Поклонился я ровно настолько, насколько следовало, и вышел. В коридоре выдохнул и пошел назад в апартаменты мимо светящихся газонов.

Александр Демидович Кавелин, ректор столичной Академии, совсем не был похож на Бориса Романовича, ректора Вяземской. Тот весь был более мутный и хитрый: никогда не поймешь, что у него на уме и заметил ли он то, чего замечать не должен был.

Этот был куда сильнее, Седьмой круг против Пятого, но при этом куда проще. Он не скрывал, что хотел меня заполучить, и так же прямо вел теперь разговор о будущих назначениях и прочем.

С таким мне дышалось легче, потому что не приходилось гадать, что за человеком прячется. С другой стороны, понятный не значило надежный, и тот, кого якобы видишь насквозь, мог выйти знакомством куда менее ценным, чем тот, кого так и не разглядел. Но тут уже не угадаешь.

Дорожка вывела меня обратно к платформам, и я ступил на первую, что подошла.

Когда вернулся в апартаменты, было уже довольно поздно. Ребята, однако, не расходились: сидели по диванам и креслам, дожидаясь меня. Я прошел, сел на свободный край дивана, устроив на колене забинтованную левую кисть.

— Меня переводят, — сказал им. — В морской форпост.

В зале стало тихо.

— Со мной могут поехать те, кого отпустят рода, — продолжил я и посмотрел сначала на Яна, потом на Артема. — Это, насколько понимаю, решается отсюда, из столицы, через ваши представительства. С остальными после завтрашней церемонии закрытия турнира нам придется попрощаться. Уезжать велено быстро: после того нападения тянуть никто не станет. Говорю заранее, чтоб вы знали, что повлиять я тут ни на что не могу.

Артем выпрямился раньше всех.

— А чего тут думать? — сказал он. — Море — это ведь пляжи, песочек, водичка. Красота!

— Согласен, — сказал Ян спокойнее, без артемовского запала, как человек, который уже все взвесил. Он повозил по столу пустой кружкой, оставляя мокрый круг. — Я еду. Мои отпустят, я договорюсь. Стена так Стена.

Яков и Катя сидели рядом, плечом к плечу, и грустили, но грустили без особого надрыва.

— А нас, выходит, обратно в Вязьму, — сказал Яков. Помолчал, поскреб большим пальцем по столешнице. — Сам-то как, Саш? Готов?

— Справлюсь, — ответил я. — Не привыкать.

Катя ничего не спросила. Только посмотрела на меня долго и пристально и отвела глаза.

Наташа молчала. Она и так всегда роняла слова скупее прочих, но сейчас молчала иначе, отстраненно, глядя в одну точку на столе, и я этот ее взгляд узнал, хотя в моменте трогать не стал.

— Тогда давай хоть проводим тебя по-человечески, — сказала Катя и поднялась.

Это предложение было принято единогласно. Мы натащили из столовой еды, какая там еще оставалась к ночи: холодного мяса, хлеба и миску вареной картошки, а также кучу закусок.

Яков захватил две бутылки вина и одну чего-то покрепче вдобавок к большой банке морса. Веселиться особо не получалось, но вечер довольно быстро потерял свою скованность, и мы начали просто общаться, вспоминая турнир, разные бои и рассуждая о вариантах будущего.

Кто-то вспомнил Виктора. Яков налил лишнюю стопку и отставил ее на край стола, к пустому месту.

— За Соколова, — сказал он. — Где он там сейчас…

— Ты его как покойника, — поморщился Артем. — Не надо.

Ян подумал, кивнул, взял стопку и выпил ее залпом.

— За Витьку.

Мы все тоже выпили.

Наташа за общим оживлением так и оставалась тише обычного. Я подсел к ней.

— Слушай, капитан, может, прикажешь себе развеселиться? А то команда волнуется.

Она глянула на меня искоса, и уголок рта у нее дрогнул.

— Дурак, — сказала, но в голос вернулась хоть какая-то жизнь. Она взяла стопку, и следующий час просидела со всеми, вставляя свои короткие, веские реплики.

Ко второму часу ночи гулянка, если это можно было так назвать, сама собой пошла на убыль. Катя начала зевать в кулак. Яков поднялся, подал ей руку, и они ушли, пожелав всем спокойной ночи.

Ян посидел еще немного, потом тоже отправился спать, стащив по дороге с тарелки последний огурец. Артем уходить не торопился, остался, и мы какое-то время болтали с ним ни о чем. Потом и он наконец потянулся, хлопнул меня по здоровому плечу и ушел.

В зале остались мы вдвоем.

Наташа сидела за столом и молчала на протяжение последнего часа. Перед ней стояла недопитая стопка, но она на нее не смотрела. Я встал, собрал со стола грязные тарелки, отнес на кухонную сторону, вернулся. Она так и не пошевелилась.

Не стал ходить вокруг да около. Пересел ближе, на тот же диван, поставил свою стопку рядом с ее.

— Ну, — сказал я, — выкладывай. Ты весь вечер не тут.

— Заметно, да? Устала просто. День был длинный.

— Угу, — не поверил я, и она увидела, что не поверил.

Я молчал. Плеснул себе еще на палец, отпил, поставил обратно.

— Когда тебя в лазарете навещал Евгений… — сказала она наконец. — Я знаю, что он тебя шантажировал. И знаю чем. Потому что он потом нашел меня и сказал, чтобы я постаралась убедить тебя отдать свое желание роду. Что лучше тебе не воевать с Железными.

— И ты не подошла, — сказал я.

— Нет. Это не те методы, которыми я бы хотела, чтобы действовал род.

— Тут я с тобой соглашусь, — хмыкнул. — Но как будто ты можешь на это повлиять.

— Могу, на самом деле, — вздохнула она. — Вернее, смогу однажды. Это не афишируется, но я расскажу, так как и тайны тут большой нет. Георгий — наследник, его готовят однажды встать во главе рода. А меня готовили не к этому. У нас в роду есть особая должность. Железная Сестра. Помнишь, я тебе говорила тогда, в библиотеке, что Железная — это не имя, а должность? Так вот, в моем случае это вдвойне правда. Идея какая. Мужчина — глава семьи, и правит ей мужской рукой. Чтобы другие рода не получали власти в семье, жены главы рода по умолчанию не имеют официальной власти — лишь формальный статус. Но при этом в роду понимают, что иногда нужно прислушаться к женской интуиции или в принципе поступить более мягко или аккуратно. Для того, чтобы напоминать об этом главе, и была создана позиция Железной Сестры. Ею становится не обязательно девушка из главной ветви, а просто самая выдающаяся девушка в поколении. И когда Георгий получит регалии главы рода, я автоматически стану его Железной Сестрой. С правом вето, с влиянием, с властью.

Теперь было понятно, почему она была так ответственна и при этом настолько активно старалась проявлять неподчинение в некоторых вопросах.

— А тебе за это что будет? — спросил я. — Если в роду узнают, что ты не уговаривала меня, а предупредила?

— Узнают так узнают. — Она спокойно повела плечом, будто речь шла о погоде. — Спросят, почему поручение не выполнила. Скажу, что выполнила, да ты не поддался, упрямый уродился. Поверят или нет — это их забота.

— Хорошая позиция. — Я помолчал. — Спасибо. Ты ведь, получается, через себя переступила. Все ваши правила разом послала. Я понимаю, чего это тебе стоило.

— Понимаешь, — согласилась она, и вопроса в этом не было. — Ты много чего понимаешь без слов. Потому, наверное, и рассказала тебе, а не промолчала.

Она замолчала, и я молчал, и между нами легла та же тишина, что лежала тогда в библиотеке, когда я не считал времени.

— А ты сама хочешь становиться этой самой Железной Сестрой? — спросил я.

— Раньше я не думала в таких категориях, — призналась Наташа. — Я была должна ею стать, и все. Когда решила сформировать свою команду для турнира, это был в том числе протест против желания моего отца подмять меня под Георгия. Железная Сестра обязана быть независимой и хладнокровной, иначе будет так, как сейчас в роду. Сейчас Железная Сестра — это родная сестра главы, и она вообще не пытается ему противостоять ни в каких вопросах, соглашаясь со всем. Мне кажется, именно поэтому Георгий и начал вести себя так нагло. Я хотела стать не его подпевкой, а той, кого он вынужден будет слушать. И по статусу, и по силе. Но теперь, после… всего… уже не знаю.

Ее рука лежала на скатерти ладонью вниз у самого края, в пальце от моей, ровно как в ту ночь, когда мы оба сделали вид, что ничего не заметили. Тогда я не двинулся. Сейчас накрыл ее руку своей. Она не отдернула.

— Ты сказала, что примешь любое мое решение, когда я объявил, что меня зовут в столицу. Хочу вернуть тебе эти слова. Что бы ты ни решила, я это приму. И хотя пока что от меня больше проблем чем пользы, однажды достигну уровня, на котором со мной придется считаться даже Железным. И если ты решишь, что позиция Железной Сестры не для тебя, я сделаю все, чтобы избавить тебя от нее.

— Спасибо, Саш…

Момент повис. Под ладонью я чувствовал тепло и ее не по-девичьи широкие и сильные пальцы. Где-то в горле у меня встало слово, которое просилось наружу еще с той ночи в библиотеке, а может, и раньше.

Я почти его сказал. Почти попросил ее не уезжать в Вязьму, остаться, поехать хоть на тот же юг. Куда угодно, лишь бы не туда, где ее снова перемелют в должность. Но за этим словом стояло слишком много того, чего она не знала и знать не могла. Тайна, которая весила больше нас двоих.

У меня впереди была Стена, с которой я мог не вернуться быстро и не имел возможности возвращаться без достаточного статуса. Я не имел права тянуть ее за собой в неизвестность. И слово осталось во мне.

Наташа высвободила руку первой. Неспешно, без рывка. Подняла ладонь со скатерти, сложила руки на коленях. Лицо у нее было спокойное, разве что скулы чуть порозовели.

— Поздно, — сказала она, — пойду.

— Поздно, — согласился я.

Мы поднялись. Попрощались коротко и разошлись каждый к своей двери. Ее дверь закрылась чуть раньше моей.

* * *

Чаша заполнялась с самого утра и к полудню стояла полная доверху. Сто тысяч человек, ряд над рядом до самого неба, и от их слитного гула воздух подрагивал ровным низким тоном, какой стоит над большой водой перед грозой.

По всему кольцу трибун горели духовые экраны, и на них плыли гербы и цвета тринадцати уездов, а между гербами вставали выхваченные из толпы лица. Снизу, от поля, к самым верхним рядам тянуло теплом нагретого за день камня и тем особым запахом большой толпы, потом и пылью, какой ни с чем не спутаешь.

Все вяземские участники сидели ближе к северной дуге. Артем считал вслух флаги по кругу поля, и видно было, что считает он, просто чтобы чем-то себя занять. Слева сидела Наташа, сложив ладони на коленях, и изредка обводила чашу долгим взглядом.

Моя левая рука висела на перевязи, не заживала и заживать не собиралась в ближайшие пару недель точно, напоминая о прошедших в столице днях. Завтра или чуть позже нас всех раскидает: меня, Яна и Артема, если они договорятся, на Стену, Наташу, Катю и Якова в Вязьму. А пока мы сидели рядом, и было нам хорошо.

Голос комментатора поднялся над чашей сразу со всех сторон, ровный и усиленный Духом так, что доходил до последнего ряда, не потеряв ни единого слова.

— СОРОК СЕДЬМОЙ ПЛАНЕТАРНЫЙ АКАДЕМИЧЕСКИЙ ТУРНИР ЗАВЕРШАЕТСЯ СЕГОДНЯ!

Чаша ответила ревом, и экраны по всему кольцу полыхнули золотом разом, ослепив на миг.

— ТРИНАДЦАТЬ АКАДЕМИЙ. ЛУЧШИЕ ИЗ ЛУЧШИХ СО ВСЕЙ ПЛАНЕТЫ ТРИ НЕДЕЛИ ДЕЛИЛИ С НАМИ ЭТУ АРЕНУ. ПОБЛАГОДАРИМ ЖЕ КАЖДУЮ ИЗ НИХ!

Он называл академии по очереди, и сектор за сектором поднимался единой волной и ревел в ответ на свое имя, а флаг уезда шел по кругу поля на экранах.

Столичная пошла первой, потом двенадцать уездных по старшинству, и Вяземская встала второй. Мы поднялись, Артем заорал в полную глотку так, что Катя поморщилась и тронула пальцем ухо.

Потом комментатор стал называть награжденных и победителей турнира — в последний раз, перед всей чашей. Затем объявил:

— СУДЕЙСКИЙ СОСТАВ СОРОК СЕДЬМОГО ТУРНИРА!

На экраны крупно, по одному, пошли лица судей.

Я скользил по ним взглядом, неосознанно выискивая того самого, уже успев узнать его имя. Сильвестр Загородский, из одного из небольших волостных родов. Но про себя я продолжал называть его черным судьей.

— ОТКРЫВАЛИ МЫ ЭТОТ ТУРНИР, — голос комментатора пошел мягче, торжественнее, — ВЫСТУПЛЕНИЕМ РЕКТОРА ИМПЕРСКОЙ АКАДЕМИИ СМОЛЕНСКА-КРАСНОГО. ЗАКРОЕМ ЕГО ВЫСТУПЛЕНИЕМ НАШИХ СУДЕЙ. ОНИ ПРИГОТОВИЛИ ДЛЯ ВАС ЗРЕЛИЩЕ.

По чаше прокатился низкий, нетерпеливый гул ожидания. Судьи вылетели из своей ложи — восемь человек, одни из сильнейших людей планеты — и медленно, без всякой спешки, распределились по огромному овалу, встав на равном расстоянии один от другого, лицом к середине.

Среди них, разумеется, занял свое место и черный судья. Чаша притихла разом, как тогда, на открытии. Грянул имперский гимн.

Он поднялся снизу, от поля, тяжелый и слитный, и под него судьи развели руки, и арена ожила. Из ее пола по всему кругу выросли прозрачные, граненые кристаллы и распустились вверх цветами в человеческий рост. Целым полем цветов, где каждый вспыхивал изнутри ровно на свою долю такта.

Между ними поднялась вода и свернулась в широкие ленты, которые пошли виться над полем. В воду вошел огонь, не сжигая, но оплетая ее жгутами, и по куполу побежали отблески — синие с рыжим вперемешку.

У дальней дуги встали из ничего горы в снегу, с их уступов потекли реки — настоящие, живые, срывающиеся вниз сияющей пылью. Но пыль эта не долетала до арены, а таяла в воздухе светом.

Я включил духовное зрение и увидел, как все это держится изнутри: тысячи, десятки тысяч потоков Духа, сплетенных в один огромный узор — каждый на своем судье. И ни один не сбивался и не лез на чужой, ни один не рвал общей ткани.

Черный судья держал свою долю наравне со всеми, управляя вполне обычным рыжеватым пламенем ровно, чисто, ничем не выделяясь из общего узора. В его Духе не было ни единой капли той черноты, какую я ждал увидеть.

А над всем этим, в самой середине поля, медленно собиралось солнце. Сверкающий шар из магии, налитый светом, восходил над ареной выше и выше, и от него по всей чаше пошло живое тепло. Я чувствовал его кожей лица сквозь весь разделявший нас простор. И когда оно встало в зенит над полем, десять тысяч кристальных цветов внизу повернулись к нему разом, как поворачиваются настоящие цветы к настоящему светилу.

Дыхание в этот момент по-настоящему перехватило.

Гимн шел к припеву, к мощному крещендо, и зрелище поднималось вместе с ним. Все, что жило на поле, потянулось к середине, к солнцу, стягиваясь в один общий символ.

Я видел Оком, сколько в него влито: Дух шел со всего поля, со всех судей сразу, плотнел, наливался, и объем этой энергии был такой, какого я не встречал прежде нигде и никогда.

Он рос на каждом такте куплета и светлел, разгораясь изнутри все ярче. Казалось, что в высшей точке он не выдержит собственной красоты и тихо расплещется по небу сияющими лепестками, на радость толпе.

Смотрел я на это снизу вверх, задрав голову, забыв про ноющую кисть и про несказанное Наташе слово. Внутри не осталось ничего, кроме света над полем и слитного гула голосов вокруг.

Я повидал уже немало такого, от чего у людей отвисает челюсть, и давно научился смотреть на чудеса трезво. Но тут оставаться спокойным не получалось. Тут просто было так красиво и так огромно, что у меня свело горло.

Рядом Артем перестал что-то говорить и тоже сидел с открытым ртом. Даже Ян смотрел вверх молча.

Сто тысяч человек смотрели на это прекрасное зрелище. Я смотрел тоже и просто ждал вместе со всеми, во что же в итоге этот символ превратится, чем станет к последней ноте гимна.

И вот гимн ударил в крещендо, символ на долю мгновения замер, налитый неземным светом…

А потом взорвался, знаменуя начало хаоса.