Высоко в воздухе парил человек и смотрел вниз. На меня.

Черный судья.

Лица его отсюда я не видел, но лица мне и не надо было. Я четко ощущал на себе его взгляд, полный ненависти.

В воздухе перед ним начал собираться шар. Темно-малиновый, наливавшийся мощью. Рос он быстро, и копился в нем тот самый огонь, что едва не сделал меня своим.

Света от него не шло, как идет от всякого настоящего пламени, наоборот, у краев его темнело само небо, будто шар вытягивал свет из воздуха вокруг и сворачивал в себя.

А потом этот шар сорвался с места и устремился ко мне. Причем я почти сразу осознал, что уходить бесполезно. Шар будет следовать за мной, куда бы я ни бежал.

Так что уходить не стал. Собрал все, что во мне еще оставалось, весь остаток Духа выгреб до дна, поднял в Кольцо и развернул над нами с Михаилом алый купол.

Через секунду шар врезался в него. Черный судья должен был быть истощен боем, да и вряд ли он смог бы атаковать всерьез, когда вокруг продолжалось сражение высших Кругов. И все равно это была мощь, которую я не мог выдержать.

Купол скрал лишь около половины заряда шара. Я держал его и чувствовал, как из меня уходят остатки сил, как тянет из самого нутра. Колени расставил шире, уперся, будто держал не огонь, а реальный вес. Но я знал, что это бесполезно.

Шар сорвался вниз, прорвав купол. Я видел малиновое пламя буквально в метре от себя — ослабевшее, но все еще смертельное.

А потом между нами встало белое. Не пламя, воздух или вода, а гладкая, глухая плоскость кристалла, вынырнувшая косо снизу вверх из пола арены и перекрывшая ту прямую, по которой шел шар.

Шар ударил в нее и рассыпался. Малиновый огонь растекся по кристаллу, начал пожирать его, но так и не смог пробиться. Стена пошла тонкими, как волосы, трещинами от точки удара во все стороны, побелела по этим трещинам еще сильнее, но удержала.

Черный судья над стадионом помедлил долю мгновения, повел плечами, будто стряхивал с них что-то, и ушел вверх и вбок. Чернота в толпе на трибунах схлынула следом, прыснув во все стороны.

Кристалл я узнал. Вернее, узнал его ауру. Это была та же магия, что в начале турнира создала огромный герб Империи посреди стадиона. Ректор столичной академии Александр Кавелин.

И сейчас он спустился к нам, стоя в воздухе на кристальной платформе.

— Все целы? — спросил ректор.

— Целы, — ответил я.

Он кивнул и улетел обратно.

На трибунах уже все кончилось. Теперь там работали одни целители. Дым стелился над ярусами, оседал, и пахло гарью, кровью и тем сладковатым, чем тянет от целительского Духа.

Артем сидел на разбитой ступени выше прохода, упершись локтями в колени и свесив кисти. Левый рукав у него был распорот от плеча, и под ним белела намотка бинта. Он смотрел в одну точку перед собой и медленно дышал ртом. Я тронул его за здоровое плечо, и он поднял на меня глаза не сразу.

— Живой, — сказал он глухо.

Я кивнул и перевел внимание на куда менее спокойную сцену.

Катя сидела у самого прохода, и рядом с ней лежал Яков. Кто-то накрыл его до груди серым. Или, скорее, это она убрала ткань с лица.

Лицо было неожиданно спокойное, будто бы даже моложе, чем при жизни. Катя сидела над ним, держа его голову на коленях. Молча.

Я сел рядом, ничего не говоря. Дошло до нее на пятой или шестой минуте.

Увидел, как у нее дрогнул угол рта, потом подбородок, потом она вся пошла этой мелкой дрожью изнутри, и руки вдруг вскинулись к лицу, потом сорвались, снова потянулись к Якову, но замерли, не решаясь коснуться, будто коснуться значило сделать настоящим.

И вот тогда из нее вышел звук. Стон, вой, вопль, — я не знал, как это назвать.

Взял ее за плечи, повернул к себе, и она ткнулась мне в грудь, вцепившись в покрытую пылью форму обеими руками. Я держал крепко в ответ. Она плакала, вздрагивая всем телом, то и дело вдыхая воздух с присвистом, прежде чем уйти в очередной душераздирающий стон. Я смотрел через ее голову на серое, спокойное, чистое лицо, и в груди у меня все было настолько не на месте, что я сам бы не сказал, что чувствую.

Снова. Опять кого-то, кто был рядом, не стало при мне, и снова я стоял живой над тем, кого больше нет. Раньше на этом моменте во мне поднималась глухая злость на свою слабость, на то, что опять не успел, не дотянул, не закрыл.

Но сейчас злости не было. Было холодное, трезвое: я уже ближе. Ближе, чем тогда у деревни, ближе, чем зимой, когда Сева погиб, защищая меня. Ближе к той черте, за которой такие, как тот, над полем, перестанут доставать моих. Потому что будут испытывать первобытный ужас перед последствиями.

Я еще был очень далеко. Но уже ближе.

* * *

Палату ребятам дали в закрытом крыле, и у двери стояли двое.

Не академическая охрана, а бойцы рода — оба на Шестом Круге. Внутри было светло и тихо. Мы с Артемом вошли.

С нападения на стадион прошло два дня, но так как угроза еще оставалась, весь город и вся академия находились в режиме повышенной боевой готовности, так что нас, здоровых и целых (моя рука в данном случае не считалась), лишь сейчас впервые пустили к друзьям.

Ян лежал на ближней койке поверх одеяла, в исподней рубахе, и правый рукав ее был пуст, подвернут и подколот у плеча. Руку ему не спасли. И я знал почему лучше, чем кто-либо в этом крыле, ведь причиной был я.

Там, на ступенях, когда ему оторвало руку, я приложил к срезу ладонь и прижег рану. Кровь перестала идти. Он выжил. Но ожог оказался слишком сильным, чтобы плоть было возможно очистить и срастить с отрезанной рукой.

Не сделай я тогда того, что сделал, сейчас место Яна бы пустовало, а в морге лежало еще одно тело. Я это знал. И все равно при взгляде на пустой рукав ощущал вину.

— Чешется, — сказал Ян, поймав мой взгляд на рукаве. — Странно это, когда чешется то, чего нет.

— Бывает, — сказал Артем, уже более-менее пришедший в себя и просто выглядевший постоянно загруженным. — У деда так после Стены было. Полноги нет, а пятка зудит.

— Вот-вот.

Он говорил об этом ровно, как о погоде, и я понял, что зла он не держит. Не на меня, ни на кого. Собственно, так и должно было быть. И со временем я перестану испытывать вину. Потому что винить меня было не за что, и Ян первый, кто это сказал бы, заикнись я о чем-то подобном.

На второй койке лежала Наташа.

Она тоже не спала. Лежала на спине, но ей нельзя было двигаться лишний раз и говорить. Живот ей вскрыли, вынули осколок, а еще вынули вместе с ним селезенку, которую тот осколок порвал, зашили и оставили лежать и срастаться. Угрозы для жизни не было.

Она повернула к нам голову и легко улыбнулась.

— Пришли, — сказала тихо. — Хорошо.

— Как ты? — спросил я.

— Лежу. — Она помолчала. — Смеяться нельзя, но как-то и не хочется.

Артем хмыкнул. Мы с ним и правда отделались легко, как и Катя. Но она сейчас была в отдельной палате, и с ней работали другие специалисты, потому что после смерти Якова она пережила сильнейший психологический шок.

Дверь за нами открылась без стука — вошел ректор. Прошел к свободному табурету между койками и сел на него так буднично, будто посещал ребят каждый день на протяжении месяцев.

— Не встаю кланяться, простите, — сказала Наташа, разрезая атмосферу неожиданной шуткой. Похоже, она восприняла запрет смеяться как своеобразный вызов.

— Лежите. Я пришел, потому что узнал, что Саше с Артемом целители разрешили к вам наведаться. Хочу поговорить с вами всеми сразу. Спрашивайте. Знаю, что есть о чем. Отвечу на что смогу.

— Кто это был, в конце концов? — спросил я.

— Нет, не это надо спрашивать вначале, Саша. — Артем подался вперед. — На турнире, который вы же и устроили, под куполом, под охраной, погибло больше тридцати студентов ваших же академий. Где была Империя? Если все так серьезно, если за нами охотятся, почему сверху никто не вмешался раньше, до того, как это произошло?

Ректор не ответил сразу. Он смотрел на Артема, и видно было, что вопрос ему не нов.

— Сколько вам говорили про устройство мира? — спросил он наконец. — Не про уезды и волости. Про то, откуда мир взялся.

Мы переглянулись слегка недоуменно.

— Так я и думал. — Ректор положил ладони на колени. — Этому не учат, потому что знать это незачем, а тревожиться от знания вредно. Но вы заплатили за право знать, так что слушайте. Этот мир не появился сам по себе. Его сделали Маги Империи. Прилетели в нашу звездную систему, нашли планету с водой. Привезли сюда жизнь и расселили людей. Подняли на голой земле поля, развели на ней скот и лес. Воздух, которым вы дышите, тоже сделали они. Все, что вы зовете миром, выстроено чужими руками тысячу лет назад. Собственно, наш календарь ведет свой отсчет с сотворения мира.

— Зачем? — спросил Артем довольно логичный, на самом деле, вопрос.

— Затем же, зачем сеют поле: чтобы росло и приносило урожай. Только поле это далекое, бедное и хлопотное, и держат его без любви. Когда выяснилось, что наша планета не может похвастаться никакими полезными ископаемыми или чем-то подобным, нас тут просто оставили, как оставляют дальний хутор. Мы — так называемый мир третьего эшелона. Предоставленный самому себе, потому что Империи он не нужен.

— То есть мы сами по себе, — сказал Ян с койки. Не спросил, подытожил.

Наташа смотрела в потолок и слушала, не двигаясь.

— Это бы еще полбеды, — сказал ректор тише. — Хутор и хутор, живут же люди на хуторах. Беда в том, что хутор изнашивается.

Он помолчал, собираясь сказать главное, и видно было, что говорить ему это не впервой, но и случается нечасто.

— Дух, с помощью которого нашу планету привели к состоянию, пригодному для жизни, в мире разлит неровно, — сказал он. — И год от года эта неровность усиливается. Из зон, где Духа меньше, он утекает, а там, где больше, его еще прибавляется. И, думаю, о том, что территории Зверей — это как раз то место, где Духа больше, чем на человеческих землях, мне вам лишний раз рассказывать не надо. Это происходит медленно, десятками и сотнями лет. Но Дух человеческого мира с каждым десятком лет чуть жиже, а звериного — гуще. Это значит, что детей с большим даром у нас рождается все меньше, достижение каждого нового Круга или тем более Эфирной Сферы все сложнее, а за Стенами твари выходят все крупнее. Так заведено в этом мире с самого начала, и обернуть это нельзя. Можно только подновлять.

— Подновлять как? — спросил Артем.

— Если из Империи вернутся Маги, создавшие наш мир, и выровняют фон Духа. В прошлый раз это происходило триста лет назад. Но это не решение, а заплатка. И ее поставили не прямо хорошо. Лет на пятьсот-шестьсот отсрочили полное истечение Духа на территории Зверей. Считайте сами.

— Двести, — сказал Ян. — От силы триста.

— От силы триста, — кивнул ректор. — К концу этого срока достижение высочайших Кругов на человеческих землях перестанет быть возможным и Звери рано или поздно дорастут до того, чтобы перешагнуть Стены. И тогда мира не станет. Говоря просто, у нашей цивилизации есть срок годности.

В палате стало тихо. Наташа все смотрела в потолок. Артем сидел, разглядывая свои руки.

— Вы это к чему рассказываете? — спросил я.

Ректор посмотрел на меня, и взгляд его задержался чуть дольше, чем на других.

— К тому, что было позавчера, — сказал он. — Те, кто положил ваших товарищей, знают про срок не хуже меня. И решили его не ждать.

— Кто они? — спросил Артем.

— Себя они зовут Черной Костью. — Ректор выговорил это ровно, без того нажима, с каким называют врага, чтобы он звучал страшнее. — Это не разбойники и не безумцы, как пишут в листках. Это люди с мыслью, и мысль их в том и страшна, что в ней есть логика.

— Какая логика в том, чтобы резать студентов?

— Студенты не их цель, они под руку попали. — Ректор подался вперед. — Вот их довод, как они сами его преподносят. Мир изнашивается, а ждать того, что к нам прилетят Маги с помощью, глупо: наверху на нас махнули рукой. Стены, что держат Зверей, держат заодно и фон Духа, ведь они и каменные, и духовные разом, перегородки в обе стороны. А значит, надо сломать все Стены до одной, и фон сам растечется более ровно. Полностью это проблему не решит, но даст время для того, чтобы приспособиться к новой жизни.

— Со Зверями под боком, — сказал Ян.

— Со Зверями везде, — кивнул ректор. — Даже по самым скромным подсчетам в первые годы после такой «реформы» полягут десятки и сотни миллионов. Но кто выживет и приспособится, тот сможет продолжить род, дать начало более сильному человечеству и в итоге отвоевать у Зверей вообще всю планету. Естественный отбор. Выживает сильнейший.

Я слушал это и ловил себя на нехорошем. Довод в каком-то плане был здравым. Если мир и впрямь дотлевает, а сверху не придут, то выбор у живущих простой и страшный: умереть всем потом или части теперь.

Я понимал эту мысль. Но принять ее не мог. Сотни миллионов, отправленные в расход ради того, что может вовсе не получиться? Это была цена, которую не вправе назначать никто. Но назвать их за это безумцами язык не повернулся бы.

— А почему они так уверены, что помощь не придет? Раз уже было однажды проведено выравнивание Духа, можно же сделать это еще раз.

— Можно. — Ректор чуть выпрямился. — Вся загвоздка в том, как ее заставить прийти.

— И как?

— Никак, пока мы для нее дальний бедный хутор. — Он обвел нас взглядом. — Но есть одно, на что Империя смотрит всегда, где бы ни лежал мир. Сильный Маг. Тот, кто достаточно силен для самой Империи. Появись на этой планете такой, и о ней вспомнят сами, потому что такой человек — это вложение, которое грех бросить. Триста лет назад выравнивание нам сделали не просто так. Его сделали как раз ради такого Мага, чтобы он имел мотивацию служить Империи, спасшей его родину от уничтожения. Но до сих пор такой был только один.

— Один за тысячу лет, — сказал Ян.

— Один. И потому каждого, в ком брезжит такая сила, ищут, как ищут воду в засуху.

— И какая им нужна сила? — спросила Наташа. — Выше Эфирной Сферы?

Ректор помолчал.

— Немного не так. Им нужна не сила, а потенциал. Вы уже знаете, что после Кругов идет Эфирная Сфера. После Сферы идет Туманность, потом Вихрь, а потом Звезда. Но то, как далеко может зайти человек, определяется тем, сколько у него было Кругов перед прорывом на Сферу. Прорвался с пяти Кругов — выше Сферы не уйдешь. Шесть — Туманность твой потолок. Семь — до Вихря. А вот если у Мага восемь или девять Кругов, то его предел сдвигается на уровень Эфирной Звезды, после которой можно перейти на еще более высокий план силы. Империи нужен как раз таки потенциал этого высшего плана. То есть им нужен Маг Восьмого или Девятого Круга.

— Турнир для этого, — сказал я. — В первую очередь не медаль, а смотрины гениев.

— И это тоже, — кивнул ректор. — Тринадцать академий, лучшие со всей планеты в одном месте, на виду. Где еще разглядеть того, кто может в будущем дать нам шанс, как не тут? Род ищет такого человека всерьез, потому что именно от этого зависит, будет мир жить или ляжет под Зверей. И в этом году нашлось сразу двое, чей потенциал в теории способен вывести к нужному уровню. Михаил — первый. А второй — ты, Саша. Черная Кость каждый турнир пытается что-то устроить. Но на этот раз они распоясались, желая устранить хотя бы кого-то из вас двоих.

— Но разве им не будет тоже хорошо, если мир спасут? — спросил Артем.

Я покачал головой, уже зная, что ректор ответит.

— Нет. Черная кость презирает всех. Презирает Кавелиных за то, что те используют мир как кормушку, тратя на себя то, что могло бы помочь всем остальным. Империю — за то, что бросила планету на произвол судьбы. Да и сам мир за слабость. И они решили, что раз так, то и не должно появляться того самого Восьмого Круга. К тому же, когда до гибели человечества останется немного, Кавелины, по мнению Черной Кости, сами будут вынуждены пойти по их пути, потому что не останется никакого иного. К тому же сами подумайте. Выравнивание Духа — небыстрый процесс. Если на Смоленск-2 явятся Маги Империи, обладающие непостижимой для нас с вами силой, они за эти годы так или иначе вырежут всех из Черной Кости, как террористов. Естественно, им такой расклад не нравится.

Он помолчал и сказал чуть тише:

— И еще одно, почему они осмелели именно теперь. Я не должен рассказывать такое посторонним, но после позавчерашнего уверен, что вы четверо не из них.

— Почему? — насторожился я.

— Вчерашний фаербол, тот, что шел в вас сверху, я остановил в последний миг не случайно. Я ждал до самого конца нарочно. — Он не отвел глаз. — С того момента, как ты, Саша рассказал мне про нападение с черным Духом, я тебя подозревал. В тебе его не было, но это не показатель. Тебя могли просто завербовать. Уж извини, но обычно именно таких, как ты, — безродных, но выбившихся в люди и встретившихся с дискриминацией аристократии, — они и вербуют. И я хотел убедиться. Если бы Сильвестр ударил в тебя вполсилы, я бы понял, что ты для них ценен, что тебя просто наигранно пытаются прикончить. Но он бил насмерть, всем, чем мог. И, когда я убедился, тогда поставил стену. Я проверял тебя, едва не убив, прошу за это простить.

Я не почувствовал в его словах обмана. И зла на него не нашлось. На его месте я, вероятно, сделал бы так же.

— Понимаю, — кивнул. — Без обид.

Он чуть наклонил голову, принимая это.

— Так вот. Черная кость вылезла из нор, потому что род Кавелиных ослаб. Три года назад мы потеряли одного из Магов Эфирной Сферы — младшего брата Аркадия. Его послали по приказу наместника уладить дело с сильным и опасным врагом Империи, залетевшим на планету, и он не вернулся. Черная Кость узнала об этом и осмелела в край, решив атаковать, несмотря ни на какие расставленные на них ловушки.

Мне в этот момент понадобилось все самообладание, чтобы сохранить невозмутимое лицо.

Враг Империи, сильный и опасный, Маг Эфирной Сферы, убивший посланного к нему Кавелина. Три года назад.

Я знал такого, очень хорошо знал. Тогда, у деревни, Звездый вылетел сразиться с неведомым Магом в небе, чтобы я смог сбежать. А потом, по словам Фаи, два тела, обугленных до черноты, принесли в деревню.

От той смерти род потерял силу, дал слабину, которую учуяли Черные Кости. Учуяв, решились атаковать трибуны. И на трибунах лег Яков.

Цепочка через три года сошлась. Не спаси Звездный меня тогда, Яков был бы жив.

Я не винил в смерти Якова ни себя, ни Звездного. Это сделали Черные Кости. Но такая связь… мир и судьба были невероятно жестоки. Кивнул ректору, будто услышал просто еще одну тяжелую новость, каких сегодня много, и произнес:

— Спасибо, что сказали.

Ректор поднялся с табурета.

— Да не за что как бы. Теперь о ближайшем. Турнир окончен, завтра состоятся похороны погибших студентов. Потом, Саша, тебя отправят в морской форпост. А всех остальных развезут по родам в Вяземском уезде. Это было утверждено не мной, и не мне менять. — Он шагнул к двери и там задержался. — Лежите, поправляйтесь. И вот что: бояться того, что я сказал, можно. Глупо было бы не бояться. Но двести лет — это долго. За двести лет много чего бывает. Иногда для того, чтобы все изменить, хватает и куда меньшего.