на аннексию австрийцами Боснии и Герцеговины в любое по выбору Австро-Венгрии время.

— Мы никогда не подпишем такой документ, — категорично заявил я германскому послу. — Пусть в Вене не мечтают. А если они решатся на проведение мобилизации, мы ответим тем же.

В 1878-м году, когда проводилась оккупация Боснии и Герцеговины и цесарцы столкнулись с мощным вооруженным сопротивлением, им пришлось отмобилизовать часть своей армии. Мы тогда не были готовы на контрмеры, наша армия зализывала раны после тяжелой войны с турками и большей частью находилась в Болгарии. В общем, съели, несмотря на мощную волну протестов патриотической общественности.

Ныне ситуация изменилась. За прошедшие неполные четыре года боеспособность армии была восстановлена. Ахал-текинский поход Скобелева показал всему миру, что опыт турецкой войны благоприятно сказался на развитии русской военно-стратегической мысли, на работе интендантских служб. И что еще важнее, и в Вене, и в Берлине хорошо понимали, что наши войска имели реальный боевой опыт. Иными словами, нас боялись.

Тем не менее, выбора у австрийцев не было. В Боснию и Герцеговину хлынул поток добровольцев. Скобелев из Болгарии, как-то договорившись с турками и черногорцами, наладил поставки оружия. Восстание набирало силу, и австрийское командование объявило о созыве ландштурма в пограничных с мятежными провинциями районах.

Такое мобилизационное мероприятие проводилось в случае, когда возникала реальная угроза войны.

Мы отреагировали более чем жестко.

В последний день февраля 1882 года мир облетела грозная новость: русские объявили о мобилизации Киевского, Виленского и Варшавского военных округов.