На вашем лице, читатель, появилось особенное, я бы сказал, долгожданное выражение. У вас прекрасный цвет лица, великолепное сияние глаз, ваши губы грозят расползтись в улыбку, и вы усиленно следите, чтобы они этого не сделали. Вы пытаетесь сохранить серьезность, но у вас ничего не выходит.

Все это потому, дорогой читатель, что вы вступаете в огромную, непобедимую армию новоселов.

Новосел — это, пожалуй, самая распространенная в наши дни специальность. Я говорю «специальность» потому, что никакие обязанности не выполняются с таким талантом и знанием дела, как обязанности новосела.

И первая обязанность его — это похвастать своими апартаментами.

Новосел открывает дверь и, увидев незнакомого, проявляет бурную радость. Он счастлив, что пришел еще один человек, которому можно показать все сначала.

Новосел пропускает меня вперед. Он величественно указывает на двери кухни, столовой и других немаловажных мест. Он поворачивает лабораторные краны ванной и хлопает крышкой мусоропровода. Наконец он приглашает в свою комнату и непререкаемым голосом кардинала Ришелье говорит:

— Прошу садиться!

И тут происходит несчастье. Садиться некуда. То есть можно сесть на колченогий стул, который в девятнадцатом веке называли венским. Можно сесть на кушеточку, которую так любовно именовали мебелью при императоре Александре III. Но почему-то не хочется. И гость топчется на прекрасном паркете. Гость упирается плечом в могучий шкаф, а сзади на него поглядывает с жестоким любопытством железнодорожный буфет.

— Так… — говорит гость неопределенно, но хозяин, предвосхитив его мысли, спрашивает:

— Вы, наверное, хотите спросить, кто из нас получил жилплощадь — я или мебель? Отвечаю: мы получили ее пополам. Половина площади моя, половина — ее, мебели.

— Ну, а нельзя ли ее приструнить? Уж слишком нахально она себя ведет.

— Приструнить никак нельзя, — отвечает новосел. — Мебельная промышленность возражает. Мебельная промышленность желает, чтобы я жил при этом шкафе.

— А где вы его взяли, этот чудный шкаф?

— Я его купил с рук. Когда въезжал сюда…

Барахло, конечно, да что поделаешь? Без него и вовсе плохо. Вот тахту новую купил в магазине. Купил быстро, всего три месяца в очереди стоял. А сейчас стою за стульями…

Я вел эти грустные разговоры в шестнадцати квартирах новенького дома, выстроенного заводом «Динамо» для своих рабочих. Этот дом стоит на солидном фундаменте. И фундамент его есть не что иное, как мебельный магазин, снабжаемый Мебельторгом по первой категории.

Магазины первой категории пользуются среди новоселов репутацией оазисов. С дальних концов города стекаются сюда мощные отряды новоселов и занимают позиции задолго до открытия заветных дверей.

Они меланхолически бродят по двору и пытливо заглядывают в ящики, хранящие далекую мечту. В предрассветном тумане мечта эта принимает самые причудливые очертания. Одним кажется, что в ящиках — нормальные стулья, другим представляются столы, а некоторые мечтатели, которые обладают богатой фантазией, видят даже рижские складные бюро — полко — шкафо — серванты…

Но поднимается солнце, рассеиваются предутренние грезы, и сквозь щели упаковочных ящиков уже совершенно явственно сверкает нахальными полированными боками какой-нибудь предмет острой королевской необходимости.

И вот отворяются магазинные врата.

— Стульев нет.

— Столов нет.

— Складных рижских радостей нет.

Я ходил вокруг императорского ложа, которое занимало полмагазина. Это было очень интересное ложе. Оно было бесконечно, как вселенная. На таком ложе супруги могут не видеться месяцами. Такое ложе можно с успехом разменять на восемь спальных мест в разных районах.

Оно было не одиноко. Его окружали гордые платяные шкафы с мощными дверями — каждый шкаф напоминал телефонный пункт на четыре кабины.

К ложу притиснулись кресла. Выбраться из такого кресла можно только с помощью шести камер-юнкеров. Вероятно, поэтому покупатели и не пытались в них садиться.

И все это сверкало зеркальным деревом, пестрело уже запылившимся плюшем, било в глаза чем-то таким, чему и названия нет. Это была красота на вес, красота на удивление робкой души.

Царские троны и альковы имени мадам Помпадур отпугивали своей дороговизной, и крохотная тумбочка неизвестного назначения, подражая им, стоила пятьсот двадцать монет.

А в дальнем закутке магазина стояли кровати. Они были сооружены из танковой брони. На каждую кровать пошло столько же металла, сколько должно идти на три мотороллера. Дефицитное швеллерное железо наконец-то нашло себе применение. Нашел себе применение также никель. Нашла себе применение пружинная сталь. Оказывается, из этих продуктов черной и цветной металлургии можно делать кровати.

Я видел, как такую кровать несли четыре дюжих молодца, и пожалел, что она не снабжена еще и двигателем. Кроватным концернам это все равно, а покупателю было бы гораздо удобнее при транспортировке.

И все это вместе называлось в магазине бестелым словом «ассортимент».

Заместитель директора магазина сообщил мне, что в процентном отношении ассортимент нормален. Заместителю нравится. Магазин получил пятьдесят спален стоимостью от трех с половиной до пяти тысяч рублей за гарнитур.

— Разошлись вмиг!

Магазин получил четыре гарнитура по семи тысяч рублей.

— Продано уже пятьдесят процентов!

Я смотрю на его хорошо упитанное лицо, на котором вовсю гуляет розовое самодовольство, и стараюсь определить, издевается он надо мной или искренне мыслит вслух в процентном отношении.

— Скажите, — спрашиваю я, — вы уверены, что гарнитур даже за три с половиной тысячи попадет в одни руки? Не слыхали ли вы о том, что гарнитуры подобного рода покупаются в складчину.

— Возможно, — соглашается он, — но это уже дело покупателя.

Конечно, дело покупателя — покупать. Было бы что.

Я не привел бы поучительной беседы с заместителем, если бы не одно очень важное обстоятельство. Дело в том, что директора магазинов сами рапортуют о ходкости товара. И если они рассматривают действительность в процентном отношении, они радуются в официальных бумаженциях:

— Гарнитуры идут! Делайте еще!

Но действительность не терпит к себе процентного отношения. Гарнитуры «идут» так: одному новоселу нужна тумбочка, другому топчан, третьему платяной шкаф, четвертому столик, а пятому какой-нибудь там ламбрекен.

А поскольку покупатель берет одну-две вещи из шикарного ансамбля, он уже старается подбирать остальные детали своей обстановки согласно начатому стилю. И купеческая, дутая, никчемная роскошь прется в новую, современную квартиру.

Новая квартира загружается мебелью на сорок пять — пятьдесят процентов. Вот к чему приводит «процентное отношение».

Трудно обычному человеку осилить спальню за четырнадцать тысяч рублей, трудно ему осилить и столовую за десять тысяч. Поэтому он покупает это добро и, выбрав нужную вещь, везет остальное прямо в комиссионный магазин.

В новых квартирах нет комнат с так называемым функциональным назначением. Новые квартиры требуют нового мебельного решения, новой мебельной архитектуры.

И вот на смену старому гарнитуру приходит ужасный сбор мебели «подороже». Возможно, это — дело вкуса. О вкусах я позволю себе поспорить несколько ниже.

Министерство торговли могло бы регулировать бытовой вкус простым росчерком пера: запретить к продаже определенные артикулы мебели — и точка. Тогда и мебельщики почесали бы свои затылки. Но Министерство торговли, вероятно, удовлетворено… в процентном отношении.

А пока динамовский слесарь Чурилов стоял в очереди за гардеробом с мая прошлого года.

Токарь Симонов записался «на шкаф», но комнату получил ранее шкафа.

— А мне стулья ребята добыли… — говорит его сосед. — Ну, бутылку им я, конечно, купил…

Ребята, которым надо покупать бутылку, пасутся вокруг мебельных магазинов, как дикие мустанги. Как они добывают стулья? Может быть, об этом расскажут директора магазинов?

Молчат директора. Только рапортуют:

— Кровати идут, как танки! Царские троны расходятся прекрасно!

Я никогда не сидел на троне. Мебельщики, вероятно, ни за что не простят мне этого пробела в моей биографии. Это — их дело. Мое дело — рассказать читателю об истоках их пристрастия к трону.

Когда вы, дорогой читатель, платите за что-нибудь «шикарное», вы даже не представляете, скольким лицам вы благодетельствуете. Вы платите за дорогой плюш, из которого всю жизнь будете выбивать пыль, вы платите за идеальную полировку, над которой будете трястись, не позволяя никому прикоснуться к ней, и с ужасом будете считать царапинки на розовых щечках своего серванта. Наконец, вы платите за воздух, который возит железная дорога в вашем шкафу.

Вы платите, а мебельщики подсчитывают процент перевыполнения финансового плана.

Дело в том, что план они выполняют, исходя из пресловутого «вала». Планируют выпуск продукции, скажем, на миллион рублей и выпускают. На миллион рублей можно выпустить две тысячи шкафов, а можно и сто штук. «Так зачем выпускать две тысячи? — думают мебельщики. — Выпустим лучше сто один, перевыполним план, получим премию и будем ходить гордыми. Для этого на каждом шкафу вырежем что-нибудь покрасивше, отполируем его, инкрустируем черным деревом, присобачим бронзовые ручки, обтянем рыжим бархатом и оклеим изнутри ассигнациями».

Так они думают и ходят вокруг своего немыслимого сооружения, задумчиво держась рукою за небритый подбородок: чего бы еще приладить, чтобы уложиться в смету? А можно еще упаковывать шкафчик в ящик из красного дерева. А ящик — в чехол из натуральной кожи.

Некоторые люди полагают, что это роскошное безобразие и есть современный стиль. Ничего подобного. Это безобразие выгодно только мебельщикам. Не сомневайтесь, дорогой читатель, они сами хорошо понимают, что грандиозную потребность страны в мебели таким стилем не удовлетворишь. Этот стиль придумали осанистые бюрократы, и существует он только для лучших показателей в процентном отношении.

Но, как говорил Маяковский, «жить долго нельзя без идеолога». И вот драгоценный стиль тоже обретает своих идеологов. Это лица с кондовым, сундучным представлением о том, как надо жить на свете. И представления свои они всячески пропагандируют.

Во Всесоюзном кооперативном издательстве вышел капитальный основополагающий труд Л. Н. Семеновой и Т. И. Татариновой под названием «Украшайте жилище».

Теперь мебельщиков голыми руками не возьмешь: у них есть цитаты.

«Мебель, в особенности обитую дорогой материей, держат в чехлах», — учат нас указанные авторы.

Ясно, что вопрос о том, зачем тратить на мебель дорогую ткань, автоматически отпадает. Все становится ясным: затем, чтобы держать ее в чехле. Когда Иван Иванович спросил у Ивана Никифоровича, зачем ему ни на что не годное ружье, Иван Никифорович ответил, что чувствует себя гораздо лучше, когда вспоминает, что у него есть ружье.

Вообще чехол, с точки зрения Семеновой и Татариновой, имеет огромное будущее: «Покрыв чехлом простой столик и поставив на него зеркало, можно превратить его в красивый туалетный стол». Правильно. Зачем выпускать дешевые и красивые туалетные столики, когда путем чехла можно делать их персонально? «Пользуясь чехлами, можно из пустых ящиков, бочонков и тому подобной тары получить столики, тумбочки, пуфы». Тоже неплохо. Зачем надоедать мебельщикам разным вздором? Прочтите этот научный труд и тащите в новую квартиру бочкотару. Можно создать весьма элегантную обстановку: кто там разберет, что у тебя под чехлом: плюшевое кресло или табачный ящик! С таким стилем — жить да радоваться.

Впрочем, обширные возможности чехла еще далеко не исчерпаны. «Чехлами можно придать простой железной койке вид дивана». Следуя этой дамской идеологии, можно вообще прекратить выпуск мебели. «К спинкам никелированной кровати с наружной стороны подвешивают доходящие почти до пола подзоры. Подзоры, как и накидки, отделывают оборками, вышивкой и тому подобным». Это самое «и тому подобное» — просто бальзам для мебельщиков.

Надо сказать, кое-что Л. Н. Семенова и Т. И. Татаринова позволяют не скрывать под чехлом. Так, «если карниз имеет красивый вид, скажем, сделан из резного дерева, его оставляют открытым».

Как видите, понятие красоты определяется весьма категорически. Но это еще не всё. «Многие охотно сделают в своей комнате занавески в два слоя — они красивы и удобны». Возможно. Особенно они удобны для собирания пыли. Вероятно, у дам есть кому выбивать пыль. Иначе как объяснить их страстную любовь ко всему, что потяжелее и поплотнее. «Из тяжелых материалов, — учат авторы, — для раздвижных занавесок и драпировок мы порекомендовали бы плотные мебельные ткани, а также одноцветный вельвет — гладкий и рубчиками». «Для дорогих специальных драпировок берут специальный плюш».

Но не следует считать, что капитальный труд этот не содержит руководства по чисто культурным запросам. Он затрагивает насущные проблемы литературного вкуса. Я уже не говорю о блестящем, вельветовом в рубчик стиле, при помощи которого дамы излагают свои могучие мысли. Они ратуют за домашние библиотеки. «Книги в красивых переплетах нужно ставить на видное место». Не ясно только, что такое «красивый переплет»? Резной или плюшевый? Если резной, его разрешается оставлять открытым, а если плюшевый, его, вероятно, следует закрыть чехлом.

Здесь же решаются проблемы живописи — этой неотъемлемой части «красивой жизни». «Желтые и оранжевые тона в рисунке мебельной обивки или чехлов, желтые полосы или отделка на занавесях как бы оживут, если на стене будет висеть репродукция „Золотой осени“ Левитана».

Левитан, вероятно, тоже как бы оживет.

Как видите, от мебели до искусства — один шаг. И пока там оживают Левитан и Рафаэль, этот шаг уже сделан. Над царственным стилем уже плавают ядовитые лебеди по трояку за аршин, его украшают мощные гипсовые коты, хранители мебельного счастья.

Помпадурские гарнитуры — это «красиво с политикой». Спросите у их авторов, зачем их делают, они вам выдадут такую демагогию, что вы удивитесь, откуда у ленивого, безынициативного бюрократа столько слов. Они вам скажут что-то вроде того, что трудящийся человек рожден для царской роскоши.

Мебельные фабрики производят товар, воспитывающий скверный, недемократический вкус…

Итак, мы подобрались к самому главному: что же делать, как же быть?

В Москве, в Черемушках, в одном из новых жилых домов имеется сорок восемь квартир, меблированных новейшими образцами мебели. У входа в каждую квартиру висит табличка, на которой указано, сколько в квартире комнат и сколько стоит полный комплект обстановки на всю квартиру. Мебель для двухкомнатной квартиры стоит 3523 рубля — весь комплект. Мебель для трехкомнатной — немного дороже. Есть мебель для однокомнатной квартиры…

Это выставка образцов мебели, представленных на всесоюзный конкурс.

Я не стану подробно описывать отличные, поистине красивые образцы мебели, чтобы не раздражать вас, дорогой читатель. Скажу только, что мебель эта занимает около тридцати процентов площади и есть смысл жить при ней. Впрочем, «при ней» — понятие устаревшее. Здесь все наоборот. Мебель эта живет при человеке, она ему служит, она не вгоняет его в страх своими нежными поверхностями и дорогими причиндалами. Она не собирает пыли, она не берет в плен. Для того чтобы передвинуть к телевизору кресло, не нужно мобилизовывать всех трудоспособных членов семьи; для того чтобы раздвинуть стол, не нужно играть в детскую игру «кто кого перетянет».

На этой мебели нет бронзовых набалдашников и никелированных фальшбортов.

Эта мебель делается не только без всякого сандала, кокосового дерева и карельской березы, не только без металлической арматуры, но даже без капли простого столярного клея. (Столярный клей — ваш страшный враг, дорогой читатель! Благодаря его милости вы платите за воздух, который возят в вашем шкафу.)

Эту мебель можно перевозить в пакетах. Эта мебель называется секционной. Самое неоценимое ее достоинство заключается в том, что ее можно изготовлять на потоке, на конвейере, как тракторы или комбайны.

На базе одного и того же корпуса шкафа, который спроектировал мебельный архитектор А. Белорусский, можно выпускать двенадцать видов шкафов. Тут будут и книжные, и платяные, и серванты, и горки, и еще какие-то удивительно удобные сооружения.

Эту мебель, по замыслу авторов, можно приобретать постепенно, и она вся будет в стиле; можно докупать детали и видоизменять ее по своему вкусу и потребности.

Я ходил по этой выставке в сопровождении старшего экскурсовода инженера И. Каменского. Если уж говорить о полноценной улыбке новосела, так эта улыбка осеняла именно его лицо. Склонный к иронизированию, Каменский занимался сравнительной шкафологией на каждом шагу. Он, прежде чем показать какую-нибудь вещь, задавал вопросы, как будто экскурсоводом был я, а не он.

— Насколько используется буфет? — щурился Каменский, и я виновато пожимал плечами.

— Буфет используется наполовину! В нижнем отделении всегда ставят то, что должно стоять на кухне. Следовательно, зачем нам такая громадина? Вот сервант нашего образца. Используется максимально. Стоит в два раза дешевле буфета.

Мебель существует для того, чтобы облегчать быт. Я не привел бы этого афоризма, если бы не существовало мнения, согласно которому мебель существует для того, чтобы затруднять жизнь, чтобы портить характер и вырабатывать акробатические навыки.

Как известно, отношение человека к предмету необходимости покоится на трех китах. Первый кит — это стоимость предмета. Второй кит — это наличие места, уготованного для этого предмета. И третий кит — это вкус. И как бы ни был задирист третий кит, два первых всегда могут его приструнить.

Новая мебель, во-первых, доступна и недорога. Во-вторых, она занимает мало места. А в третьих…

Черта нашего времени — это максимальная целесообразность. Массовое производство стремится выработать простоту линии, определенный стандарт, оно исключает дополнительные затраты на никчемные детали, именуемые украшениями.

Массовое производство не обходит эстетических, чисто вкусовых требований. Но решает эти требования по новому. Оно решает «красоту» при помощи материала и линий. А материал этот по доступности своей должен соответствовать массовому производству. Дорогому металлу, дорогому дереву, дорогой ткани нет места на конвейере. Нет места на конвейере также трудоемким ручным операциям. Повысить производительность можно только при помощи машин.

Темп, стремительность, целесообразность, гигиеничность — основные признаки современного производства. И эти признаки входят в быт. Быт также механизируется. Следовательно, предметы быта должны быть приспособлены к этой механизации. Проблема уборки комнаты — это проблема здоровья. Легкую, малогабаритную мебель очень легко содержать в постоянной чистоте. Проблема пространства в жилом помещении это тоже проблема здоровья. Врачи отмечают, что в связи с колоссальным жилищным строительством, с вводом в эксплуатацию новых квартир резко возросло количество людей, занимающихся гимнастикой и спортом. А это тоже не фунт изюма!

Человек превозмогает свои вещи. Он выходит в своей квартире на первый план. Ему ничего не надо скрывать под чехлами или хранить в сундуке. Он принимает друзей. Друзей много и становится все больше. Им нужно место.

Человек все больше пользуется письменным столом. Ему нужен стол, а не полированные бока. Ему нужна настольная лампа, которая главным образом светит, а не занимает место.

Человек хочет отдохнуть. Он заработал отдых. Его ждет легкая чистая постель той степени мягкости, которая продумана гигиенистами. Без дурацких перин и подзоров.

Такую мебель и предлагает выставка.

Мы ходили с Каменским по квартирам, и передо мною открывался чудесный мир, который создают на своих ватманах прекрасные люди — мебельные архитекторы и конструкторы.

— А вы знаете, — неожиданно сказал Каменский, когда мы поднимались по лестнице в очередную квартиру, — есть еще где-то контора, которая выпускает сундуки со звонкими замками! Серьезно! Как-то в Архангельске была торжественно открыта мебельная выставка. Там демонстрировали буфет с точеными колоннами в сто пятьдесят миллиметров толщиной.

Я недоверчиво покосился на него.

— Хотите, я покажу вам нечто пикантное?

И он открыл дверь в квартиру.

Мне оставалось только вскрикнуть, как в приключенческом романе. Первым в квартире меня встретил сервант. Он лоснился от чванства. Он не признавал никого, кроме своих краснорожих полированных братьев, загромоздивших три комнаты новенькой квартиры. Братья вели себя соответственно: они плевать хотели на человека. И, робко пробираясь меж них по квартире, двигался незаметный человек. Это был представитель Киевской фабрики имени Боженко.

Каменский вовремя отреагировал на мое удивление:

— Они считают, что так должен жить человек. Вносить такую мебель надо через балкон.

Так, вероятно, старое воюет с новым — не очень честными средствами: не пускаешь в дверь — лезет через балконное окно. Между прочим, в этом же доме, в тех секциях, которые отданы новоселам, мебель тоже втаскивают на лебедках. Киевская фабрика имени Боженко не замечает этого: она кряхтит над своими полированными тяжестями, ей некогда оглянуться…

Когда-то Ильф и Петров заметили, что статистика знает все, кроме количества стульев в стране. К сожалению, это правда.

А количество стульев в стране надо знать. Это уже государственная проблема. Пятнадцать миллионов новых квартир должны получить свои сотни миллионов стульев, столов, шкафов и спальных мест.

Мебельная промышленность тормозит движение народа к еще более высокому уровню жизни. Она тормозит это движение не от бедности, не от недостатка материала или производственных площадей. Наоборот, она пользуется дорогостоящим сырьем, она переводит металл, она занимает транспорт. Не слишком ли накладно для экономики, даже для такой мощной экономики, как наша, содержать такого иждивенца?

Мебельная промышленность тормозит повышение санитарного, гигиенического уровня жизни.

Наконец, она портит вкус и характер человека.

Сейчас перед мебельной промышленностью остро встал вопрос о пересмотре стиля ее работы. Необходимо прекратить пресловутый «вал», выпуск мебели «вообще», «на общую сумму», «в процентном отношении». Мерилом производительности должна стать конкретная штука мебели. А если мебельщикам так уж нравятся премии — пусть выпускают больше. Не дороже, а больше.

И довольно возить воздух. Есть грузы поважнее.

И, наконец, необходимо наладить производство новой мебельной фурнитуры, чтобы обеспечить широкий поток новой мебели.

Мебельные архитекторы и инженеры годами сидят за своими ватманами, тратят свой талант и усилия на дело огромной важности — они конструируют десятки, сотни, тысячи видов мебели. Они упрощают технологию, подбирают материал. Они находят оригинальнейшие решения.

А для чего? Неужели только для того, чтобы раз в году полюбоваться своими образцами на выставках?

Они уже давно разработали конструкции, которые можно выпускать на конвейере.

Однако мебельщикам это невыгодно. Но работа мебельщиков невыгодна народу. Неужели этого недостаточно, чтобы заставить их работать по-новому?

В докладе на XXI съезде КПСС товарищ Хрущев сказал, что «реальные доходы рабочих и служащих в расчете на одного работающего увеличатся к концу семилетки на 40 процентов».

Сокращение расходов семьи на мебель — это тоже рост реального заработка. И если учесть грандиозные масштабы жилищного строительства, можно легко представить себе, какие выгоды несет населению правильное решение мебельной проблемы.

На вашем лице, дорогой читатель, появилось особенное, я бы сказал, долгожданное выражение. Это происходит потому, что вы вступили в могучую, непобедимую армию новоселов. И охрана вашего хорошего настроения — дело государственной важности. Ваше самочувствие запланировано в семилетием плане. И надо, чтобы этот план работниками мебельной промышленности тоже выполнялся не только в процентном отношении, не по «валу», а с учетом каждого отдельного гражданина.

Это и будет осуществлением главной социалистической заповеди: «Все для человека».

1959