Меня лихорадит. Я забираюсь под два одеяла, а дрожь не проходит. У меня нет температуры, мне просто херово. Херово так, что не знаю, как пережить ночь.

Сегодня я спросил у отца, как понять, что ты встретил ту самую, единственную.

— Это не нужно понимать, — ответил он, склонив голову. Я слышал в тишине его медленное тяжелое дыхание. — Это… — Он запнулся. Потер пальцами глаза, будто туда попал дым, — самая очевидная вещь на свете.

От тона его голоса тело прошило дрожью. И еще от того, что до меня наконец дошло… Я так злился на него: за то, что он замуровал себя в этом доме; за то, что ушел вместе с мамой и только делал вид, будто остался… А теперь я понял. Я его понял.

Я опустил взгляд на листы — на стаю крылатых женщин, застрявших в этом мире вместе с отцом. Бумага старая, пожелтевшая, где-то примятая, где-то топорщится, будто на нее попала вода.

Я мог представить, как отец рисовал их снова и снова. Я хорошо знаю это состояние, когда чувства невозможно выразить ни словами, ни криком. Когда ты заперт в собственной голове, как в палате с мягкими стенами, — просто потому, что ее нет рядом.

— Ты можешь ничего о ней не знать, — продолжил отец. — Между вами может быть целая пропасть. Но для тебя это не имеет значения. Она твоя и все. И других вариантов нет.

— Пап, — перебил я его, ощущая, как по рукам побежали мелкие мурашки. — Кажется, я чувствую то же самое.

Отец поднял на меня взгляд, уставший, внимательный и теплый, будто подсвеченный изнутри. Он смотрел так, кажется, целую вечность. Сигарета в его пальцах истлела почти до фильтра. Потом он прикурил новую сигарету и кивнул на пачку.

— Будешь?

Я на мгновение опешил — он никогда мне такого не предлагал. Затем обошел по кругу рисунки, разбросанные на полу, и вынул сигарету из пачки. Отец протянул зажигалку, но я мотнул головой и прикурил от спички из коробка с логотипом гипера.

— Если ты знал, что она твоя женщина, почему отпустил? — спросил я, присев на стол возле него. Теперь на рисунки падали две наши длинные тени. — Как ты мог ехать с ней на одном лифте — и выйти на другом этаже? Просто… уйти из ее жизни, зная, что, возможно, больше никогда не встретитесь.

В приоткрытое окно скользнул колючий ветер, хлестнул по спине и вцепился в ребра.

— Я это сделал ради нее, — спокойно, но с какой-то тяжестью в голосе ответил отец и положил между нами пачку сигарет, похожую на гроб. — Я тогда ничего не мог ей дать, мог только забрать.

Облака неслись мимо солнца, оживляя наши тени, наброски на полу и мамино граффити на стене. Она словно тоже на мгновение оказалась с нами.

Я задержал дыхание, чтобы переждать ощущение острых осколков в груди.

— Я буду за нее бороться, — твердо сказал я.

Отец медленно покачал головой.

— Ты должен выбрать ее, а не себя. Выбрать вариант, при котором ей будет лучше. А любовь, как вода, — она всегда найдет дорогу.

Я хмыкнул с горечью.

— То есть, отпустить и скрестить пальцы в надежде, что когда-нибудь она разведется, как моя мама? Такой твой совет? — с вызовом спросил я. — К хренам все это! У нас с тобой разный старт. Ты был нищим, из рабочей семьи — ты и в самом деле не мог ей ничего дать. А я из богатой семьи с известными родителями.

— Пока ты сам не заработал — у тебя нет денег. Пока ты сам кем-то не стал — ты никто, и неважно, какие у тебя родители. Сейчас ты тоже ничего не можешь ей дать.

Стиснув зубы, я потушил сигарету в пепельнице.

— Спасибо за совет. Обязательно приму его во внимание! — бросил я ему и направился к двери.

— И еще, — остановил меня отец. — Ты почувствуешь, что это твоя женщина, когда она сделает тебе больно. Такую сильную боль тебе больше никто не сможет причинить.

Просто контрольный выстрел, блядь, в голову!

Я ехал домой, снова и снова прокручивая в мыслях наш разговор. Мне уже достаточно больно, чтобы считать Любовь своей женщиной? Или надо еще, глубже?!

Оставить ее, потому что ей так лучше? Не бороться, не пытаться что-то изменить, а просто лечь и сложить руки на груди? В жопу твой совет, папа!

Я потерял маму, я потерял отца. А теперь я должен оставить и ее. Зашибись!

Осталось только запереться в мастерской и сдохнуть!

И теперь, лежа здесь, под двумя одеялами, под давящим потолком, я действительно чувствую себя так, будто собираюсь подыхать. Фразы отца то и дело всплывают в моей голове: “выбирать ее, а не себя”, “сейчас ты тоже ничего не можешь ей дать”, “самая очевидная вещь на свете”, “она твоя и все”, “иначе никак”... А когда закрываю глаза, в темноте появляется пачка сигарет, похожая на гроб.

Я всю ночь ворочаюсь под горячими одеялами, мозги уже спеклись, но просвета нет. Я словно плыву ночью в океане и знаю, что до берега не дотяну.

Утром, дрожа, как при ознобе, кое-как принимаю душ; пошатываясь, натягиваю свежую одежду и еду домой к Любови.

Паркуюсь метрах в двадцати от ее подъезда — так, чтобы он просматривался, и глушу двигатель. Я очень надеюсь, что ее муж свалит до того, как свалюсь я. Сижу, курю, все силы тратя на то, чтобы ни о чем не думать. Долбанное солнце режет глаза.