Я понял, что апокалипсис наступил, когда закончились сигареты.

Вытряхнул из пачки в ладонь последнюю. Прикурил спичкой и сделал медленную затяжку.

Денег на сигареты не было.

На койку в хостеле. На жратву.

Вспомнил, как швырнул в снег кредитку. Надо уже начинать сдерживать свои порывы.

Последняя сигарета была особенно вкусной. Дым обволакивал легкие, мороз пощипывал щеки, я шел по заснеженной улице куда глаза глядят, на злости, на адреналине, и слушал на репите “Детство” Би-2 — лишь бы ни о чем не думать.

Остановился, когда стали зажигаться фонари, один за другим, как маяки в темноте. Холод пробирал до костей, изо рта валил пар. Надо было искать место ночевки.

Первым делом набрал Пельменя — он сам на вечеринке предложил вместе отпраздновать Новый год.

Прикрывая телефон ладонью, Пельмень сказал, что отбой, никак, его жена после нашей последней пьянки еще не отошла — в общем, послал. Когда я обрисовал ему ситуацию, он милостиво предложил подкинуть пару сотен, и тогда его послал я.

Листая список контактов на телефоне, я с каждой новой буквой алфавита понимал, как мало у меня настоящих друзей. Вернее, никого. Никого, у кого можно вот так просто попросить убежища на Новый год. В обычной день еще куда ни шло, но в праздник…

Мой брат в Америке, сестра в Англии. Еще пару месяцев назад я мог позвонить тете Ёлке. Мда…

Мне реально некуда было идти, еще и этот ебучий холод… Вспомнив “Тралики” Коржа, я заскочил в трамвай, не глядя на маршрут. За покрытыми изморозью окнами цветными пятнами плыл праздничный город.

“Выстоять…

Я сам решил…” — пробивались сквозь дрему слова песни, пока в телефоне не сел аккумулятор. Я и не заметил, как вырубился с пробитым билетом в руке.

Мне снилось, как горит эндуро. Я смотрел на огонь, выкуривая последнюю сигарету, и ни о чем не жалел.

Редкие хлопья снега смешивались с пеплом, и это было так прекрасно, что я боялся моргнуть и пропустить эту красоту. Красоту, которую создал я. И немного Бог…

— Молодой человек!..

Я открыл глаза, сначала не понимая, где оказался и почему надо мой стоит толстая тетка в ярком жилете. Потом понял.

Я вышел из трамвая, покачиваясь после сна, пряча ладони под мышками, чтобы еще немного удержать тепло.

Медленно падал серебристый снег — мельчайшая пыльца звезд в свете фонарей.

Постепенно стало попадаться все больше нетрезвых людей в шапках Дедов морозов. Они смеялись, поздравляли друг друга и меня с Новым годом, только усиливая острое чувство одиночества и безысходности.

Стрельнув у Снегурочки сигу на крыльце ресторана и сделав пару целительных затяжек, я понял, что мне нужно куда-то в тепло — от холода я уже не чувствовал свое тело, едва удерживал сигарету в пальцах.

Заскочил за кем-то в подъезд рандомной пятиэтажки. В тусклом свете лампы сидел на ступенях, покрытых каплями краски, как плевками, и на стене, выкрашенной в зеленый, выжигал спичкой слово «Любовь».

Пахло табачным дымом, курицей, зажаренной с чесноком, и мокрой одеждой на вешалке после того, как повалялся в снегу.

Закончив выжигать мягкий знак, я решил податься поближе к мастерской. Там хоть все свое, родное.

И вот я сижу в подъезде, возле окна, разделенного лестничной площадкой наполовину, и наблюдаю, как свет постепенно заполняет улицу.

Я думаю о Любови. Как она там?.. Помирилась с мужем? У нее все хорошо?.. Я хочу, чтобы у нее все было хорошо. Если она не может быть счастлива со мной, то пусть будет с ним.

Так странно осознавать, что теперь я думаю именно так. Наверное, ночью я отморозил мозг. Или повзрослел.

Я не хочу, чтобы все закончилось вот так. Хочу, чтобы любовь оказалось водой, которая даже в скале пробьет дорогу — так, как это вышло у папы с мамой.

Я сделал больно женщине, которую люблю. Я выбрал себя, а не ее, и все потерял. Отец был прав — хотя он и хреновый отец. Когда у меня будет сын, я тоже воспитаю его мужиком, но он никогда не будет в Новый год шляться в одиночестве без денег, без крыши над головой…

И снова кто-то трясет меня за плечо. Я дергаюсь.

Передо глазами, как маятник, болтается целлофановый пакет с оливье.

— Эй, все в порядке? Может, скорую вызвать? — раздается сверху встревоженный голос, и я, моргая спросонья, поднимаю голову.

Надо мной нависает парень, на вид мой ровесник — впервые его вижу. Он из простых — джинсы, черная куртка, без шапки — уши красные от мороза.

— Все в порядке, — говорю.

— Ты здесь живешь? В мастерской?

— Точнее будет сказать, что я теперь здесь не живу, — отвечаю словами Леры, моей прежней соседки. — Есть сигарета?

— Не курю. — Парень смотрит на меня внимательно, с сочувствием. — Сигарет нет, но есть оливье. — Он приподнимает целлофановый пакет. — Будешь?

От слова “оливье” у меня отчетливо урчит в животе.