Заново перечитывая редакционную почту, я наткнулся на письмо, уже погашенное ответом автору, пронумерованное и утихомиренное вечным покоем редакционного архива.
«Я напомню Вам учение Дарвина, — пишет гражданин Вольнов С. И. из одного хлебородного южного города, — я напомню Вам учение Дарвина, по которому процесс развития жизни опирается на эгоизм личности. Отнимите у живых существ эгоистические эмоции, и жизнь остановится, начнется вырождение. Таковы всесильные законы эволюции».
Я глубоко уважаю всесильные законы эволюции, и если бы какой-нибудь нахал вздумал отнимать у бедных живых существ их эгоистические эмоции, — общественность ударила бы его по рукам. Гражданин Вольнов С. И. показался мне нежным покровителем животных, который в свободное от общественно полезного труда время разводит золотых рыбок.
«Что же такое эгоизм, — пишет гражданин Вольнов, — что же такое эгоизм, как не проявление материальной силы, как не стремление к собственности в любой ее форме?» «Известно, что понятие собственности присуще и животным».
Вот тут я немного запнулся. Я осмотрелся вокруг и хотел спросить соседскую кошку — существо довольно живое, — каким именно видом собственности ей хотелось бы владеть. Я подозрительно покосился на Шарика, предполагая, что в его конуре уже хранится сундук с лично принадлежащим ему нежно-голубым габардином. Я прислушался к чириканью птички воробья и понял, что этот маленький негодяй требует доходной должности при казенном месте. Кошка — эта мерзкая носительница всеядного кошачьего мировоззрения, Шарик — этот скупердяй и собственник, воробей — этот наглый карьерист — стали мне противны. Меня утешало только то, что они не люди.
Но следующие строки письма убедили меня в том, что я рано утешаюсь. Гражданин Вольнов разъяснил, что такое собственность, и дал понять, что никакой он не покровитель животных, что плевать ему и на Шарика, и на воробья, и что он совсем другой покровитель…
«А собственность, — пишет гражданин Вольнов, — это — свобода духа, это — более или менее — возможность совершать деяния, и притом не по указке кого-либо извне, а по своему собственному влечению. Такая деятельность называется творческой деятельностью, и она не подчиняется общественному контролю; в ее основе лежит свободный интеллект, который, в свою очередь, опирается на свободное владение материальными благами. А отсюда вытекает и противоположное суждение — всякую попытку подавить или ограничить собственность необходимо рассматривать как действие, направленное к подавлению человеческого духа».
Итак, гражданин Вольнов рассматривает всякую попытку подавить или ограничить собственность как действие, направленное к подавлению духа живого организма. Это очень мило с его стороны. Он довольно успешно оперирует пятью разрозненными словами из Дарвина и шестью из Карла Маркса. Это свидетельствует о его несомненном материальном мировоззрении. Я говорю «материальном» потому, что имею в виду ту самую материю, о которой печется гражданин Вольнов. Эта материя создает мировоззрение застрявших в нашем обществе живых существ, наиболее начитанным из которых до зарезу хочется подковать свои сундуки марксистскими подковами.
А потому марксистскими, что откровенное капиталистическое мировоззрение никак не котируется в нашем обществе, и, чтобы протащить это мировоззрение, его носители приспосабливаются. И наивное желание подковаться именно при помощи слов из марксизма вскрывает полную несостоятельность их мировоззрения. Они хотят принять «приличный вид» и говорят о материальности мира. Но из их материи шьются только те самые свои рубашки, которые, как известно, ближе к телу…
Собственность, пишет гражданин Вольнов, «наполняет человека трепетным ощущением личного торжества над объективным миром». И это уже соловьиная трель, пропетая от имени всех, кто присосался к доходному месту, вкусил казенного пирога или стяжал, не попавшись.
Итак — собственность.
Свекровь подарила невестке на свадьбу килограмм золота. На юную шею надели цепи, а девичьи руки заковали в браслеты. Впрочем, пострадавшая не сопротивлялась.
Два с половиною фунта толстого металла остались в семейной шкатулке. Там же остались подарки, принесенные гостями. Если вычесть из их стоимости стоимость водки, которую усвоили гости, — получится явный барыш. Это было торжество собственнической этики.
Золото почему-то считается благородным металлом, хотя ничего благородного никогда с ним не было связано. В мрачных закутках лежит этот общественно полезный стройматериал, лежит, облизываемый свекрухами и тещами, и соблазняет «эгоистические эмоции» юных недоумков.
Эти закутки еще существуют. О них пишут фельетоны, над ними снисходительно посмеиваются конферансье.
Скупой Рыцарь читал над своими сундуками монологи, написанные идеальным ямбом. Это было красиво и жутко.
Мстительный Шейлок вычитал фунт живого мяса в счет долга. Это вызывало гнев.
Время обкорнало златолюбцев. Нынешний обыватель мелок и противен, как крыса.
Я говорю о нашем советском обывателе, об этом диковинном анахронизме, застрявшем на земле, с которой поднимаются космические корабли.
Недавно помер нищий старец. Под его матрацем нашли четверть миллиона. Он был ростовщиком. Он давал наши советские деньги нашим советским людям и драл феодальные проценты нашими же советскими деньгами.
Сотрудники ОБХСС могли бы поделиться научными сведениями о лицах, присосавшихся к Вторчермету или скупочным пунктам. Притчей во языцех сделались дачи, построенные из пивной пены и прошлогоднего снега.
Долго ли мы будем удивляться, как на пятьдесят рублей в месяц, выдаваемые за какую-нибудь непыльную работу, дарят невестке кило золота?
В юмористических журналах печатаются галереи карикатур на спекулянтов и жучков под жизнеутверждающими заголовками «Их мы не возьмем в коммунизм».
Юмористы умеют рассмешить, если захотят. Прежде всего нужно найти выжигу, который хочет в коммунизм, а затем уже делать веселые оргвыводы: брать такового в светлое завтра или оставить его в покое. Нет, милые юмористы. Эти «герои» не хотят в коммунизм. Они туда не просятся. Более того, они делают все, чтобы светлое завтра превратилось хотя бы в светлое послезавтра, если его нельзя и вовсе отложить до будущего понедельника.
После майской сессии Верховного Совета, которая приняла закон об изменении масштаба цен, в магазинах, торгующих дорогими тяжестями, царило нервное оживление. Ювелирторг выполнял планы как из пушки. Жучок испугался за свои темные деньги и рванулся менять их на светлые желтянки.
Жучок всегда боится за свои деньги: он знает, что деньги эти чужие. Они не от труда, а от удачи. Они не от правды, а от обмана…
Я уже представляю, как морщится гражданин Вольнов С. И. Конечно же он имел в виду не этих жалких хапуг, лишенных способности обнаруживать свои интеллектуальные данные. Но ведь описанные живые существа проявляют не что иное, как именно «эгоистические эмоции», то есть «стремление к собственности в любой ее форме». И нельзя сказать, чтобы собственность не наполняла их «трепетным ощущением». Они же трепещут, как зайчики!
Возможно, они не читали Чарльза Дарвина, и это несколько задержало развитие их свободного интеллекта. Но вот я получил письмо от одного весьма интеллектуального специалиста. Этот специалист никак не согласен с советскими представлениями о личной собственности граждан в условиях социализма. Он человек деловой и заявляет, что каждый идет в коммунизм, как может. Нет, он не имеет в виду общественно полезную деятельность. Чтобы не было никаких сомнений в том, что он имеет в виду, вдумчивый специалист совершенно серьезно и даже с какой-то небрежной горделивостью сообщает, что сам он уже накопил изрядную сумму, хранящуюся не в кубышке, а на сберкнижке, что с этой суммы ему капает весьма привлекательный процент. Он пишет это раздраженным почерком человека, которого оторвали от обеда по пустяку. Он твердо убежден в диалектичности своего мировоззрения. Он исправно платит разные взносы и на этом основании берет за горло, если ему чего-нибудь недодали. Он ненавидит всякую попытку «ограничить собственность», ибо это подавит его «свободный дух».
Не вымерли еще живые существа, принимающие от общества согласно вполне законным разнарядкам довольно внушительные блага и видящие свой контакт с обществом только в этом. Им не нужно «выкручиваться», добывая кругляк. Им противны всякие махинации.
Но у этих живых существ есть своя, надо сказать, вполне историческая логика. Они хотят узаконить свои воззрения. Они хотят получать барыши со всего, к чему ни притронутся. Они хотят барышей с дачи, с должности. Им хочется притащить в коммунизм испытанный капиталистический способ распределения, закрепив его лично за собою на века. У них есть довольно полновесный древний лозунг, который хорошо усвоил мой узкий специалист «За что боролись?» Он-де боролся, а ты-де не боролся…
Эта звонкая демагогия вытесняет у них все мысли, и в первую очередь ту, что по нашей Конституции земля все-таки принадлежит народу, а не дачникам-удачникам. И что за службу обществу дают просто зарплату, а не наследственный майорат…
Надеюсь, теперь гражданин Вольнов не морщится. Ведь перед ним не какая-нибудь темная золотоносная старуха, а вполне свободный интеллект!
Ну, а какая разница в их мировоззрении, гражданин Вольнов? Разве мировоззрение меняется от того, где его держат — в сундуке или на службе?
Это очень удобное для личного пользования мировоззрение. Его можно держать за пазухой и в то же время клясться со всех амвонов в преданности персонально Карлу Марксу.
Брать от общества можно не только натурой. Брать можно и льготами. Когда эти льготы эксплуатируются в целях наживы; когда руководимая каким-нибудь воробьем строительная организация строит ему за казенный счет гнездо; когда почетная грамота отставника превращается в патент на право торговли; когда свидетельство пенсионера используется как орудие добычи, — тогда льгота становится рентой и личная собственность превращается в частную.
Общество строит коммунизм, а отдельные живые существа желают доить это общество под открытым небом. И доить, главным образом, явно и «законно». И этим существам уже понадобился философ, роль которого, вероятно, «по собственному влечению», взял на себя начитанный гражданин Вольнов.
Его философия — это философия живых существ, вполне сознательно путающих понятия «личной» и «частной» собственности и желающих усваивать материальные блага согласно «эгоистическим эмоциям», поплевывая на общество, которое эти блага создает.
За его сердитым домашним дарвинизмом сияет, как чистая сахарница, благообразное, бритое мурло мещанина, который мечтает поскорее узаконить в условиях коммунизма свои хватательные рефлексы…
1960