— Эй, вставай! — слышу я голос Ёлки.

С трудом разлепляю один глаз.

Я в мастерской — той ее части, где сплю, когда остаюсь в городе. Здесь нет центрального отопления. Если не включить на ночь обогреватель, зимой холодно, как на улице. А я не включил. Я вообще не помню, как здесь оказался.

Натягиваю одеяло на голову.

Какая же пустота в душе… Не такая, как за окном, когда валит хлопьями снег, а ледяная, прозрачная до черноты…

А потом я вспоминаю, что мы делали с Ёлкой.

И что меня исключили из универа.

Пиздец…

— Валик, ты как? — Чувствую, как рядом со мной проседает диван. — Нам нужно поговорить.

Самая унылая фраза в мире.

Откидываю одеяло. Ёлка в пальто, нос розовый от холода. Сидит поникшая, грустная, даже сережки, кажется, потускнели. Я хватаю ее за руку и рывком тяну на себя. Она упирается в мою грудь ладонями, пытается встать, ее косички хлещут меня по векам, по щекам.

— Мне вчера с тобой было очень хорошо, Ёлка. Хочу тебя отблагодарить, — говорю совершенно серьезно и отпускаю ее ровно настолько, чтобы удобно было смотреть друг другу в глаза. — Почему вырываешься? Или я страшный стал на трезвую голову? — пытаюсь вытянуть из нее улыбку. — Ты мне нравишься, Ёлка. Очень. — Я легонько дергаю ее за косичку. — Иди ко мне.

Она выпрямляется, на меня не смотрит. А потом и вовсе закрывает глаза ладонями.

— Я бы на трезвую голову ни за что…

Делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Женские истерики мне наблюдать не впервой. Просто не ожидал такого от взрослой женщины.

— Ты первая девушка, которая со мной согласна только по пьяни, — пытаюсь разрядить обстановку, хотя сам уже порядком напрягаюсь.

— Господи, какого черта я это сделала?.. — продолжает она.

Приподнимаюсь на локтях — и где-то внутри меня так же приподнимается злость. Или мой личный демон — если использовать терминологию отца.

— Ты знаешь, какого, — жестко говорю я. — Я похож на него. Вот ты и не устояла. Я же читал книгу — ту сцену в баре “Не подарок”, когда все у вас могло получиться, а он тебя бросил. Ты просто закрывала гештальт, не вини себя, — с издевкой говорю я и тыльной сторон ладони стираю с губ каплю яда.

Ёлка смотрит на меня исподлобья.

— Почему ты такой жестокий?..

— Я не жестокий.

— Жестокий. Всегда, когда дело касается твоего отца. Ты хочешь его достать, любым способом.

— Когда ты делала мне минет, я и секунды о нем не думал, клянусь, — огрызаюсь я и иду в ванную.

Черт, как же хреново… Я словно помятая бумага, которую вкладывают в пакет с подарками. Выдавливаю на зубную щетку пасту, включаю воду.

В отражении зеркала за моей спиной вырастает Ёлка. Прислоняется к дверному косяку. Мнется.

— Слушай, Валик, на следующей неделе сорок дней…

В животе мгновенно вспыхивает огненный шар гнева и ударяет в голову — аж картинка перед глазами темнеет. Я выключаю воду. Медленно выпрямляюсь и поворачиваюсь к Ёлке.

— Не понял…. Думаешь, я мог забыть? Или что?

Ёлка замерла, хлопает нарощенными ресницами.

— Валик…

— Пиздец! — обрываю я ее и швыряю зубную щетку в стену. Она звонко отскакивает от плитки и застревает где-то под унитазом. — Так ты… из-за этого? Моя выставка, “я сто лет не отрывалась”. Ты, блядь, просто позвонить не могла?!

— Ты бы не согласился, — бурчит Ёлка.

— Так я и сейчас не согласен! Какого хера вмешиваешься? Ты вообще не моя семья! Каждый раз, когда ты к нам приближаешься, случается какая-то херня. Отвали уже!

— Хватит материться! — орет на меня Ёлка. — Невозможно слушать это дерьмо!

— А ты своего ребенка учи! Чего ко мне присосалась?!

Мы стоим, смотрим друг на друга, тяжело дыша, будто боксеры во время спарринга.

— Я вызову такси, или подкинешь домой? — первой сдается она.

— Подкину, — уже нормальным тоном отвечаю, хотя внутри горит. — Выйди, я в душ.

Стою под холодными струями воды, а внутри жар так и перетекает по венам. Как же меня все достали! И теперь еще и Ёлка. Я никого к себе не подпускал, только ее — потому что, блядь, доверял! Потому что она нормальная, без всех этих загонов. Но нет, и она туда же!

Молча выходим из квартиры. Завожу старенький Гелик. Первая папина машина, и моя первая тоже — ей уже больше двух десятков лет. У Гелика сердце тигра, а урчит, словно кот. Похлопываю по рулю — хороший, поехали.

— Ну ты как? — спрашивает Ёлка, когда мы выруливаем из крохотного двора, где Гелик занимал чуть ли не половину площадки.

Как я?.. Ох, тетя Ёлка, лучше тебе не знать.

— Не злись на него, — тихо говори она. — Твоему отцу сейчас хуже, чем тебе. Он заперся в какой-то хижине, выкрасил ее изнутри в черный и не выходил оттуда три дня. А фанаты превратили место его скорби в арт-объект. Представляешь, каково ему?