Элиза пробирается ко мне в конец ряда, когда уже оркестр начал играть. Извиняется перед вдохновленной публикой раз двадцать и усаживается рядом со мной. Как же она невероятно выглядит! Смотреть на ее наряды в оперном театре — это отдельный вид удовольствия.

Я тоже одета по случаю — черное бархатное платье с жемчужной брошью и перчатки, — но рядом с Элизой выгляжу серой мышкой. Вернее, черной. На ней шелковое изумрудное платье с открытой спиной, которое спадает до самого пола, изящная шляпка с перьями и сумочка из ее последней коллекции — в виде яблока с разноцветными стеклянными бабочками от бренда LeMurr. Даже в темноте бабочки сверкают, как леденцы на солнце.

— Привет! Ну как ты? — шепчет она, но все равно получается громко.

Я подставляю ей щеку под поцелуй и прикладываю палец к губам, мол, поговорим во время антракта, хочу насладиться музыкой. Но правда в том, что музыку я едва слышу. Все мысли — о Валике.

К его резкой реакции на сообщение я была готова. Не важно, так или лично, — он бы все равно сорвался с цепи. И к тому, что Валик будет искать встречи, тоже была готова. Но к разговору о моих чувствах — нет. О моем муже, об эротических фантазиях, о желании завести ребенка — нет, нет, нет!

И тем более я не была готова к поцелую. Особенно к своей реакции на него.

Сначала я даже толком не поняла, что почувствовала, — все произошло внезапно, ошеломительно быстро. А потом догоняло волнами, будто поцелуй повторялся снова и снова.

Сергей с цветами пришел извиниться за вчерашний скомканный вечер, а я сбежала в туалет, потому что от волнения живот стягивало так, что хотелось согнуться в три погибели.

От волнения — и жгучего, пьянящего удовольствия. Стоило прикрыть глаза, и я ощущала, как ладонь Валика удерживает мой затылок, как его губы терзают мои. От соприкосновения языков по телу разлетался ток …

Просто мимолетное воспоминание о поцелуе с Валиком, а мне уже жарко, дыхание учащается, живот сводит так сладко! Боже, какой это был поцелуй…

Поцелуй, который мог бы стоить мне семьи.

Эта мысль меня отрезвляет, окатывает холодом. Музыка на сцене сразу начинает звучать громче. Я подношу бинокль к глазам и заставляю себя сконцентрироваться на опере.

В антракте мы с Элизой идем в маленький бар у фойе. Я беру черный кофе, она — бокал шампанского. Все щебечет о запуске новой модели сумочек, рассказывает, какой изумительный материал использует, как лично следит за каждым этапом работы. Я улавливаю ровно столько, чтобы не выпадать из разговора. Мне нужно ей исповедаться, но я не представляю, с чего начать...

— Какое вкусное шампанское! — восхищается Элиза, разглядывая бокал. Пузырьки, отражая свет люстр, липнут к стеклу. — Такое молодое, пьянящее… Вот о чем ты сейчас подумала? У тебя прямо взгляд изменился.

Мне внезапно становится душно — от этого платья, концентрированной смеси духов и нервного напряжения.

— О нем? — догадывается она.

Я просто молча прикрываю глаза.

— Запал в душу? — со жгучим любопытством спрашивает Элиза.

Я зажмуриваюсь.

— Все настолько серьезно?.. — уже встревоженно произносит она. — Я не знала… Я думала…

Элиза кладет свою ладонь на мою и слегка ее сжимает.

Отпиваю кофе и промакиваю губы салфеткой. На ней остается клубничный след — я пользовалась этой же помадой в тот день, когда Валик меня поцеловал.

— Он меня… нарисовал. — Я прячу лицо в ладонях.

Я не могу признаться в поцелуе даже лучшей подруге! Как же мне стыдно!..

— Это же хорошо? — осторожно уточняет Элиза. — В смысле, что в этом плохого?

— Нет, я не о том портрете... Валик нарисовал меня снова — граффити на стене теплоузла во дворе моего дома. Еще и подпись оставил — латинскую букву V.

Элиза присвистывает.

— Серега видел?

— Сказал: “На тебя похожа”.

За спиной, у соседнего столика, раздается взрыв смеха — я внутренне сжимаюсь. Делаю несколько медленных глотков кофе, пытаясь сосредоточиться на его вкусе и запахе, но сейчас никакие приемы не помогают. Мне просто плохо и все.

— Я не знаю, что мне делать, Лиз, — говорю я с дрожью в голосе. — Валик — угроза моей семье. Но я могу… не хочу защищать свою семью за его счет. Если обращусь в полицию, у него будут серьезные проблемы. Если расскажу Стасу… там вообще все плохо.

Играет мелодия — сигнал к началу следующего акта. Элиза машинально тянется за сумочкой, стоящей на столике, — и вдруг останавливается.

— Подожди-ка… Стас Волошин? Отец Валика Стас Волошин?! — У нее аж брови взлетают. — Я сохла по нему всю юность. Если сын на него хоть каплю похож…

— Валик, можно сказать, его копия.

— Ну, Люба… — Она тяжело, шумно выдыхает воздух.

— Лиз, что мне делать? Я же психолог. Я помогла стольким женщинам… Почему не могу помочь самой себе? — с отчаянием спрашиваю я и застываю. В отражении зеркала за своей спиной я вижу Валика. Сердце дергается, ноги подкашиваются, словно у малолетки, а мне он просто почудился…