Значит, выжечь напалмом.

Звоню Пельменю: что, как, прощальная вечеринка в силе? Отлично! Когда жена родит, будет не до веселья. В новом коттедже за городом? Да, на колесах.

Решаем добираться на машинах — в такую даль такси хрен вызовешь, особенно когда метель.

Вечером в составе двенадцати человек мчим на вечеринку. В мою машину, как селедок в банку, набилось восемь: слой мальчиков, слой девочек. Еще пятеро — в машине какого-то типа, который начинает бухать еще за рулем. Пиздец.

Пельмень, пуская бутылку коньяка по кругу, просит включить “Гопника Колю”, и мы все вместе орем:

"А может быть, у них там первая любовь!

Поцелуи в губы. Быть таким, как все, охуенная судьба…"

Настроение стремительно улучшается, хотя в глубине души закрадывается мысль, что рядом с Любовью я и есть “гопник Коля”.

Когда сворачиваем с трассы, дорога сразу портится. Через полжизни сворачиваем снова — и две полосы сливаются в одну снежную колею. Местные дорожные службы сюда, похоже, нечасто добираются.

Вижу указатель на заправку, но она закрыта. Телефон то едва тянет, то ноль связи. Въезжаем в коттеджный поселок, а там один фонарь на всю округу, окна вообще все черные — поселок-призрак. Пельмень объясняет, что стройка в самом разгаре, зимой здесь никто не живет — идеальное место для вечеринки.

Пельмень так хорошо поддал, что не сразу вспоминает, где ключи, — они под куском тротуарной плитки, заваленной снегом. Говорит, оставляют для строителей — красть все равно еще нечего.

Заходим. Сначала вообще не понятно, куда попали. Светим по сторонам фонариками на телефоне. На полу плитка, стены побелены, дверей нет. Из мебели — раскладной диван, пара мягких кресел и стулья у барной стойки.

В доме дубак. Я, как единственный еще трезвый в нашей компании, спускаюсь с Пельменем в подвал, чтобы отрегулировать котел. Потом поднимаемся на мансардный этаж, чтобы включить усилитель сигнала и роутер, иначе никакой связи.

Рабочая розетка одна на весь этаж — мы подключаем удлинитель с пятью гнездами, чтобы врубить технику. Когда приготовления заканчиваются, я уже не просто хочу, я нуждаюсь в алкоголе. Хорошо, что все под рукой.

Народ прибывает. Кто-то включает попсу, музыка становится все громче.

Прихватив бутылку вискаря, сажусь в мягкое кресло, надеваю наушники и медленно надираюсь в клубах дыма сначала под “Chop Suey!” System Of A Down, потом под “Away from here” Yunggoth, потом уже неважно.

Когда бутылка становится полной наполовину, я беру телефон и пишу Любови во все мессенджеры: “Прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости…”. А потом она меня блокирует.

К этому времени бутылка пуста, и я совершенно бухой, но при этом словно трезвый. Что бухой, понимаю, когда щурюсь до слез, пытаясь избавиться от дыма, колющего глаза — и только потом доходит, что дым от моей сигареты.

Я не хочу больше бухать — или не могу, пока не пойму. Не хочу курить. И уж точно не хочу подниматься наверх ни с кем из этих баб…

Я хочу к тебе, Любовь. Я так сильно этого хочу… Просто поговорить — хоть о погоде. Просто смотреть на тебя — хоть украдкой. У меня словно сердце вырвали из грудной клетки — и там, блядь, болит! И ничто эту дыру не заполнит, только ты. Только ты… Только ты, любимая.

Сигарета потухла и упала на пол вместе с пеплом. Музыка теперь звучит не в ушах, а по всему телу — от кончиков пальцев до кончиков пальцев. Кажется, INXS “Never Tear Us Apart, барабанный кавер, но это неточно.

Постепенно я перестаю слышать музыку, перестаю чувствовать холод, которым тянуло из приоткрытого окна, и видеть людей — они словно растворились в полумраке.

И тогда приходит Любовь — незаметно и легко, будто отделилась от моей тени. Босиком в длинной белой, почти прозрачной рубашке, с рукавами, похожими на увядшие лепестки.

Она ненастоящая, знаю, но мне все равно. Главное, что смотрит на меня, как никогда прежде, — ласково, открыто. Будто мы вместе, будто это наш вечер, и нам совершенно некуда спешить.

Потанцуй для меня, любимая.

И Любовь танцует, не отпуская моего взгляда. Мягкие повороты бедер, плавное движение рук… Соблазняя меня, она скользит подушечками пальцев по контуру лица, шее, по губам, запретным и сладким. Медленно, очень медленно расстегивает пуговицы… Рубашка стекает с ее плеча, будто туман. Смотрю на нее, как завороженный.

Она приближается ко мне, опускается на колени, заныривает под футболку ладонями, теплыми, будто согретыми чашкой чая. Любовь ласкает меня так, словно делала это раньше, словно помнит меня — каждый изгиб ребер, каждую ямку на талии. Я не дышу. Я забываю, как дышать…

Она лианой скользит по моему телу, касается губами лба, затем переносицы, губ — не с нажимом, а будто на пробу. Наше дыхание становится одним на двоих.

От ее нежности из меня вырывается стон. Я прикрываю глаза, чтобы лучше ее видеть.

Мои ладони на ее бедрах — я чувствую их движение под тонкой тканью. Ее кожа теплеет от моих прикосновений.

Это не фантазия, это воспоминание о том, что еще не случилось.