Кладбище Кавелиных лежало за городом, на высоком холме, и оттуда был виден весь Смоленск-Красный: белый, в стеклянных башнях, тонущих верхушками в дымке Духа. Погибших во время нападения студентов было решено похоронить именно тут, а не на обычном городском.

День выдался ясный и от того становилось только хуже. Мемориал поставили общий. Высокую серую плиту с тридцатью четырьмя именами в столбик — почти со всех академий. Так что народу собралось много, четыре сотни с лишним.

Стояли широким полукругом, в темном, ощущая припекающий жар солнца. Мы стояли с краю, своей кучкой. Наташа не пришла, ей все еще нельзя было вставать. Ян стоял в темном пиджаке, надетом на одну руку и наброшенном на пустое плечо, прямой, но очень бледный. Артем рядом переминался с ноги на ногу.

Катя держалась, пока шли, держалась, пока вставали на место, но когда поглядела на плиту и нашла глазами в столбце то имя, которое искала, у нее опять пошли слезы. Я шагнул ближе и положил руку ей на плечи, а она прислонилась, не пряча мокрых глаз, и так и стояла.

Ректор стоял у плиты, и голос его шел над толпой.

— Они приехали побеждать, — сказал он. — Лучшие, кого мы собрали со всего мира. Но мы их не уберегли. Это наша вина, и носить ее нам. Я не стану обещать вам, что виновные понесут наказание в кратчайшие сроки и так далее, потому что обещать легко, но сделать куда сложнее. Скажу лишь одно. Этот камень переживет всех, кто стоит сегодня вокруг. Их помнить будут дольше, чем нас.

Не самая воодушевляющая речь, что и говорить. Но я понимал, что ректор как минимум не имел права обнадеживать кого бы то ни было.

Он отступил. Вышел вперед кто-то со старшего курса столичных с бумажкой в руке, прочел два имени и осекся на третьем. Постоял, отошел, ничего не дочитав, и это вышло вернее всякой речи. Потом подходили к плите по одному и по двое, клали что у кого было, либо просто стояли минуту.

Яков лежал теперь под этой плитой вместе с чужаками, и то, что они погибли от того же, сердце не грело. Вот он был наш, живой, а теперь — просто строка на камне, и Катя под моей рукой дрожала из-за этой строки.

Впереди у меня был форпост на берегу, и я знал уже, что форпост — это не отдых. Да и на дальней Стене Черная Кость тоже может появиться, и тогда рядом не будет мага Эфирной Сферы. Возможно, однажды я встречу их там.

И главный вопрос теперь был в том, насколько буду к тому моменту силен. Но был и еще один. Если я получу возможность сымитировать Восьмой Круг, если дойду до черты, когда я уже не стою над чужими могилами, а закрываю собой живых… Решусь ли встать перед лицом Империи, закрывая спиной всю эту планету?

Я хотел уйти со Смоленска-2. Не чтобы убежать, но как минимум потому, что была планета, о которой писал в своем последнем письме Федор Семенович, со штабом моего рода — опустевшим, ждущим.

Уйти отсюда, по сути, можно было только одним способом: на космическом корабле. Потому что даже такие, как Звездный или Аркадий Кавелин, хотя и могли существовать в космическом вакууме, никак не могли путешествовать между планетами и звездными системами. А космические корабли все до единого были в ведении Империи. Так что в любом случае придется однажды столкнуться непосредственно с ней.

И вот если мне суждено дорасти до Мага, от которого зависит, жить миру или лечь под волнами Зверей, что я сделаю? Рискну ли раскрытием своей тайны имперцам?

Постояв, глядя на мемориал, и подумав, я понял, что да. Выйду из тени, какой бы ценой это ни далось, рискну и статусом, и тайной, и собой ради этого мира.

Не из долга перед Кавелиными, не из веры в Империю. Ради того, что это был мой дом. Якова больше нет, но от этого этот мир не становится хуже. Наоборот. Я не хочу, чтобы он погибал. И если меня хватит, я не дам этому случиться.

Когда остальные стали расходиться, ребята сбились теснее и Артем спросил негромко, ни к кому особо не обращаясь:

— Когда тебя отправляют?

— Через три дня.

— Свидимся?

— Это уже от вас зависит, — пожал я плечами, тоже на него не глядя. — Я буду ждать вас, первый и второй члены моего клана.

Катя чуть хмыкнула сквозь слезы. Я подумал, что это уже что-то.

* * *

Комнаты, в которых прожил эти турнирные недели, так и не стали моими, и собирать в них было почти нечего. Я выдвинул нижний ящик комода, где лежали смены белья и бритва, потом следующий, с тренировочными формами, и, наконец, верхний, с рубашками и прочей личной одеждой. Форму Вяземской Академии брать не было смысла — на месте все равно выдадут свою.

Немного неуклюже, помогая себе левой рукой, которую уже не носил на перевязи, но которая все еще была замотана в бинты, начал складывать это все в чемодан.

Секира стояла в углу, в чехле из плотной парусины. Черные подпалины с нее я решил не сводить. Так мы были будто бы даже ближе: оба чуть обуглены с одной из сторон.

Броня белого змея была не при мне. Ее забрали мастера столичной Академии, пообещав починить и отправить следом за мной в морской форпост через пару недель. За окном лежал белый город под пасмурным небом.

Я застегнул чемодан, поставил его у двери и рядом поставил чехол с секирой. Сел на голую кровать и уперся локтями в колени. До поезда оставалось еще время, и я просто сидел и ждал, когда придет пора идти.

Перед отбытием в главном зале наступил момент прощания с ребятами. Их поезд уходил в сторону Вязьмы через пару дней.

Артем подошел первым, хлопнул меня по плечу.

— Не забывай меня там. Решу с семьей, выпрошусь — приеду. Не сразу, но приеду.

— Буду ждать, — кивнул я.

Пустой правый рукав Яна был аккуратно подвернут и заколот. Он успел свыкнуться или сделал вид, что свыкся, что у него выходило одинаково убедительно.

— Я тоже приеду, как только разберусь с родом.

— Сначала разберись с рукой, — сказал я ему. — Потом думай про остальное.

— С рукой я уже разобрался, — ответил он спокойно. — Орудовать кинжалом и тенями отсутствие правой не помешает. Тени слушаются головы, а не пальцев. — Он чуть качнул плечом. — Это не потеря руки. Это минус одна привычка и плюс десять новых связок. Поработаю.

Я кивнул, усмехнувшись. В этом был весь он, и спорить было бессмысленно.

Катя держалась чуть в стороне, все еще какая-то прибитая, но, когда я повернулся к ней, вдруг шагнула и коротко и крепко обняла меня сама, ткнувшись лбом в плечо. Я придержал ее за плечи.

— Все будет хорошо, — сказал ей.

Она отстранилась.

— Я уже не уверена. Но удачи тебе, Саш. Правда.

Я повернулся к Наташе. Она посмотрела на меня так, как умела лишь она.

— Дайте нам минуту, — попросил друзей.

Артем тронул Катю за локоть, Ян отступил первым, и они вышли из наших апартаментов, чтобы потом спуститься на улицу и проводить меня до экипажа.

Наташа стояла на костылях и смотрела внимательно и пристально. Я понимал, что на этот раз говорить придется первым и говорить много, но мне не было страшно. Я уже все решил.

— У меня уже был один раз, давно, еще в Мильске, когда я влюбился. И кончилось это плохо. И для нее, и для меня. И из того раза я вынес одну вещь: человек, к которому ты привязался, становится местом, куда тебя можно ударить.

Она хотела что-то сказать, и я качнул головой, прося не перебивать.

— У меня есть цели, про которые не могу рассказать. И есть секреты, которых не могу назвать никому. С прошлой весны я раз за разом сознательно решал быть одному. Чтобы никого не втянуть в то, во что втянут я сам. Чтобы рядом со мной не оказалось того, кого из-за меня достанут.

Я перевел дыхание.

— А потом был теракт, — сказал тише, — и не стало Якова. И при взгляде на Катю я думал, что после этого только тверже уверюсь в правильности быть одному, потому что вот же, вот цена. Вот что бывает, когда подпускаешь человека слишком близко. А вышло наоборот. Жизнь сложна, рискованна и непостоянна. Она может оборваться в любой момент, без всякого спроса. И беречься, откладывать на потом, когда станет безопасно, это значит так и не дожить до этого потом. Безопасно не станет. — Я посмотрел ей в лицо. — Кажется, я в тебя влюблен. Понял это давно и долго жалел, что молчу. Вот, говорю сейчас.

Наташа молчала. Костыли чуть скрипнули, когда она перенесла вес. Молчание тянулось, но я его не торопил. Нельзя было торопить.

— Я тоже, — сказала она наконец.

Два слова, и сказаны они были тихо и почти без эмоций, но оттого весили ничуть не меньше ярких признаний. Если она это сказала, значит, проверила изнутри и убедилась, и теперь это было так же твердо, как все остальное.

— И что мы будем с этим делать? — спросила она, помолчав еще немного.

В этом был вся Наташа. Задача должна быть решена.

— К сожалению, ты поедешь домой, — сказал, вздохнув. — А я поеду на форпост. Между нами будет полпланеты и наши с тобой обстоятельства, которые сейчас сильнее нас обоих. Но через время, когда мы сами сможем распоряжаться своими жизнями, мы посмотрим, чего стоит эта влюбленность.

Она смотрела на меня, и в углах ее губ что-то дрогнуло.

— Это жестоко, — сказала она.

— Я знаю. Но иначе было бы хуже. Да я и не умею иначе.

— Я тоже не умею, — хмыкнула она. — Поэтому, наверное, и сходимся.

Мы стояли близко, на полшага, на те самые полшага, что год висели между нами не сделанные. И я осторожно обнял ее, чтобы не потревожить заживающий живот, а она, все еще будучи чуть выше меня, прислонилась своей головой к моей.

Я подумал, что было бы так сладко и так долгожданно поцеловать ее сейчас. Но не стал.

Потому что от этого расставаться было бы вдесятеро тяжелее. А еще потому, что это было бы неправильно по отношению к Кате и Якову, и я не мог игнорировать этот момент. Ну и потому, что не был уверен, смогу ли остановиться на одном только поцелуе.

Так что я просто обнимал ее, а она обнимала меня, и это было ровно столько, сколько было можно сейчас, чтобы не сорваться, и ни на волос больше. Потом я отпустил ее, и она выпрямилась на костылях, а лицо снова стало спокойным лицом Железной. Но теперь я знал, что за ним, и она знала, что я знаю.

Я взял чемодан в правую руку, чехол с секирой подхватил под мышку и пошел к дверям апартаментов. И не обернулся.

* * *

Михаил встретил меня на вокзале. Свои вещи он уже погрузил на поезд и в руках у него осталась только сумка. В итоге семья отпустила его со мной, и это само по себе было чем-то, во что мне до сих пор не верилось до конца.

— Привет, командир, — махнул он мне рукой.

С нашего боя он не называл меня иначе.

— Привет. — Я помолчал. — Скажи мне в последний раз. Точно нормально, что ты едешь со мной?

— Точно, — усмехнулся он. — Я договорился с отцом обо всем. Он не против при условии, что я останусь Кавелиным и не сменю фамилию на Пламенев.

Я едва заметно вздрогнул. Сам ведь решился на это, но слышать эту фамилию каждый раз было тревожно.

После того как закончились разбирательства с нападением, меня вызвали в канцелярию Кавелиных, чтобы зарегистрировать официально новый дворянский род, в котором пока что состоял лишь я один.

Когда регистратор спросил, буду ли оставлять фамилию Червин, я сначала не понял. Но мне объяснили довольно простую, на самом деле, вещь.

Фамилий были сотни и тысячи. И далеко не все из них подходили для аристократов. Вот был человек по фамилии Пупкин или какой-нибудь Мордастов. Добился успеха и права основать клан.

Но ведь всем известно, что клан — это заготовка для знатной фамилии. И закладывать род Пупкиных далеко не каждый готов. Поэтому при формировании клана и получении официального статуса дворянина допустима была смена фамилии.

Разумеется, нужно было выбрать что-то свое: нельзя было назваться Кавелиным или Железным. Но Пламеневы-дворяне, как неожиданно выяснилось, были на планете всего одни, и это был даже не волостной род, а местечковый, вроде Топтыгиных.

Так что я, даже понимая риск, не смог устоять перед соблазном официально назваться фамилией Звездного, которую выбрал для себя еще тогда, прослушав его предсмертное сообщение.

И судя по тому, что регистратору было вообще наплевать, не было похоже, что это вызовет большие проблемы. В конце концов у меня был более чем резонный повод назваться Пламеневым, учитывая стихию, которой владел.

Так что теперь, побыв два с лишним года Червиным, после того как Иван Петрович справил мне новый поддельный паспорт, я снова стал Пламеневым. Как в те недолгие пару месяцев, когда вместе с Гришей Пудовым ходил по складам и закрытым на ночь заводам Мильска с целью заработать кулачным боем сотню-другую.

Более того, у меня даже появился греб. Правда, пока что лишь в единственном экземпляре — на листе бумаги, нарисованный на скорую руку художником из той же администрации и немного криво скопированный в реестр. Разумеется, это была объятая огнем секира. Ибо почему бы и нет.

Мы погрузились в поезд, который должен был довезти нас до Поречья — центра одноименного уезда. Заняли купе, я задвинул секиру под нижнюю полку, чемодан забросил наверх.

Спустя где-то полчаса снаружи дали свисток, состав дрогнул, потянул, перрон пополз назад, набирая ход, и белый город начал таять, башня за башней. Дорога через часть континента, еще один океан и еще кусок континента заняла без малого три недели.

В Поречье мы пробыли четыре дня, прежде чем сели уже не на обычный, а на спецпоезд — короткий и более приземистый, всего в пять вагонов, — двинувшийся не в какую-то волость, а к побережью Красного океана.

Если смотреть на наш путь на карте, получалась следующая картина.

Континент Рекар, на котором мы сейчас находились, был относительно небольшим, но очень плодородным из-за того, что по большей части находился в околоэкваториальной зоне. На его территории выращивалась значительная часть продовольственных ресурсов планеты.

На востоке от Рекара раскинулся Красный океан, но линия побережья имела довольно необычную форму. Континент, будто острый наконечник стрелы, вонзался в воды океана. При этом с севера его берег был практически полностью гористой местностью, через которую морским Зверям, в огромных количествах обитавших в океане, было не перебраться.

Оставалось южное побережье, уже вполне пригодное для «десанта», но Маги, создавшие Стены во времена заложения цивилизации Смоленска-2, протянули линию Стены вдоль всего южного побережья тоже.

Разумеется, и через эту Стену, и через горы лезли твари. Но из-за одной хитрости тех самых Магов их было куда меньше, чем могло бы быть. Потому что на самом острие стрелы Рекара, на прибрежной линии протяженностью всего около десяти километров…

Стены не было вовсе. В результате значительная часть морских Зверей, желающих попасть на континент, но встречающих преграду в виде Стены, решала пойти по «простому» пути и выбираться на сушу именно на этом острие. Таким образом облегчалась нагрузка на все участки Стены в целом.

Правда, на острие при этом Звери выбирались буквально каждый день. Для борьбы с ними, собственно, там и стоял форпост, куда я выбрал перевестись.

В перевалочном пункте, последней людской точке перед побережьем, спецпоезд остановился и нас пересадили в духовный экипаж с эскортом из нескольких Магов. Тут уже не церемонились с прикрытием: у границы звериного моря Дух стоял такой плотный, что Звери могли рождаться сразу на суше, причем не только низших, но и малых, и даже средних Камней Духа.

Форпост стоял чуть вдалеке от берега, чтобы от него к побережью и выползающим на него Зверям успевали добраться Маги. Но это была не просто крепость, а целый укрепленный город. Стены, перекрывавшие проход вглубь континента, тут все-таки были, хотя высотой «всего» метров в пятьдесят, что было несравнимо со Стенами или горами.

Над всем этим стояла жара и духота, в которой пот не сох, так что я давно уже ехал в одной тонкой рубахе, и все равно по спине текло. Миша в Поречье раскошелился на специальную рубаху из пропитанной Духом ткани, но ему, кажется, было от этого не намного легче.

Левая рука, одетая в перчатку, чтобы скрыть заживший ожог, грелась, но, что было в каком-то смысле удачно, не потела. Экипаж встал у ворот форпоста на проверку, и нам сказали, что внутрь будет быстрее и проще пройти пешком, банально потому, что мы ехали вместе с грузовым составом.

Общий набор выпускников всех академий, которых должны были отправить сюда, собирался лишь в сентябре. Сначала все должны были доехать до Поречья с разных уголков планеты, а потом уже оттуда все вместе двинуться к форпосту. Поэтому поступление новобранцев тут должно было произойти только в октябре, и мы с Мишей были ранними пташками, которым никто не собирался выделять отдельный экипаж.

Благо к нам, выбравшимся из экипажа и не совсем понимающим, куда можно, а куда нельзя (все-таки это был особый военный объект и тут не стоило просто гулять), быстро направился немолодой человек, вышедший из тени надвратной арки.

Был он сед, грузноват, в простой рубахе с закатанными рукавами, и я поначалу принял его просто за кладовщика. Но потом окинул его Оком и увидел Дух Четвертого Круга. Кладовщиков с такой силой было сложно отыскать.

Впрочем, с учетом того, что, по информации от водителей экипажа, форпост не успевает вырезать всех Зверей и вынужден обороняться от них уже в своих стенах где-то раз в два-три месяца, слабых людей тут не могло быть в принципе.

Мужчина оглядел нас обоих неспешно, потом кивнул.

— Стало быть, вы, — сказал он, — те самые двое, финалисты турнира. — Потом усмехнулся в седую щетину. — Добро пожаловать, что могу сказать. Я тут как раз по ваши души. Пойдемте за мной…

Он развернулся и махнул нам рукой, чтобы шли следом. Мы сделали пару шагов, как вдруг воздух заполнился плотным Духом и откуда-то сверху грянул мощный голос:

— А ну, стоять!