— “Приезжай, надо поговорить”, — повторяю вслух слова отца и топлю педаль газа.

Хуже может быть только: “К сожалению, у вас рак”.

“У вашей мамы рак”, — исправляет сознание, и мне хочется вмазаться в руль головой, чтобы заткнуть этого подсказчика.

Паркуюсь у дома. Я не был здесь больше месяца и, если бы не сообщение от отца, долго бы еще не появился.

Белая двухэтажная громадина стоит на горке, возвышается надо мной, как айсберг. Этот дом двадцать два года был моей крепостью, а теперь, несмотря на цвет, он черная дыра, которая засасывает в воспоминания.

Помню, как клал голову ей на колени, и она гладила волосы теплой рукой…

Дергаюсь, словно от плохого сна, и выхожу из машины. Погромче хлопаю дверью, оповещая о своем присутствии, хотя вокруг такая тишина, будто я здесь один живой.

Лика, моя сестра-погодка, сидит за барной стойкой, пьет чай. Сама в черном, чашка черная. Она учится в Англии, сюда приезжает только по особым случаям — таким, как этот.

— Привет, — бросаю ей, вешая куртку на крючок. — Как он? — киваю наверх.

— Не знаю… — грустно отвечает Лика. Черт, как же она похожа на маму... Даже волосы так же подстрижены — открывают шею, только оттенок рыжее. — Он почти не выходит из кабинета, толком не ест… Он не рисует, Валик… Мне надо возвращаться, но как его такого оставить? — под конец ее голос срывается, она опускает голову. — Если бы Степа не уехал в эту свою Америку…

Я обнимаю ее сзади, прижимаясь подбородком к макушке.

“Мы ему не нужны, Лика, ему нужна только мама”, — думаю я про себя, а вслух говорю:

— Ты езжай. Я присмотрю за ним. — Насколько это вообще возможно.

Она с благодарностью обхватывает мою ладонь своей. Тяжело вздыхает. Потом резко оборачивается:

— Валик, что ты натворил?

— А что? — напрягаюсь я.

— Борис звонил папе. Впервые… за всю жизнь.

— Пф-ф… — Я шумно выдыхаю. “Впервые за всю жизнь” — звучит зловеще. Но в целом, ожидаемо.

— Это же не насчет Анечки? — спохватывается Лика. — Я тебе голову оторву, если ты ее обидишь!

— Ничего я с твоей Анечкой не делал, — уверенно отвечаю я. Чего нельзя сказать о ее маме.

Отпиваю остывший чай из Ликиной кружки — сладкий, слабый и по цвету, как моча.

— Ладно, я пошел. Пластырь надо отдирать быстро.

— Отнесешь ему поднос с ужином? — спрашивает мне в спину Лика.

Оборачиваюсь.

— Чтобы этот поднос мне в голову прилетел? Нет уж, ты как-нибудь сама. — Я ей подмигиваю, хотя у самого от неприятного предчувствия сводит живот.

Поднимаюсь на второй этаж, открываю дверь — и попадаю в какую-то извращенную версию ада: здесь жутко холодно. Зашторенное окно приоткрыто, сквозняк скользит по голым рукам, но сигаретный дым висит коромыслом, будто из другого измерения. Отец много лет не пьет, я думал, сейчас начнет — и лучше бы начал, но нет, только сигареты.

Отец стоит ко мне спиной — огромный темный силуэт на фоне темно-серой кирпичной стены. В полумраке кабинета он похож на одного из своих демонов, только без крыльев. Отец меня не замечает — водит вверх-вниз кисточкой. Я радуюсь, как ребенок — он снова рисует! Потом присматриваюсь — и оторопь берет: не рисует, а закрашивает черной краской граффити — женщину с крыльями на стене. Он же срисовывал ее с мамы, обозначал контуры карандашом, пока она стояла прямо у этой стены...

— Пап… — окликаю я его. Иногда отец так глубоко уходит в себя — или куда там — что хоть из пушки пали.

Он оглядывается, в его глазах вспыхивает отблеск света, падающего из коридора. Я выдыхаю — отец не все граффити закрашивает, а только ту половину, на которой не дорисовано крыло.

Закрываю дверь, и свет в папиных глазах гаснет.

— Пойдешь к психологу, — говорит он вместо приветствия и указывает жестом на диван.

Всегда так — решает вопрос одним махом. Он был мягким и терпеливым только с мамой, а мы с Ликой — просто плод их любви. Необходимое добро.

— Это из-за Бориса? — спрашиваю я, по-прежнему стоя у двери.

— Из-за всего, — глухо отвечает отец, берет со стола пачку сигарет и прикуривает одну.

— Борис заслужил, — твердо говорю я.

— Ты… — Он не договаривает. Трет рукой лоб, красный огонек сигареты рисует зигзаг. — Ты не понимаешь главного. Все, что сделал Борис, все, что сделала Ёлка, все, что сделал я, — привело нас с твоей мамой друг к другу. Ты же просто бессмысленно портишь жизнь другим.

— А ты — только себе, — приподняв подбородок, говорю я.

Он молчит, потом делает длинную, глубокую затяжку.

— Слушай, сын… — спокойно и как-то безысходно продолжает он. — Я не знаю, что такое потерять мать — моя мама, слава богу, еще жива. Но ты переступил черту. Пойдешь к психологу. Я с тобой не справляюсь.

— Ты и не пытаешься, папа, — выделяю последнее слово.

Как же я хочу все ему высказать, бросить прямо в лицо! Где твои демоны, папа? Кем ты стал?! Что ты делаешь с этой стеной — ты художник или маляр?! Лика присматривает за тобой — с какой стати? Тебе что, девяносто лет?! Ты просто ушел в себя, как моллюск в ракушку. И единственное, что тебя заставило оттуда выглянуть, — мой перепихон с Ёлкой!