Мне и моей свите отвели второй этаж губернаторского дома на высокой горе. Императорские покои состояли из гостиной, столовой, буфета, кабинета и спальни.
За открытыми настежь окнами северного фасада играла залитая солнцем Волга. Мимо проплывали огромные баржи с лесом. У причалов воды было не разглядеть из-за пришвартованных кораблей.
Снизу, от Стрелки, доносился несмолкающий зов — охолонувшая после моего приезда ярмарка набирала обороты.
Не только торг, выставка, сделки, но и удалое веселье. Без него никак. Ежели купец на Макарьевской не гульнет, зеркал в ресторации не побьет и в карты или на спор состояния не продует, он же не туз, а так, дрянь подзаборная! Домой явится, а похвастать и нечем.
На кой-черт они мне сдались, эти «сапоги бутылкой»?
— Ваше величество! Прибыл коллежский советник Менделеев!
Скажут тоже! Как язык только поворачивается так титуловать эту глыбищу мировой науки!
— Проси! — раздраженно приказал. — И чаю прикажите нам подать.
Похожий на библейского персонажа, длинноволосый и бородатый Менделеев чувствовал себя в моем присутствии неловко, сутулился в кресле, не зная, куда деть руки.
Лишь задорный, даже лукавый огонек порой мелькал в его темно-синих глазах, и я был почти уверен, что догадывался о его причинах.
Дмитрий Иванович, как и Александр Второй, завел себе молодую даму сердца и сейчас добивался развода. Подобного рода приключения всегда сопряжены с большими расходами. По этой причине член-корреспондент Императорской Академии наук (правда, недавно забаллотированный в академики), ученый с мировым именем прозябал в глуши, здесь, под Нижним Новгородом.
Вместо того, чтобы блистать в европейских столицах или в научном сообществе Петербурга, Дмитрий Иванович работал с промышленником Рагозиным, помогая ему выстроить технологическую цепочку производства новых видов нефтепереработки на заводе в Балахне.
Практическое применение энциклопедизма Менделеева — это, конечно, замечательно, и отечественная нефтехимия от этого только выиграет. Только мне казалось, что это сродни забиванию гвоздей микроскопом.
— Не гадай, Дмитрий Иванович, зачем позвал, все равно не угадаешь. Скажи мне, долго ты здесь намерен тратить свой талант? И чай себе наливай, не стесняйся.
Менделеев сверкнул глазами, самовар проигнорировал и ответил с вызовом:
— С юных лет и по сих пор считаю важной службу на пользу роста русской промышленности. Если мы не хотим превращения в страну среднеазиатского застоя, число и качество потребностей российского населения может происходить только через развитие несельскохозяйственных видов промышленности. На это мне не жалко и годы жизни потратить.
— Отрадно слышать. Не ошибся я, решив к тебе обратиться. Нужда есть великая в защите отечественного производителя. Давит его иностранец, ох как давит.
Ученый сурово сдвинул брови — они у него обладали редкой подвижностью, позволяя усиливать высказанную мысль.
— Ну так и защитите!
— А ты? Помочь не желаешь?
— Я? Скромный технолог из Нижнего? Тут не я нужен, а целое министерство промышленности. Льготное кредитование промышленных начинаний. Совершенствование фабрично-заводского законодательства…
— Не прибедняйся, — перебил я. — Заслуги твои перед Отечеством велики, как и авторитет. Не дело в столь напряженное время в тени сидеть.
— Да что ж от меня нужно вашему величеству?
— Новый протекционистский таможенный кодекс!
Удивленный Менделеев застыл. Мое предложение показалось ему чем-то невероятным.
Между тем, все четко. Именно Менделееву в конце 80-х министр финансов поручит разработать основы таможенных тарифов, и он с этой задачей справится блестяще.
Заградительно-поощрительные пошлины дадут мощнейший толчок русской промышленности, а их отмена при Витте сыграет на руку мировой финансовой закулисе в ущерб России.
Я не хотел терять ни одного года. Помимо всего прочего, экономически обоснованные пошлины помогут Бунге в борьбе с бюджетным дефицитом.
— Чай почему не пьешь? Земляничный пирог попробуй. Замечательно пахнет.
— Что? — погрузившийся в размышления Менделеев поднял на меня глаза. — А, чай. Сейчас…
Он засуетился, налил себе чашку, положил на тарелку кусок фруктового пирога, но тут же про него позабыл.
— Современный экономический порядок, — принялся рассуждать, — нахожу несправедливым. Он позволяет пожинать плоды странам, перерабатывающим отечественное сырье. То есть пожинать результаты труда российского работника, рвущего жилы в рудниках и на нефтепромыслах.
— Да что ж нам поделать, коли наши купцы не желают вкладывать деньги в переработку? От торговли живут. От спекуляций. А все доходы от вывоза зерна тратятся на предметы роскоши.
— Тут я с вами не могу не согласится, — энергично встряхнул руками Менделеев, чуть не сбив со стола чашку. — Слышал я такое рассуждение: деньги — как вода, если не текут к другим — превращаются в болото. Это есть ничто иное как безнравственное оправдание паразитизма. Капитал, не обращенный на промышленность и производство, это не капитал. Тут действительно мог бы помочь возбуждающий протекционизм, то есть такой, который будет стимулом к развитию производства.
— Вот и займитесь. Я поинтересовался: мы год от года повышаем пошлины. Но где результат? Подняв акциз на чай, чаеводства не создать. Запретим ввоз немецких красок, получим рост контрабанды в промышленных масштабах.
— Ваше величество, протекционизм — это не одни пошлины, но вся совокупность мероприятий государства, благоприятствующих промыслам и торговле. Я неслучайно в начале разговора упомянул министерство промышленности.
— Мертвечина бюрократии пугает, — поморщился я. — И влияние на чернильные души разных групп, которые начнут тянуть одеяло на себя.
— Торгово-промышленный съезд, который выработает рекомендации правительству, — подсказал Менделеев.
— Ну примет он резолюцию, и что? А если я деньги выделю на поддержку заводчиков, уверен, их не рассуют по карманам недостойные? Нет, я не верю в коллективный разум, верю в сильную личность, в талант. В тех, кто может заглянуть за горизонт, найти свежие подходы… Короче, Дмитрий Иванович, чин статского советника с соответствующим окладом и казенной квартирой. Плюс ежемесячная премия в размере оклада лично от меня. Общество содействия промышленности при министерстве финансов, но ему неподчиненное. Ты во главе. Три задачи. Новый таможенный тариф. Распределение государственных субсидий инновационным предприятиям. И создание института управления промышленным производством.
Если Огюст Роден увидел бы сейчас Менделеева, человечество получило бы другого Мыслителя. Дмитрий Иванович погрузился в столь глубокую задумчивость, что стало слышно, как в соседней буфетной перебирают посуду.
Мне очень хотелось пошутить и негромко воскликнуть «ау!», но сдержался. Терпеливо ждал. И надеялся.
Мой собеседник проявил себя как выдающийся организатор не только в науке, но и в создании государственных и общественных институтов. Поставленные задачи, при должной поддержке, ему по плечу.
— Признаться, неожиданно, — отмер наконец ученый. — Все неожиданно. И то, что именно от вас исходят такие идеи. И их содержание. Я даже вынужден попросить некоторых разъяснений. Что такое «инновационные предприятия»? Общий смысл улавливаю, но хотелось бы конкретики.
— Не ожидал от того, кого прозвали «дядюшка Студень»? — рассмеялся я, вогнав Менделеева в краску. Бытовало такое прозвище царя среди недовольных положением в стране, и Дмитрий Иванович наверняка его слышал. — Инновации сегодня — это электротехника, любезная сердцу вашего нанимателя Рагозина нефтехимия, моторостроение, новые пороха и взрывчатые вещества, телефония и беспроводная передача сообщений, станкостроение и многое другое. Меня совсем не устраивает ситуация, в которой отечественные умы утекают во Францию, не найдя у нас поддержки своим идеям. Думал взбодрить наших купцов, обратиться к ним с речью, пригласив на прием, да посмотрел на новый собор и понял: они же его 13 лет строили. Если столько же будут раскачиваться… Нет, столько времени у России нет. Новые времена требуют новых людей. Новый тип. Русский американец! Именно для поиска таких самородков и хочу институт управления. Не банкиров растить — их у нас явный избыток, а именно управленцев крупным производством. Таких, как Юз или ваш Рагозин. Пусть делятся опытом.
Менделеев машинально кивнул. Он все никак не мог справиться с растерянностью.
— Чем сейчас Рагозин занят? Можно его начинания назвать инновацией? — подтолкнул Менделеева к приятной ему теме.
— Машинные масла. Антраценовый и газовый цеха.
— Ну так это же прекрасно! Все керосин гонят, а нижегородцы думают о будущем. Реальные номинанты на субсидию от казны, — подкинул Дмитрию Ивановичу «морковку», но он меня раскусил.
— Да не соблазняйте меня как барышню на балу. Я и так согласен. Вот только наука…
— Создадите при институте свою лабораторию. Лучшую в мире. Но чур с вас бездымный порох.
— Как же все успеть⁈ — Дмитрий Иванович вздыбил волосы двумя руками. — Мне же нужна поддержка чиновников высокого уровня. У нас без этого никак.
— Я вам Абазу дам. Получит от меня поручение в частном порядке. У него нюх на талантливых людей. Как министр он меня не устраивает, но умом бог не обделил. Пусть помогает. Не справится, выгоню из Госсовета. Он человек тщеславный, горы свернет, чтобы вернуть мое расположение. Еще есть один самородок. Из числа молодых железнодорожников. Витте, Сергей. Этот дока в тарифах.
— Граф Тилигульский? — скривился Менделеев, намекая на знаменитую катастрофу.
— Урок пошел ему на пользу. И уж поверьте мне, за этим молодым человеком большое будущее. Только направить нужно его энергию в правильное русло.С таким учителем, как вы, он впоследствии много пользы сумеет принести.
— Я сплю. И мне снится прекрасный сон, — окончательно сдался Менделеев.
— Дмитрий Иванович! Порох! Не забудьте про порох! И поменьше визитов в Европу. Я все понимаю, общение с научным сообществом — без этого никак. Но меня не оставляет ощущение, будто вас нарочно от дел отвлекают. И того гляди, идеи своруют. Прошу: меньше болтовни, больше патентов. Этим тоже ваше Общество должно заниматься.
Мы еще немного поговорили, и расстались до крайности довольные друг другом.
Я чувствовал себя на подъеме. Заполучив Менделеева в союзники, можно горы свернуть. Энергии у него хоть отбавляй!
Сильно на себя досадовал, что в прежней жизни был жалким гуманитарием и о физике с химией имел весьма поверхностные представления. Пригодилось бы сейчас, да что поделать? Только через управление и анализируя известные ошибки, делая из них выводы, можно сдвинуть с места государственный корабль. Дай бог, «побежит», как волжский «Самокат», а не взорвется как «Самолет».
— Ну что, господа министры, чубы друг другу еще не поотрывали? — спросил графа Лориса и Игнатьева, приглашенных после Менделеева на совещание.
Генералы переглянулись. Лорис выглядел как побитая собака, а Игнатьев, напротив, лучился от счастья, будто только из Монако вернулся, где разделал в пух и прах казино. В Нижнем он как рыба в воде, чуть ли не свой, и, похоже, в Петербурге кое-чего добился.
«Нет, не договорились», — понял я и приступил к раздаче слонов.
Поскольку сидели на троих, в некоторой интимности, решил сделать себе подарок. Ну и министрам, если они любят пиво с раками, а не иное, чем готовы друг друга облить. На дворе июль, месяц «рачий» — в это время волжские членистоногие уже достаточно упитанные и вкусные. И с пивом в Нижнем все в порядке. В начале года австриец Альфред фон Вакано взял в аренду участок на самарском берегу Волги, где уже стояли корпуса бывшего завода купца Буреева, и уже варит два сорта — «Венское» и «Венское столовое». Разумеется, этого пива на ярмарку завезли немеряно. Вот и снимем пробу.
Мой выбор никак не комментировался. Может, подумают: чудачит, царь. А может, не подумают. Мне без разницы.
— Разливай, Михаил Тариэлович, — заправил за воротник салфетку и уцепил рака с большого блюда, дразняще благоухающего укропом. — Надеюсь, вера никому не мешает есть бесчешуйчатых?
— Обижаете, государь, — понял шутку Игнатьев и отправил в рот очищенную раковую шейку. Отхлебнул пива. — Хорошо! Цесарцы сволота редкостная, но в пиве толк знают. Я его перед войной немало испробовал в Вене, когда пытался договориться о нейтралитете.
Лорис осторожно взял рака, внимательно его осмотрел.
— Не бойся, граф, я тебя научу, как не отравиться. Если после варки шейка плотно свернулась, можешь смело употреблять.
— А если нет? — с опаской спросил армянин. — Я только севанскому раку доверяю.
— Если нет, то молись, чтобы пронесло.
Игнатьев загоготал.
— Смотрю, настроение у тебя хорошее, Николай Павлович. Чем порадуешь?
— Воров в своем министерстве прижучил. Ох и много же клещей к казенной землице присосалось! Ну дык я их керосинчиком!
— Сдавали в аренду за бесценок казенные земли? — догадался я.
— Точно!
— Проведи по министерству инструкцию, чтобы преимущественное право получили крестьянские артели.
Николай Павлович поперхнулся пивом. Когда откашлялся, уточнил:
— Это часом не идея господина Энгельгардта? Или вам Менделеев подсказал? Он тоже за артели горой.
— Нет, про это у нас речи не было. Говорили о пошлинах и промышленности.
Я коротко пересказал министрам свое задумку.
Лорис бросился защищать Абазу. Из министра в кураторы общества развития промышленности при министерстве финансов — это же какой срам! Он понял все по-своему: что я выбиваю из кабинета его сторонников.
— Михаил Тариэлович, не о том думаешь. Дефицит бюджета за последний год вырос вдвое и достиг чудовищных 98 миллионов. Что сделал Абаза, чтобы этого не произошло? Или что сделал, чтобы так вышло? Друзьям-банкирам своим помогал? Нет, такой бюджет нам не нужен. Лучше осторожный Бунге, который за копейку удавится.
Крыть Лорису было нечем. В глазах читался вопрос: что дальше? И ему с вещами на выход? МВД также успехами похвастаться не могло.
Предчувствие его не обмануло. У меня накопилось немало негатива к планам министра внутренних дел. Увольнять я его не хотел, но вздрючить — всегда пожалуйста.
— В Симбирске мне на голубом глазу один уездный предводитель заявил, что у крестьян все хорошо, и поэтому в понижении выкупных платежей они не нуждаются. Ты думаешь, крупные землевладельцы слепые? Что они не видят, в какую яма катится страна? Сперва я думал, что не видят. Жадность глаза застит. Но проехав по России и пообщавшись с земцами, вдруг понял. И прозрел! Все они видят, все понимают. И боятся, что мы, власть, найдем выход из кризиса за их счет. Как в 61-м, только еще жестче. Вот тебе и причина требовать конституцию. Им срочно нужен парламент, который будет их защищать от власти. Их доходы, заброшенные земли и чудовищную бедность мужика, вынуждающего его снова и снова идти на поклон к барину.
— Под таким углом я на ситуацию не смотрел, — жалобно блеял Лорис.
— А напрасно. Ты ввязался в безнадежный проект, граф. Нам нужно прыгнуть, а тебе предложат сделать пол шажочка. Это уже ясно как божий день.
Я развернулся к Игнатьеву, делающему вид, что наслаждается пивом и раковыми шейками.
— Ты, Николай Петрович, напрасно благодушествуешь. Думаешь твои совещания сведущих намного лучше? Все та же сословная ограниченность, завернутая в фантик либерализма. Насколько предложено снизить выкупные платежи?
— На рубль с крестьянского хозяйства. И еще на рубль с особо пострадавших от недорода губерний. И на 14 миллионов прощенных недоимок!
— На целковый! Ах как много! — передразнил я.
— Но это больше девяти миллионов минуса в бюджете!
— А мы, в МВД, против стричь всех под одну гребенку! — встрял Лорис. — Есть идея понизить выкупные платежи в нечерноземных районах на сорок процентов!
Игнатьев отбросил обратно на блюдо схваченного за усы рака и с желчью выплюнул:
— Ты, граф, большой любитель выдавать чужое за свое. Думаешь, я не знаю, что все идеи насчет облегчения крестьянской доли придуманы в МВД еще в 79-м, когда тебя там не было.
— А ты украл идею Земского собора у москвича Голохвастова.
— Хватит! — хлопнул я ладонью по столу. — Не время конфликтовать. Лучше послушайте, что я вам скажу.
Лорис и Игнатьев приняли виноватый вид и приготовились внимать.
— Государство взяло на себя тяжкую миссию выкупа. Но сколько оно намерено получить обратно? Полтора миллиарда! И долг этот разверстан не только на крестьянина, получившего землю, но и на детей его, и внуков, и правнуков! Погашение выкупных платежей должно продлиться до середины 1930-х! А казна получит вчетверо больше затраченной суммы. Вот где корень зла! Вот где попранная справедливость! Вот с чем я намерен покончить — решительно и бесповоротно. И вообще, хочу зайти намного дальше, чем могут придумать сведущие люди и умные головы в МВД. До максимума, который мы можем себе позволить. Причем во всем. И в снижении суммы выкупа временнообязанных. И в общем снижении долга крестьян за выкуп. И в разрушении общины, отмене круговой поруки, выдаче крестьянам паспортов. И в помощи в приобретении крестьянами земли. И в мерах содействия переселению…
— У нас есть такой проект! — вдруг выпалил Лорис. — Мы на всякий случай подготовили несколько вариантов. Только боюсь, его не пропустит Госсовет.
— К черту Госсовет! — рубанул я рукой. — И твои, граф, подготовительные комиссии — тоже к черту. Пусть занимаются реформой местного самоуправления. Я не против дать земствам и городским думам максимум прав в решении местных задач. Школы, больницы, дома призрения, водопроводы, канализация, озеленение — посмотрел на них во время поездки и понял, что с этим можно работать. Но крестьянский вопрос мы им не отдадим. Поддерживаю идею Николая Павловича насчет Земского собора. Через год соберем его и вынесем на утверждение готовую программу. В виде Манифеста.
Игнатьев счастливо ахнул, Лорис надулся и комкал в руках накрахмаленную салфетку.
Я поднял вверх палец и отчеканил:
— Подчеркиваю: на утверждение! А не на обсуждение! Заслушали доклад правительства и одобрили. А чтоб прошло без сучка и задоринки, половину депутатов изберем от сельских обществ. Не меньше половины! Как и предложил Николай Павлович, три с половиной тысячи делегатов. И тех, кого будут выбирать общины, отберут сельские исправники. Чтобы благонадежные были, без левых выкрутасов.
— А кто зачитает доклад правительства? — вкрадчиво осведомился Игнатьев, счастливый от такого поворота.
— Как — кто? Граф Лорис-Меликов, конечно.
Как в воду опущенный министр внутренних дел немного воспрял, посветлел лицом, перестал терзать салфетку.
— А я? — жалобно простонал Игнатьев, уже видевший себя премьером.
— А ты, как министр государственных имуществ, плотно занимаешься подготовкой и проведением переселения.
Оба министра повесили головы. Их внутренняя борьба за лидерство принесла им то, что не хотел ни один из них. Разделяй и властвуй — этот принцип я знал хорошо и активно использовал.
— Ваше величество! Вопрос не по теме, — с видом ученика-троечника обратился ко мне Лорис.
— Слушаю, — кивнул его милостиво.
— Серьезные проблемы возникли у уважаемого человека. Статский советник Поляков. Просит проявить милость.
— Самуил он, а не Поляков, — злобно бросил Игнатьев. — Пора жидов по всей России поприжать. Своей экономической деятельностью только бесят честный православный народ. Я с цесаревичем говорил. Он поддерживает.
Кровь бросилась мне в лицо.
— Смысл Империи, Николай Павлович, заключен в том, что она защищает всех своих подданных без различия происхождения, исповедания и прочего. Всех! Так что заканчивай с антисемитизмом, рассержусь. Сегодня евреи, завтра цыгане или поляки. Так и раздергаем почву под ногами. А ты, Лорис, мне про эту свинью Полякова даже не заикайся. Статский советник, как же. За какие заслуги? Менделеев вон, коллежский советник. Как мог обскакать вор и лихоимец светилу науки⁈ Стыдоба!
Неожиданно меня осенило.
Я наклонился к Лорису, сделав лицо пострашнее.
— А ну-ка как на духу! Абаза просил похлопотать?
Смущенный и растерянный граф отпираться не стал.
— Просил. Их связывают совместные железнодорожные дела.
— Не понял. Абаза что, тоже из этих, из «чугунщиков»?
— Александр Агеевич вместе с бароном Унгерн-Штернбергом является концессионером Харьковско-Кременчугской дороги.
Как же мог я забыть⁈ От расстройства даже хлопнул себя по лбу.
— Немедленно подготовить указ о запрете совмещать должности государственные и в руководстве частных компаний.
— У нас тогда Государственный совет будет состоять из одних банкротов, — натужно рассмеялся Игнатьев, переглянувшись с Лорисом.
— Что ж, тем послушнее будут наши сенаторы. Привыкли, понимаешь, и ртом, и жопой хапать! Мы еще обяжем всех чиновников подавать ежегодные декларации о доходах. А Черевин их будет проверять.
Моя грубость вкупе с крышесносным предложением загнала министров в состояние, близкое к панике.
— Я тогда за жизнь генерала не дам и ломаного гроша, — проворчал Игнатьев, еще не зная, насколько близко к истине окажется его пророчество.