Еду домой. Руль почти не чувствую, вцепился в него так, что побелели костяшки пальцев. Меня до сих пор потряхивает от того, что я поджег отцовский блокнот. В горле стоит ком, будто я наглотался едкого дыма с привкусом паленой краски. Хотя почему “будто”?..

Паркуюсь, выхожу из машины. Холодный влажный воздух с размаху бьет в лицо.

Здесь все мамино, от этого душу выворачивает наизнанку. Каждый кирпич, каждый куст, занесенный снегом, напоминает о ней. Я никогда не смогу жить в этом доме.

Как же мне хреново... И в целом мире еще хреновее, наверное, только одному человеку.

В доме чисто, пахнет жареным мясом, но это ни о чем не говорит — домработница приезжает к нам, сколько себя помню.

— Папа, я дома! — ору с прихожей, закидывая мокрую куртку на вешалку-стойку. В гробовой тишине голос звучит неестественно громко.

Поднимаюсь на второй этаж, открываю дверь кабинета и останавливаюсь на пороге.

Не знаю, хорошо это или плохо, но кое-что изменилось. Тот же сизый дым, полумрак, тот же дубак. Но отец не сидит, как призрак, на диване. Он, как призрак, стоит на коленях на полу, раскладывая перед собой наброски. Весь пол ими застелен — сотни женщин с крыльями. Сквозняк приподнимает листы, двигает ко мне легкой рябью. Я поскорее закрываю дверь.

— Привет, — глухо говорю я.

— Привет, — отвечает отец, меняя правый и левый наброски местами, словно собирая пазл.

— Что делаешь? — будто между прочим интересуюсь я, а у самого сердце колотится в ожидании ответа.

— Пока не знаю… — В его голосе нет ни растерянности, ни усталости — лишь сосредоточенность.

Подхожу ближе. Смотрю на море листов сверху вниз, пытаясь уловить закономерность, что-то общее, но это просто наброски разной степени завершенности.

— Ты голодный? Принести тебе что-нибудь? — спрашиваю я, глядя на его согнутую спину. Футболка мятая.

— Нет, — отвечает он, похоже, машинально.

Его отрешенность на руку — учитывая, в чем собираюсь признаться.

— Тут такое дело… — говорю, собираясь духом. — Я нашел твой блокнот, в котором ты впервые рисовал маму. Только с ним возникла одна проблема…

Кладу блокнот перед ним на пол. Отступаю на шаг.

Отец, который до этого едва меня слышал, который бродил в мире своих демонов, оставив в этой комнате лишь оболочку, замирает над блокнотом, как статуя.

Я мысленно сжимаюсь, готовый ко всему. Он даже глянуть может так, что покажется, будто отлетаешь к стене.

Но отец на меня не смотрит. Осторожно берет блокнот в ладони, словно тот может рассыпаться. Поднимается с пола. Подходит к окну и отдергивает штору резким движением — я щурюсь. Яркий зимний свет врывается в комнату, подсвечивает слои дыма, пылинки, летающие в воздухе, и похудевшее сосредоточенное лицо отца.

Он прикуривает сигарету и, зажав ее губами, рассматривает блокнот с разных сторон, листает страницы, водит кончиками пальцев по обгоревшим краям, словно читая шрифт Брайля.

Я наблюдаю за ним, затаив дыхание.

— Огонь придал наброскам дополнительный объем и дополнительный смысл, — глухо, будто сам себе, говорит отец. — Дополнительный объем и дополнительный смысл… Дополнительный объем… — снова и снова повторяет он так тихо, что я угадываю значение слов только по движению губ.

Будто что-то внезапно вспомнив, он оглядывается на рисунки, разложенные на полу.

Я чувствую, как идет работа его мозга. Как где-то в глубине его души загорается идея, которая потом переродится в искусство.

— Почему у меня так не получается? — выпаливаю я. — Почему я столько лет пытаюсь создать что-то стоящее, но не могу? Может… это вообще не мое?

— Ты действительно так считаешь? — Отец поднимает взгляд и впервые за последние месяцы смотрит на меня вот так — прямо, глубоко.

Вместо ответа кладу на стол картину с обгоревшими сливами.

— Я будто бьюсь головой о стену, но стена, кажется, крепче. Похоже, эта стена — мой потолок.

Отец внимательно рассматривает картину, опираясь о стол ладонями.

— Надеюсь, ты не показывал это своей девушке? — с легкой насмешкой говорит он, и я расцветаю внутри от такого тона его голоса. — Это даже не порнография, это домогательство.

Улыбаюсь уголком губ.

— Нет, не показывал.

Отец тяжело выдыхает, присаживается на край стола — темная фигура на фоне света, падающего из окна.

— Ты умеешь чувствовать, сын. Но чувству нужна форма. Ищи. — Он с нажимом тушит сигарету в переполненной пепельнице, несколько окурков вываливаются на стол.

— И как я пойму, что нашел?

— Будет такое ощущение… — отец на мгновение задумывается, — будто твои легкие долгое время были заполнены воздухом, и наконец получилось выдохнуть. Ты поймешь, когда творчество станет выдохом.

Повторяю про себя его слова. Хочу, чтобы они выбились на моей памяти, как татуировки на коже.

Есть еще кое-что, о чем я очень хочу его спросить. Смотрю на наброски, устилающие пол. Потом на женщину с крыльями, нарисованную на стене, — половина граффити закрашена черным. К горлу подкатывает горький ком.