Она живет тихо, мирно, до поры до времени никого не трогая и не вмешиваясь ни в чьи дела. Она отчужденно смотрит на проходящие мимо нее события быстротекущей жизни, она дремлет, как змея, изредка выстреливая двойным язычком, отгоняя муху…

Она лежит свернувшись и слегка покачивает головой. Она улыбается проходящим мимо, если выражение ее лица можно назвать улыбкой.

Она копит яд.

Она копит его долго, тщательно, как будто запасается впрок, как будто ей предстоит перекусать полчища врагов, поставивших себе целью наступить ей на хвост.

Этот хвост выжидательно и терпеливо шевелится под ногами, норовит во что бы то ни стало прикоснуться к чьей-нибудь туфле, он хочет, чтобы на него наступили. Он ждет этого.

И вот, когда неосторожная туфля, наконец-то, на него наступит, — происходит глубокий удовлетворенный вздох.

Неосторожная и благовоспитанная туфля произносит извинительные слова. Она вовсе не хотела. Она очень извиняется. Она ничего такого не думала.

Но уже поздно. Жребий брошен. Начинается Великая Реализация Накопленного Яда. Склока раскручивает свои замлевшие кольца, она расправляет их, сладко потягиваясь.

И начинает кусать.

Чаще всего это случается в коммунальной квартире, реже в каком-нибудь учреждении, но где бы это ни случилось — это начинается именно так.

У каждого человека есть честолюбие. Некоторые философы утверждают, что честолюбие — дурная черта. Я не склонен поддерживать эту точку зрения. Честолюбие толкает человека на полезную деятельность. Честолюбивы были и Ньютон и Ломоносов. Они просто не замечали этого. Они от зари до зари тратили всю свою энергию на пользу науке. Но и лица с менее громкими именами тоже разумно тратят свою энергию, в результате чего человечество достигает огромных высот развития.

Человеческое честолюбие направлено на то, чтобы каждой минутой своей жизни доказать необходимость своего существования на земле.

Но есть еще и другое честолюбие. Сила энергии, заложенная в нем, не меньшая. Эта энергия тоже толкает на великую деятельность. Но предметом этой деятельности служит борьба за место на кухонной плите и за очередь в уборную. Предметом этой деятельности служит неограниченное право висеть, зацепившись хвостом за ветку, и плевать на макушки проходящих людей.

Злобные создания висят на своих ветках и мстят хорошим людям. Они мстят за мир в семье и делают все, чтобы его расстроить. Они мстят за успех в работе и делают все, чтобы его скомпрометировать. Они мстят за честность и делают все, чтобы честный человек потерял покой.

Но что бы они ни делали, они нахально пользуются нашими законами и нашими словами. Они стараются выжать свои мелкие обезьяньи выгоды из всего, что дорого советским людям, из всего, что составляет этическую основу советской демократии.

Они бьют, когда нет свидетелей, и находят свидетелей, чтобы доказать, что били их. Они заполняют суды своими гнусными поклепами, отрывая от дела народных заседателей. Они обзывают верную жену развратницей, славного работника халтурщиком, а честного человека — фальшивомонетчиком. Они ставят под этим свои подписи — и, как говорится, в отдельных случаях все это им сходит.

Тогда они смотрят победителями, уверенные в своей безнаказанности. Они постоянно грозят пойти «куда следует», пожаловаться «куда следует», обратиться «куда следует»…

А куда это «куда следует»?

О, это магическое «куда следует», действующее на слабые души, как змеиный взор на нежного кролика! О, это потрясающее впечатление от доноса, от вонючки, над которыми сидят с утра работники различных учреждений, отрываясь от полезных дел! Уже скрипят своими красивыми сапогами милиционеры, уже вздрагивают во сне хорошие, передовые люди, вчера еще спавшие спокойно, уже, трусливо оглядываясь (а не укусит ли?), семенят бывшие герои…

И все терпят, терпят, терпят.

Терпят добросовестные работники, разбираясь в «сигналах» на честных людей. Терпят и мотают на ус: зазря-де на честного человека не напишут.

Терпят бравые милиционеры: надо-де проверить, прописан ли фальшивомонетчик из третьей квартиры.

Терпят передовые, честные люди: ну что с ними связываться — с пережитками проклятого прошлого!

Терпят бывшие герои: не помирали прежде — и нынче не помрем…

Терпят и опускают глаза.

А склока свирепствует. Она одна понимает, что жертвы ее — это ее союзники. Ничто так не оберегает склоку, как люди, попавшие в орбиту ее деятельности.

Ей нужно, чтобы служащие «мотали на ус», чтобы очень даже передовые люди боялись ее, чтобы бывшие герои храбро проскальзывали мимо. И, знаете, как говорится, иногда ей это удается…

Склока — это достижение мелких целей при помощи крупных неприятностей. И склока требует, чтобы ее интересы оберегались человеческими законами, чтоб государственный аппарат (обязательно государственный аппарат) следил за покоем склочника.

Эти адские создания знают все слова и все адреса, куда эти слова надо направлять. Если они пишут в правительство, — они конфиденциально сообщают, что, скажем, Иванов из седьмой квартиры мешает строить коммунизм. Если они пишут в парторганизацию — они сообщают, что этот Иванов погряз в бытовом разложении. Если они пишут в милицию — они сообщают, что этот Иванов учиняет пьяные дебоши.

Так они устраиваются в быту. Так они занимают кухонные высоты, с коих ведут беглый обстрел по хорошим людям, отравляя жизнь и отбирая время.

Мне понятно чувство омерзения, с которым относятся к склоке занятые люди. Мне понятно, что человеку свойственны великие дела, направленные главным образом на пользу общества. Но совершенно непонятно, почему эти хорошие люди считают, что заниматься чистотою быта должны только так называемые «вышестоящие организации»? Почему кто-то должен наводить порядок там, где этот порядок зависит от самих людей?

И здесь необходимо еще раз обратить внимание на то, что один склочник или одна склочница держит в оцепенении полтора-два десятка людей, которые с кроличьим бессилием уползают в углы.

Недавно ко мне обратилась с просьбой «помочь» одна гражданка. Она рассказала, что в их квартире живет мерзавец, которого все боятся. Он наводит трепет на всех жильцов. Но жильцы эти почему-то предпочитают терпеть. У них не хватает мужества даже собраться вместе, даже поговорить в открытую о том, что беспокоит всех. Каждый из них в глубине души был бы счастлив, если бы пришел дядя с крупнокалиберным пулеметом и выгнал нахала. Но никто из них ни разу не высказал в полный голос того, что мучает всех!

Конечно, можно принять еще один закон о категорическом выселении склочника, об изгнании его из коллектива, где он служит, закон об особой ответственности за склоку.

Но дорогие товарищи! Не законы наводят порядок среди людей. Порядок наводят сами люди. Да и как практически применить закон о склоке, если благородные свидетели имеют улиточную тенденцию расползаться по своим хаткам, стоящим всегда с краю, а безнаказанность делает склочника неотразимо храбрым? Неужели непонятно, что если он держит в страхе десяток мирных людей, то от одного милиционера он уж как-нибудь отобьется?

Вы заметили, дорогой читатель, что склочник, начиная свою продуктивную деятельность, прежде всего угрожает законом? Но почему прекрасные законы, охраняющие честь советского гражданина, так робко применяются в действии? Разве нет закона о клевете? Разве нет закона о ложных показаниях? Ведь клевета — это орудие склоки! Разве судьи еще не понаторели в деле установления почерка склочника? Законы издаются для пользы хороших людей, для защиты от нарушителей правопорядка. Но почему-то именно эти нарушители пользуются законами гораздо проворнее, чем хорошие люди. Смешно? Не очень…

Склока — одно из гнуснейших проявлений тупого мещанского индивидуализма — должна быть вытравлена из быта.

…Не надо, просто недостойно человека слишком часто напоминать своим поведением, что человек произошел от обезьяны: не такое уж это радостное воспоминание…

1959