Находясь в крепких объятиях Виктора, точно таких же, как те, что она увековечила на холсте, Анна почувствовала, как её окончательно отпускает внутреннее напряжение. На его слова она ответила не сразу, позволяя себе несколько секунд просто слушать стук его сердца. И её ответ был наполнен тихой силой, принятием своего прошлого и безграничной любовью. Слегка отстранившись, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, девушка коснулась ладонью его щеки и произнесла тихим, но уверенным голосом:

— Для тебя это был просто долг, но для меня — это возвращение жизни. Когда он… когда это случилось, я думала, что навсегда останусь в том тёмном лесу. Я думала, что грязь и страх теперь въелись в мою кожу навсегда, и никто никогда не посмотрит на меня без жалости или отвращения. Но ты не просто наказал его. Ты посмотрел на меня с любовью. Твои руки не побоялись коснуться меня, сломанной. На этой картине ты — рыцарь не потому, что у тебя есть меч, а потому, что у тебя хватило благородства и силы забрать мою боль себе. Ты вынес меня из пепла. И теперь, каждый раз, когда мне будет страшно, я буду смотреть на этот холст и вспоминать: дракон мёртв, а я — в твоих руках!

Договорив, она впервые за долгое время искренне и мягко улыбнулась, хотя по её щекам текли слёзы. Но это были больше не слёзы горя — это слёзы очищения (катарсиса). Она снова прижалась к его груди, закрывая глаза. В этот момент реальность и пространство картины слились воедино, двор исчез, оставляя только двоих людей, которые вместе победили чудовищное зло.

Реакция отца художницы была совсем иной. Как мужчина и родитель, он нес в себе двойную боль, тяжелейшее чувство вины за то, что не смог защитить свою дочь в роковой момент, и безграничную благодарность Виктору, который сделал то, что должен был сделать отец. Увидев картину он просто окаменел, застыв на крыльце. Его взгляд замер на поверженном драконе, а потом на фигуре дочери на переднем плане. Смятение овладело им, его плечи мгновенно опустились, словно под огромным весом. Мужчина, который привык быть главой семьи и опорой, в один миг стал выглядеть постаревшим на десять лет.

Слёзы, которые он пытался скрыть, наворачивались на его глаза, когда он смотрел на тёмный лес. Для него этот лес — символ его собственного бессилия. Только одна мысль билась в его голове: «Я должен был быть там. Я должен был защитить ее». Глядя на измученную, уязвимую фигуру дочери в изорванном платье, он сжал кулаки до белизны суставов. В его душе бушевало раскаяние.

Отец медленно перевел взгляд с холста на Виктора. В этом взгляде больше не было родительской строгости или оценки, какая бывает у отцов к избранникам дочерей. Теперь там царило глубочайшее, мужское уважение. Олигарх подошел к жениху, тяжело и крепко положил свою исхудавшую ладонь ему на плечо. Его голос дрожал и прерывался, когда он тихо, так, чтобы дочь почти не слышала, сказал ему:

— Я не уберёг её… Мой самый страшный грех в том, что меня не было рядом. Но ты… ты спас её. Ты сделал то, что не сумел сделать я. Спасибо тебе, Витя. Ты вернул мне дочь!

После этого отец повернулся к дочери. Он бережно, боясь причинить боль, взял её лицо в свои ладони, всматриваясь в её глаза. Увидев в её взгляде не упрек, а покой и освобождение, он облегченно выдохнул и крепко прижал её к себе, безмолвно прося прощения за всё, что ей пришлось пережить. Эта картина стала терапией и для отца. Она помогла ему отпустить грызущее чувство вины, так как он увидел, что его дочь больше не сломана — она спасена и находится в надежных руках.

Анна чувствовала, как дрожат руки отца, и понимала, какая невыносимая тяжесть вины давит на его плечи все эти дни. Но она не хотела, чтобы её холст стал для него упреком. Напротив, эта картина — манифест её освобождения, которым она хочет поделиться с ним. И её ответ был наполнен взрослой мудростью, прощением и бесконечной дочерней нежностью. Она бережно накрыла своими ладонями его изможденные болезнью руки, заставляя отца посмотреть ей в глаза, и мягко, но очень твердо сказала:

— Папа, посмотри на меня. Пожалуйста, перестань себя казнить. Ты не мог этого предотвратить. Зло рождается в головах чудовищ, а не там, где не успели оказаться вовремя отцы. Посмотри на этот холст. Насильник хотел, чтобы я навсегда осталась в этом тёмном лесу, сломанной, грязной и испуганной. Он хотел уничтожить меня и растоптать нашу семью. Но у него ничего не вышло. Да, мне было больно, но этот кошмар закончился. Дракон повержен и остался в прошлом. Я нарисовала эту картину не для того, чтобы напомнить о боли. Я нарисовала её, чтобы показать: я спасена. Моё сердце снова дышит. Ты воспитал меня сильной, папа, и твоя любовь всегда была моим щитом. А теперь рядом со мной есть ещё один защитник, которого я выбрала сама. Не вини себя. Ты не потерял дочь — ты помог мне стать той, кто может победить любой мрак!

Слова дочери попали точно в цель. Мужчина тяжело выдохнул, и с его лица наконец исчезла та судорожная маска страдания, которую он носил с момента трагедии. Он понял, что дочь не винит его. Виктор сделал шаг вперед и встал рядом. Отец, дочь и юноша объединились в крепких, безмолвных объятиях прямо перед картиной. Холст стал для них символическим рубежом: всё страшное осталось позади, впереди — только свет.

Крестилась глядя и на картину и на них Степанида. Вытер соринку из глаз Генерал. Волшебная сила искусства никого не оставила равнодушным.

— Я специально попросила принести эту картину сюда, когда узнала, что они должны прийти! — произнесла Анна, — а завтра я ее отвезу на выставку. Осталась еще неделя, а там уже почти все картины купили! А эта будет последним аккордом!

— Но ты ее не продавай! — попросил Виктор.

— Это мой подарок для тебя! — улыбнулась девушка.

— Спасибо, — поцеловал он ее, — давайте позовем их, — предложил юноша.

— Давай, -вздохнул хозяин поместья.

Зумер вышел из ворот и помахал рукой. Автомобиль Потаповых въехал во двор и остановился. Из него вышел сам чиновник и какой-то глубокий седой старик. Ведя шаркающего старика под руку, личный помощник Президента направился к стоящим возле картины Анне, ее отцу. К ним подошел и Виктор.

— Добрый день, Петр Алексеевич и Анна Петровна, — произнес Александр Глебович и молча уставился на картину.

Картина, выставленная во дворе, стала для него просто сокрушительным ударом. Одно дело слышать о том, что творит твой отпрыск из сухих докладов подчинённых и строк полицейских протоколов. И совсем другое, увидеть это, да еще в таком талантливо исполнении от, девушки над которой твой сын надругался. Отец насильника — это человек, который до последнего момента отмазывал и оправдал все гнусные делишки своего наследника, или заминал все дела. Оправдывая это все своим отцовским чувством. Взгляд на полотно полностью уничтожил эту его защиту.

Когда он увидел огромного, безобразного поверженного дракона, в чертах которого безошибочно угадывался его сын, он побледнел. Художница лишила его сына человеческого облика, выставив напоказ всю мерзость его поступка. Да, что поступка, всю мерзость его души! Он посмотрел на измученную девушку на переднем плане и на сияющие доспехи её спасителя. Потопов вдруг понял — эта картина — не просто семейная тайна, это приговор, запечатленный в вечности. Его надменный самоуверенный вид мгновенно испарился. Вместо заученных, формальных фраз о прощении из его груди вырывался тяжелый вздох стыда. Он понял, что его сын — не просто совершил ошибку, он стал чудовищем в глазах этой семьи. А скоро станет чудовищем и в глазах всех, кто увидит эту картину. Он грубо схватил своего сына за плечо, заставив того вздрогнуть.

— А кто это с Вами? — спросила Анна.

— Это, мой сын Глеб, — с горечью произнес Потапов.

— Глеб, это ты? Что с тобой произошло? — с ужасом спросила девушка, того, кого когда-то так любила и кому так верила.

Но он не слышал ее, потрясённый увиденным. Для самого преступника, который всегда привык чувствовать силу над беззащитной жертвой, эта картина стала моментом полного психологического поражения. Первое, обо что споткнулся его взгляд — это фигура рыцаря на коне. Насильник еще помнил руку Виктора, которая тащил его за ухо по выставочному залу, и тот пинок, который он ему дал. И вид этого рыцаря в сияющих латах заставил его внутренне сжаться от страха повторного возмездия. Он бросил испуганный взгляд на самого юношу, стоящего рядом с Анной. Видя себя в образе издохшего в грязи дракона у тёмного леса, он почувствовал, как его самолюбие полностью растоптано. Да, он хотел и думал, что сломал эту девушку, но холст четко продемонстрировал, что нет, она не сломлена. Она возвысилась над ним, улетев вперед к свету, а его оставила гнить в темноте и грязи. Он не мог вынести взгляда девушки. Его глаза бегали по земле, лицо залила краска стыда и злобы, смешанной с трусостью. Под тяжелой рукой своего отца он упал на колени, но его извинения звучали жалко, тихо и бессвязно. Он понял, что на этом холсте он проиграл все и навсегда.

Анна, отец, Виктор и все остальные и её жених смотрели на стоявшего на коленях насильника со смешанным чувством жалости и презрения. Юноша сделал шаг вперед, закрывая собой девушку, как на картине, и ледяным тоном произнес, что его жалкие слова пустые — ведь холст уже сказал всё, что нужно. Справедливость свершилась не только провидением, наказавшим его болезнью, но и кистью его жертвы.

Девушка сделала глубокий вдох. Она смотрела на стоящего перед ней на коленях насильника и его раздавленного позором отца, но в её глазах не было ни ненависти, ни жажды мести. На холсте за её спиной дракон уже мёртв. В её реальности он тоже больше не имеет над ней власти. Её поступок — это не прощение ради них. Это прощение ради себя, чтобы окончательно разорвать связывающую их цепь боли.

Она сделала шаг вперёд, мягко высвобождаясь из-за спины Виктора, показав, что теперь она сама управляет своей судьбой. Она посмотрела на отца преступника, а затем опустила взгляд на самого насильника. Её голос звучал удивительно спокойно, чисто и ровно:

— Встань. Мне не нужны твои слёзы на плитке нашего двора. Я принимаю твои извинения. Но не потому, что-то, что ты сделал, можно исправить или забыть. А потому, что я отказываюсь носить твою грязь в своей душе. Я не хочу тратить на тебя ни одной своей мысли, ни одной капли злости или обиды. Ненависть к тебе слишком долго держала меня в том тёмном лесу. Посмотри на эту картину. Ты думал, что сломал меня, но ты лишь показал, кто ты есть на самом деле. Мой Витя забрал у тебя, — она указала на насильника, — силу причинять вред. А искусство забрало у тебя право оставаться в моих мыслях. С этого момента ты для меня — просто краска на холсте. Мёртвое прошлое. Уходи. Ты свободен от моего суда, а я навсегда свободна от тебя. Хотя и когда-то любила тебя.

Отец и Виктор стояли молча, полные восхищения её внутренней силой. Юноша понимал, что его кулаки и препарат наказали тело ее обидчика, но именно сейчас, этими словами, Анна полностью исцелила свою душу. Она переросла свою травму.

В глазах отца насильника читалось чувство колоссальное облегчения, смешанного с жгучим стыдом перед силой и чистотой этой девушки. А еще сожаление, что его сын упустил любовь такой девушки, которая могла наставить его на путь истинный. Сам Глеб поднялся на дрожащие ноги и стоял, смотря в пол.

— Вы выполнили свою часть нашего договора, — объявил Виктор, — теперь я выполню свою. Идемте, пора начать лечение.

Он поцеловал девушку, взял и машины пакет, который дал ему фармацевт, и вместе с Потаповыми и отцом Анны вошел во флигель, где уже подготовили палату для насильника.

Когда дверь за ними закрывалась он обернулся и посмотрел на Анну., Художница стояла в лучах тёплого солнечного света, точно такой же, как на её картине, и она улыбалась ему. Тёмный лес остался позади. Она была дома. Она была в безопасности.

В палате Глеба быстро раздели и уложили на кровать. Его отец и отец Анны стояли в другой комнате смотря через стекло, но то что происходило в палате.

— Коллега, — обратился к Виктору профессор-онколог, — что мы будем делать?

— Для начала, пропустим его кровь через эти фильтры-ловушки. Соедините их последовательно. И начинам фильтровать кровь, — попросил юноша.

— Они стерильные? — засомневался лечащий доктор отца Анны, — это не фабричное производство. А что со свертыванием крови? Мы не получим внутрисосудистого свертывания?

— Нет, фильтры обработаны антикоагулянтами и стерильные. Это не фабричная, а уникальная лабораторная сборка. Таких в мире нигде нет. Начинаем, мы теряем время — ответил зумер. Онколог начал сборку системы, и вскоре кровь насильника потекла по трубкам через перистальтические насосы и фильтры.

— Значит так, — сказал профессор, — процесс очистки крови зависит от скорости фильтрации. Поскольку в теле человека содержится около пяти литров крови, а за минуту через аппарат проходит около трехсот — пятисот миллилитров. Это безопасный предел для перекачки без повреждения клеток. Очистка всего объема займет от трех до пяти часов.

— А почему так долго? Ведь, чтобы прогнать через фильтр пять литров, требуется около двенадцати — пятнадцати минут, — спросил Виктор.

— Да! Это время одного цикла очистки, — кивнул доктор, — но чтобы снизить концентрацию токсинов до безопасного уровня, кровь должна пройти этот цикл многократно. Процедура займет от трех до пяти часов непрерывной работы.

— Хорошо, когда Вы закончите, я введу ему комплексный препарат блокирующий активность каспаз, — произнес юноша, и выйдя из палаты направился в комнату где были отцы насильника, и обиженной его сыном, девушки.

— Вы принеси диск с признанием Вашего сына? — спросил он Потапова.

— Да, — ответил тот, и протянул ему лазерный диск, как его попросил зумер. Флешки были, на его взгляд, не очень надежными. Положив его в карман он покинул комнату и отправился к Анне. Картину уже унесли обратно в дом. Он нашел ее в в студии, где она упаковывал ее для отправки на выставку. Он тихонько подошел к ней и обнял, чтобы проверить, действительно ли она избавилась от страха. К его радости, она совсем не испугалась, а повернувшись обняла его.

— Витя, — начала она, — ты уже решил все вопросы, которые нам мешали быть вместе?

— Думаю, что да! — кивнул юноша.

— Тогда мы можем уже жить вместе в одной квартире? — продолжала спрашивать она, — или может быть ты уже передумал?

— Нет, я не передумал, но мечтаю о другом! — улыбнулся зумер.

— О чем это? — нахмурилась художница.

— Я мечтаю, что бы мы жили в одной кровати! — рассмеялся Виктор.

— Я тоже мечтаю об этом, — вдруг призналась девушка, — я много думала о нас, за эти три недели. И если совсем честно, боялась!

— Чего же? — удивился ее кавалер.

— Боялась, что ты найдешь себе другую девушку! — прижалась она к нему, — ты такой красивый, как выяснилось. Наверное, у тебя от желающих девушек отбоя нет? — ревниво спросила она.

— Это у моей квартиры и машины от них отбоя нет! — рассмеялся зумер, — а я сам их не привлекаю. Скорее отпугиваю своей серьезностью!

— Вот это очень правильно! — горячо поддержала его девушка, — мужчина не должен выглядеть, как деревенский дурачок, который все время ржет, как осел!

— Милая Аня, — снова обнял он ее, — тебе не о чем беспокоится! Я не такой, чтобы одновременно встречаться сразу с несколькими девушками, обманывая их всех!

— Вот и хорошо! Я тоже готова! Немножко страшновато, конечно! Как это все пройдет, — вздохнула она, — для меня это будет как первый раз. Я почти ничего не помню, из того, что тот урод делал!

— Вот и хорошо. я уж постараюсь, чтобы тебе очень все понравилось! — пообещал ей Виктор.

— А ты откуда все это знаешь? — с подозрением спросила Анна.

— Исключительно, по обучающим фильмам! — расхохотался ее кавалер.