В ответ на фельетон «Мурло мещанина» среди множества писем хороших людей редакция получила анонимное письмо, подписанное сардоническим псевдонимом «Лихонравов».

Вот что там написано:

«Крытика», а тем более травля всегда вызывает резкое противодействие.

Такой травлей начала заниматься «Литературная газета» и другие органы печати. Эта травля относится главным образом к мещанским свойствам характера человека.

Позволительно спросить редакцию — известно ли ей, что этот мещанин, вернее, многие и многие миллионы мещан, или людей с чертами характера, на которые обрушивается газета, боролись с самодержавием, голодали, восстанавливали разруху, выполняли пятилетки, выдержали нашествие гуннов, восстановили разруху и опять несут на своих плечах развитие — без достаточной компенсации за эти титанические усилия.

Я не знаю, в каком ряду литературы ходит Лиходеев, но предполагаю, что он, будучи сам мещанином (с большой буквы), стяжал немалую толику денег.

Я представляю себе его мещанское мурло (и тех, кто с ним кропает статейки) следующим образом:

1. Сберкнижка с парой сот тысяч (мещанин имеет средний заработок в месяц 900 рублей); затем стремление получить, вернее, схватить 200 т. р.

2. Своя машина «Волга», а перед покупкой «Волги», наверное, «Победа», проданная по спекулятивной цене. Причем, машина получена, очевидно, через черный ход, а не на общих условиях.

3. Имеется своя дачка.

4. Отдельная квартирка и холодильник ЗИС с прохладительными или иными бутылками.

Жена, кроме Елисеевского магазина, не знает другого, а на ней золотые часы и бриллиантовые серьги.

В целом идиллия: квартирка — дачка — сберкнижка — Черноморское побережье.

О себе: я тоже гражданин, в понимании Лиходеева мещанин, у меня на книжке 12 тысяч рублей. Хочу иметь машину и дачу, думаю, что это не позор. И это явление не мешало мне голодать и защищать Родину и выносить на плечах все пятилетки.

Прошу редакцию, если она состоит из умных людей, видеть нас такими, как мы есть, с недостатками, но в целом хорошими, и не заниматься травлей, чем, к сожалению, стали заниматься много органов печати. Это оставляет нехороший осадок.

Алексей Лихонравов.

Адрес: любой дом на любой улице.

С первого взгляда это не очень страшно. Просто есть среди нас отдельные лица, которые претендуют на теоретическое обоснование своих взглядов, вкусов и потребностей. Они хотят, чтобы их видели «такими, какие они есть, но в общем хорошими».

Ну что же, попробуем…

Эти самые «в общем хорошие» лица не грабят на большой дороге, не убивают финским ножом и не насилуют в подъездах. И уже на этом основании они считают возможным выступать от имени миллионов. Они якобы защищают их интересы. Их якобы волнует, как будут сегодня обедать миллионы. Но на самом деле они пекутся только о своем индивидуальном супе. Они придумали вполне домашнюю уютную поговорку «моя хата с краю» и задали вполне резонный исторический вопрос: «а что я с этого буду иметь?» Это их концепция.

И в процессе подобного мужественного умственного напряжения такому лицу может показаться, что лиха его логика и неустрашим нрав. И тогда с безумной отвагой лицо подписывается псевдонимом, насыщенным глубочайшим подтекстом. А чтобы никто не усомнился, что оно показывает кукиш от имени стройных миллионных масс, оно сообщает свой вселенский адрес.

Ясно, что после такого несокрушимого сарказма остается только развести руками.

Разберем спокойненько литературно-художественные и общественно-политические достоинства воспроизведенного выше сочинения.

Итак, «травлей начали заниматься „Литературная газета“ и другие органы печати». Что же произошло? «Позволительно спросить редакцию, известно ли ей, что… многие миллионы мещан или людей с чертами характера, на которые обрушивается газета, боролись с самодержавием, голодали, восстанавливали разруху, выполняли пятилетки… без достаточной компенсации за эти титанические усилия».

Я не хочу тревожить тени революционеров, великих и малых, известных и неизвестных, — слишком много чести для этого анонима. Но думали ли люди революционного подвига о «достаточной компенсации», когда шли на плаху?

Думали ли о «достаточной компенсации» ударники пятилеток?

Думали ли о «достаточной компенсации» солдаты, которые удержали «нашествие гуннов»?

Ведь каким нужно быть ничтожеством, чтобы объяснять идеалы эпохи своими ублюдочными представлениями о жизни?

Что же, действительно, произошло? Почему газеты стали заниматься так называемой «травлей»?

А произошли вещи, которые непонятны только тайным оппонентам.

Мы создали могучую экономику, создали в результате титанических усилий советского народа. Материальный уровень нашей жизни возрастает с каждым днем. И общество решило поинтересоваться, все ли без исключения советские люди понимают, что этот самый уровень — не конечная цель, а лишь средство для создания гармонично развитого человека, для искоренения в человеке хватательных инстинктов, для воспитания в нем уважения к разуму и к красоте.

И выяснилось, что исключения есть. Как говорил писатель Чехов, посмотришь на иное создание — миллион восторгов, а заглянешь в душу — обыкновеннейший крокодил.

Так вот против этого обыкновеннейшего крокодила и выступает печать. И уж если говорить серьезно, выступает она не с прошлой субботы, а с того самого 17-го года, о котором так горячо говорит наш оппонент.

Когда на заре советской власти был ликвидирован Сухаревский рынок — великолепное средоточие грязи и стяжательства, Владимир Ильич сказал:

«„Сухаревка“ закрыта, но страшна не та „Сухаревка“, которая закрыта. Закрыта бывшая „Сухаревка“ на Сухаревской площади, ее закрыть нетрудно. Страшна „сухаревка“, которая живет в душе и действиях каждого мелкого хозяина. Эту „сухаревку“ надо закрыть. Эта „сухаревка“ есть основа капитализма».

Всероссийскую «сухаревку» закрывали, не думая о «достаточной компенсации своих усилий». А тот, кто думал, сохранил эту «сухаревку» в своей душе, вероятно, на память о невозвратном прошлом. И ходит с ней по новой Колхозной площади…

А общество вынуждено по сей день вытравлять эту «сухаревку».

Но дело в том, что не только печать занимается этой самой «травлей». Ею занимается вся общественность.

Эта борьба против мещанина ведется в университетах культуры и в бригадах коммунистического труда, в народных театрах и в литературных лекториях, на диспутах о том, как жить по-коммунистически, и в товарищеских судах.

Эта борьба происходит всюду, где сталкиваются два противоположных взгляда: «я для общества» и «общество для меня».

Вот эти-то два противоположных взгляда и составляют предмет спора, на который вызывает неофициальный оппонент.

Кто же он? Что можно понять из его письма о его взглядах, профессии, мыслях и мечтах?

Он — академик? Он — герой? Он — мореплаватель? Он — плотник?

Ни то, ни другое, ни третье и ни четвертое… Он — вкладчик сберкассы. И все. И это его взгляд, профессия, мысли и мечты. Помните его точнейшую самохарактеристику? Она ставит на место все положения публикуемого письма и придает им очаровательную стройность.

За что он ратует? За то, чтобы у всех были дачи? За то, чтобы у всех были сберкнижки? За то, чтобы у всех были квартиры? Или за то, чтобы ни у кого их не было? Опять же ни то, ни другое, ни третье. Он хочет сам получить. И если в нем, как в чайнике, кипит благородный гнев, то только потому, что сам он еще не получил того, к чему стремится.

Что касается доходных дачек — их пора кончается. А этих самых вожделенных «квартирок», одних только новых, к концу семилетки будет не менее пятнадцати миллионов штук. Кстати, я заинтересован в этом лично.

Наш оппонент придумал себе противника, которого наделил всеми Сухаревскими прелестями. И, если разобраться внимательно, этот противник есть не что иное, как увеличенный автопортрет самого оппонента.

Конечно, такие лица существуют. Иным из них удается мало трудиться, но хорошо жить. Пользоваться благами жизни, исходя не столько из своего труда, сколько из способностей устраиваться.

Один добывает квартиру самосильно, другой устраивает скачки в списке очередников, ну а третий воюет своим трудом за убыстрение жилстроительства.

Что же наш аноним? Устраивает скачки? Возможно. Во всяком случае, третий вариант его не устраивает.

Его не устраивает третий вариант, поскольку этот вариант начисто исключает «Сухаревку», от которой он никак не может избавиться сам и видит ее только в других.

Но не кажется ли вам, дорогой читатель, что между мещанином, который уже набил зоб, и мещанином, который пока еще мечтает набить зоб, нет никакой принципиальной разницы? Между ними может быть только грызня возле казенного пирога по вопросу, кто больше откусит.

Но если им объявить, что с нынешнего дня казенный пирог отменяется вовсе, они враз смекнут, что к чему, и объединятся братскими узами. Потому, что в душах у них одно и то же — «Сухаревка». А это, как говорят знатоки, сближает…

Эта самая «сухаревка» включает в себя мерзость любого масштаба — начиная от требования платы за простую любезность и кончая взяткой за исполнение долга. И как бы ни завидовал мелкий сухаревец крупному — это ихнее семейное дело. Помирятся. Помирятся потому, что их понятия о жизни вертятся вокруг зоба.

Известный на юге шарлатан и юродивый, который кормится от дурачков тем, что круглый год ходит без штанов, вызвал завистливое восхищение одного сухаревца. Сухаревец поглядел вслед его автомобилю и вздохнул:

— Эх… Живет без горя…

— Чему вы завидуете? — спросили у него. — Ведь человеку просто стыдно представить себя на его месте!

— А чего стыдно? У него «Волга», дом каменный, еще один сыну построил…

Сухаревцам не стыдно. Им все равно, как глотать, лишь бы глотать.

Я слышал, как у одного токаря-рационализатора сухаревец настороженно спросил:

— Сколько ты получил за изобретение?

Он не спросил — ни сколько труда стоило это изобретение, ни в чем оно заключается Он спросил просто:

— Почем овес?

А зачем? Может быть, он и сам хотел что-нибудь изобрести по сходной цене? А по несходной он не может изобрести?

Он ни по какой цене не может, потому что не в том его мысли.

У знаменитых автопутешественников Зикмунда и Ганзелки есть автомобиль. И даже несколько. Но когда некий сухаревец узнал об этом, его прежде всего заинтересовало, сколько на этом автомобиле можно вывезти из-за границы барахла. Он так и спросил:

— А таможни их проверяют?

Тупой кованый сундук на запоре — вот экономическая программа сухаревцев, больших и малых. Им совершенно безразлично, чем занимаются люди на земле, зачем и почему. Сухаревцу важно, чтобы у него, лично у него, был этот самый сундук.

И свои сокровенные мысли он приписывает другим.

Его лексикон содержит только один глагол «брать». И этим глаголом он пытается жечь сердца людей.

Это его собственная программа: «Жена, кроме Елисеевского магазина, не знает другого, а на ней золотые часы и брильянтовые серьги».

Вероятно, «Елисеевский магазин» взволновал его тем, что там на люстрах больше цацек, чем в магазине № 8, а люстра — это шикарно, она болтается под потолком, как увеличенная серьга, как овеществленная мечта о вещах некрасивых, совершенно ненужных, но «дорогих».

И почему обязательно Черноморское побережье? Почему, например, не посещение памятников русского зодчества? Почему, например, не просто палатка в лесу? Почему, наконец, не книга, не консерватория и не вернисаж?

Да потому, что Черноморское побережье — это для тела, потому, что, с точки зрения сухаревца, Черноморское побережье — это шикарно. Там растут ресторанные пальмы, там синее море и белый пароход, точь-в-точь как на плакате «Храните деньги в сберегательной кассе!»

Отсюда и выкатываются золотые часы и брильянтовые серьги, отсюда и холодильник с «иными» бутылками. Отсюда, кстати, и мечта загнать «Победу» по спекулятивной цене либо получить какую-нибудь льготку с черного хода.

Это его мечты, его стремления, его понимание образа жизни.

И его ненависть к печати строится именно на том, что печать обращается к совести, будоражит и тревожит, взвалив на себя неблагодарное бремя желания наделить это «в общем хорошее лицо» человеческими чертами.

А лицо хочет «лояльной критики без оскорблений». Но его ведь никто не оскорбляет! Оно ведь само, собственноручно, при помощи своих мыслей, своих слов и своих орфографических ошибок рисует свой собственный автопортрет.

Какой критики оно хочет? Чтобы ему со всей мужественной прямотой иногда говорили: «Уходя, гасите свет»? Но оно и этого не потерпит, если свет не его, а казенный!

Оно хочет, чтобы печать ласкала его слух после обеда, чтобы печать рассказывала ему байки, помогающие пищеварению, чтобы она развлекала и не будоражила.

Оно хочет, чтобы печать плелась за ним и «лояльно» воспевала его шикарный хвост с некоторыми недостатками расцветки…

1960