До вершины котлована они шли пешком, хотя Эрика легко могла перенести их с помощью спирита. Атрес шел, не комментируя это решение. Дорога помогала собраться с мыслями.

Вероятно, не только ему, потому что на выходе из котлована, когда невесомое поле аномалии выпустило их, Эрика сказала:

– Дальше будет как в истории с плохим концом. Все хуже и хуже.

– Сложнее и сложнее, – поправил Атрес.

– Не верю, что вы так быстро стали оптимистом. – Она подняла руку, на ладони маленьким смерчем свился темный дым и рассыпался в прах. – Сейчас все по-другому, верите?

– Да.

Для Эрики все действительно изменилось.

– Ах да, я и забыла. Вам все равно, – она повернулась к нему всем телом, подмигнула преувеличенно фамильярно, – вы выше таких мелочей.

– Мне не все равно. Я просто не паникую.

– Разумеется, – передразнила, – вы не паникуете, даже если есть повод.

– Повод есть всегда.

– Конечно, повод всегда есть, – беззаботно отозвалась Эрика. – Вопрос только в том, какой из них будет на вершине списка.

Атрес понимал, что, пусть Эрика и стала в разы сильнее, их положение не улучшилось. Ее спирит звучал громко, наравне с мощными аномалиями, и под Грандвейв мог служить маяком – не только для Кейн, но и для гибридов.

Помимо прочего, теперь Эрика была мастрессой. Вероятнее всего, она стала отчетливее слышать схему Земли, а значит, та действовала на нее сильнее.

– Сколько у вас времени? – спросил Атрес.

– Прежде чем я окончательно сойду с ума? – Эрика рассмеялась. – Если есть какое-то окончательно. – Смех оборвался, словно его выключили. – У меня ровно столько времени, сколько потребуется. Вы сами мне его дадите. Вы ведь здесь именно для того, чтобы удерживать меня от безумия.

– Боль вас отрезвляет?

Эрика хлопнула в ладоши, и с кончиков пальцев сорвались серебристые искры.

– О да. Вам это нравится?

– Нет. Но я сделаю то, что необходимо.

Первый гибрид вынырнул из пелены Грандвейв – крупный, похожий на узловатую темную ленту.

– Я тоже, – сказала Эрика. – Не сомневайтесь, я тоже сделаю все, что необходимо. Может, даже больше. Я даже могу спасти вам жизнь, как мастресса Анна.

В воздухе перед ней возникла схема, сложилась, будто сама собой, Эрика встала на нее, как на летающую платформу, подала Атресу руку.

Схема была материальна, состояла из Нулевого архетипа и немногим уступала аварийной шлюпке. Миражи потекли поверх нее, создавая иллюзию небесного корабля.

Атрес поднялся на нее сам.

– Уберите видимость, чем лучше обзор, тем безопаснее.

Эрика рассмеялась.

– Безопаснее уже не будет. – Тем не менее все же превратила корабль в широкую круглую платформу.

Гибрид вдалеке изменил направление полета, приближался витками, словно примериваясь. Эрика с улыбкой наблюдала за ним.

– Знаете, возможно, нам не придется искать папочку. Может быть, он найдет нас сам. Правда, это было бы удобно?

– Это возможно.

Эрика подняла руку, и поток спирита, прошив воздух, как исполинская игла пробил гибрид насквозь. Тот издал крик, застыл изогнутой многоножкой, а потом из иглы-спирита в разные стороны брызнули осколки.

Оружейная схема «Сильверны», полностью заряженная, не смогла бы с одного выстрела справиться с гибридом такого размера. Для Эрики это было легко.

Она рассмеялась.

– Знаете, я могу привыкнуть.

– Это убивает, – напомнил он.

– Перерасход спирита?

– Самоуверенность.

В то, что Эрика может перерасходовать спирит, он не верил. Среди множества вещей, которые могли ее убить, истощение теперь находилось в самом низу списка.

* * *

Эрика рассчитывала найти Вольфгана Хаузера неподалеку от узла Земли, насколько знал Атрес, не случайно. Считалось, что гибриды редко отлетали от мест своего появления, у них были собственные охотничьи территории, которые могли занимать от пары улиц до нескольких кварталов: чем крупнее гибрид, тем большая территория ему требовалась. В редких случаях, если она разрасталась до размеров поселения, ее отмечали на небесных картах. Гибридам-гигантам, державшим такие территории, давали имена: Черный Джонни, Мэри Распутница, Баньши из Красного Квартала.

Капитаны предостерегали друг друга от встречи с ними – ни одно бортовое орудие не справилось бы со спирит-монстром таких размеров. Избегать их было несложно – их засекали радары, которые могли пропустить фантомов или гибриды поменьше, да и сами гиганты двигались медленно.

Тем не менее они могли почувствовать трансформацию Эрики и заинтересоваться ею. Не сразу, но если бы поиски Вольфгана Хаузера затянулись на несколько дней. Обычные же гибриды прилетали довольно часто, Эрика избавлялась от них легко, играючи, но все же время понемногу выматывало ее.

После трансформации они с Атресом направились к узлу Земли кратчайшим маршрутом, избегая только аномалии, но даже на спирит-платформе путь мог занять несколько дней.

Время от времени звучание Земли становилось слишком сильным, и Эрика замирала на месте, забыв обо всем, вслушиваясь, и тогда Атрес приводил ее в чувство. Иногда она старалась бороться с этим сама: принималась выкручивать себе пальцы, впивалась зубами в ребро ладони. На некоторое время помогало, потом все начиналось заново.

Воды и пищи в Городе не было, и не имело смысла тратить время на их поиски. Эрика пыталась создать схему, чтобы из воздуха получить воду, но ее выходило слишком мало, пара глотков. Атрес отдавал их ей – и потому, что сам легче переносил жажду, и потому, что Эрике вода была нужнее.

Они так и не уловили ни следа Кейн. Атрес понимал, что, скорее всего, Анна мертва. Вместе с Дейном и всеми, кто остался на «Сильверне».

Атрес стал летать на небесных кораблях в семнадцать, больше десяти лет назад. Он летал и над Грандвейв, и в Городах. Этого времени хватило, чтобы привыкнуть к смерти. Люди умирали – из-за случайностей, из-за поломок техники, из-за собственной глупости, из-за ошибок капитана. Он научился принимать это и жить дальше.

Это не мешало ему спать по ночам. Не заставляло его напиваться до потери сознания, как других, ни разу не вызвало у него соблазна пустить себе оружейный заряд в голову.

Совсем не жалеть он так и не научился.

Дейн знал, на что шел. Понимал степень риска и принимал, что может не вернуться.

Дейн был не просто его племянником, он был бортовым офицером, и как капитан Атрес не имел права его жалеть. И все же Дейн был очень молод. Его мать ждала их возвращения, уверенная, что ее сын в безопасности. Надеялась, что Атрес вернет его домой живым.

У Анны Кейн тоже осталась семья. Не влиятельный и известный род Кейнов, от которого она отказалась когда-то, чтобы стать мастрессой, а люди на «Трели», которые тоже ждали и надеялись.

Атрес ничего не мог бы дать этим людям, ничем не компенсировал бы потерю. Он мог только идти вперед к цели, ради которой они все оказались в Городе, и делал именно это: жил и действовал дальше.

На «Сильверну» они с Эрикой наткнулись случайно примерно через двое суток после того, что случилось в котловане. Корабль отнесло довольно далеко, бортовая обшивка кое-где была полностью сорвана с остова, обнажая внутренние отсеки, но машинное отделение практически не пострадало. «Сильверна» все еще могла лететь вперед.

Ларри Эванс, механик, который служил еще отцу Атреса, не выжил. Атрес нашел его тело в коридоре возле спасательных шлюпок – перекореженное и почти неузнаваемое.

Припасы остались невредимы, как и бортовые орудия. Стекла в рубке управления во время выброса разбились и неприятно скрежетали под подошвами. Из приборов уцелели немногие, но Атрес мог обойтись и без них – обходился же, когда попадал в аномалии раньше. Центральная схема корабля тоже выдержала, а те линии, которые пострадали, Эрика смогла восстановить.

В таком состоянии «Сильверна» не могла лететь быстро и привлекала внимание гибридов, но бортовые орудия и защитный купол позволяли Эрике экономить силы.

Несколько раз там, где пелена Грандвейв висела слишком близко к шпилям Города и не позволяла пройти, Атресу приходилось уводить корабль в сторону от основного маршрута, тем не менее они постепенно приближались к узлу Земли. Атрес чувствовал его всем телом, наверняка чувствовала и Эрика.

Она почти все время проводила в рубке управления, сидела в кресле помощника рядом с Атресом, улыбалась и смотрела сквозь выбитые стекла вперед, на проплывающие мимо шпили Города. Появлялись и новые гибриды – к счастью, некрупные, с которым могла справиться оружейная схема.

Когда на горизонте показались спирит-иглы, Эрика так же была в рубке, сидела, прикрыв глаза, и раз за разом напевала колыбельную, пытаясь сосредоточиться на мелодии и отвлечься от звучания Земли.

Атрес перевел рычаг управления, замедляя ход «Сильверны», и откинулся в кресле, разглядывая аномалию.

– Лес Клинков.

– Поэтично. – Эрика улыбнулась, не открывая глаз. – Вы сами придумали?

– Так принято в капитанской среде.

Их часто отмечали на картах – несмотря на то, что спирит-потоки из земли достигали Грандвейв, Лес Клинков звучал слабо, радары фиксировали его с трудом.

– Нам лучше оставить корабль здесь. Потоки могут нарушить работу приборов.

Лес Клинков не был угрозой сам по себе, иглы спирита не могли разрезать «Сильверну». Они были опасны по другой причине – иногда спирит вел себя непредсказуемо, сами собой взрывались или мутировали схемы, менялись архетипы, отказывали корабельные системы.

– Вы ведь понимаете, что узел за ним? Роза скрыта среди шипов. – Эрика повела рукой в воздухе, и у нее на ладони возник цветок, пронзительно-красный, намного ярче любой из роз, что Атрес когда-либо видел.

– Леса часто возникают в местах сильных выбросов.

– Тогда, может быть, он возник еще во времена Первой катастрофы. Только подумайте… – Она замолчала, напряженно вслушиваясь, наверняка ее снова утягивало звучание Земли, и Атрес поспешил вмешаться: крепко сжав плечо Эрики, сильно встряхнул, и та открыла глаза. – На чем я остановилась? Ах да, Первая катастрофа. Только представьте, какой выброс был рядом с узлом. Лес действительно старый.

– С момента Первой катастрофы прошло всего четыре поколения. Это недолго.

Эрика открыла глаза и подмигнула. На секунду под ее светящейся идеальной маской из образов проступило настоящее лицо – шрамы, запавшие глаза, темные круги под ними, обветренные губы.

– Вы не даете мне помечтать.

– Я не даю вам обманывать себя.

– Вы определенно очень плохой человек.

Атрес не видел смысла оспаривать это.

– В последний раз вы видели Хаузера здесь?

– Здесь, – Эрика рассмеялась, но смех вышел каким-то выхолощенным, слишком усталым, чтобы казаться веселым, – или где-то там. Простите, воспоминания немного стерлись. Так бывает, когда очень быстро бежишь. – Она вдруг перестала улыбаться и сказала с уверенностью человека, который верит в то, что говорит: – Я не вернусь отсюда. Что бы ни произошло, я навсегда останусь в Городе.

Атрес промолчал.

– Один раз я уже убежала – от папы, от изнанки и от себя. Я вернулась назад, к самому началу дороги. Знаете, что там? Тупик. Вы бы знали, как я ненавижу жить в тупике. Хотя, наверное, я могла бы – вернуться в Цитадель, снова стать Королевой иллюзий, найти хорошего мужчину, родить ему детей и жить долго, день за днем, и каждый день, каждый вдох и выдох оглядываться назад. Знаете, как это – жить с оглядкой? Не-вы-но-си-мо.

Атрес посмотрел на Лес Клинков, подумал о Хаузере, который ждал их где-то впереди.

– Реннар предлагал Анне Кейн остаться здесь. Стать частью схемы Земли.

Эрика не удивилась. Вероятно, давно знала, что такое возможно.

– Он обратился не к тому человеку. Мастрессе Анне это не нужно, она здесь чужая. Она может изучать архетипы, учить с ними обращаться, но не жить ими. Для этого нужно быть другой. Мне всегда нравилось то, что было у нее: сила Нулевого архетипа, лицо без шрамов, здравый смысл. С последним так и не сложилось, но я бы не отказалась занять ее место в схеме. Я действительно этого хочу. Верите?

– Да, – ответил Атрес. – Но вы не можете получить желаемое сейчас.

– Конечно. У меня осталось одно незаконченное дело. Идемте, корабль не пройдет в Лесу. Оставим «Сильверну» здесь, пусть ждет вашего триумфального возвращения.

* * *

Атрес подвел корабль почти к самой кромке Леса Клинков, к первому из тонких спирит-потоков, бьющих из земли. Издали Лес казался почти сплошным, но на самом деле спирит-иглы находились на расстоянии средних размеров улицы друг от друга. Кое-где между ними попадались остатки зданий, разбитые каменные блоки. Впереди стоял покосившийся практически целый почтовый ящик. Краска на нем облупилась, но надпись «Айвори Лейн, 54а» еще можно было прочесть.

Атрес закрепил «Сильверну» вспомогательным якорем – основной пострадал во время выброса и оказался непригоден – и вместе с Эрикой спустился вниз.

В Лесу оказалось тихо. Его спирит звучал приглушенно, очень мягко для такой крупной аномалии и, казалось, подавлял схему Земли – ту было почти не слышно.

Эрика остановилась возле ближайшего спирит-потока, вдохнула полной грудью, словно в саду с настоящими деревьями, и запрокинула голову – вверху в просветах колыхалась пелена Грандвейв.

– Какое хорошее место! Я и забыла, как здесь здорово.

– Здесь опасно. Не используйте спирит без необходимости.

Несмотря на мягкость звучания, Лес был сильной аномалией и мог воздействовать на спирит в схемах, искажая рисунок и делая его нестабильным.

Атрес миновал покосившийся почтовый ящика и направился вперед, к оставшемуся подобию улиц.

– Неужели пойдем пешком? Мы потратили столько времени, добираясь сюда, а теперь потратим еще больше на прогулку? Можете не отвечать, кажется, я и сама знаю.

Воздух был сухим, холодным, вероятно, Лес поглощал тепло вокруг, идти было тяжело, иногда приходилось перелезать через обломки стен, обходить крупные разломы в земле. Тем не менее узел постепенно приближался, хотя Атрес слышал его плохо и несколько раз сбивался с пути.

Вероятно, Эрика знала точные координаты, но без корабельного навигатора они были бесполезны.

Ни фантомов, ни гибридов вокруг не было, или же аномалия путала восприятие. Или не только искажала работу схем, но и влияла на фантомов, превращала их в нечто иное.

– Здесь тихо, как в настоящем лесу, – сказала вдруг Эрика.

– В настоящем лесу не тихо, – поправил Атрес.

Вероятно, Эрика ни разу не видела настоящего леса. После Первой катастрофы в городах вроде Цитадели и на воздушных платформах остались только искусственно выведенные сады. Леса сохранились в основном вдали от обитаемых районов.

– Правда? Там тоже водятся монстры?

– Не сталкивался.

Атрес подал Эрике руку, помогая перебраться через груду обломков. Всего в паре метров от них из земли бил поток спирита – один из «клинков».

– Тогда там скучно. Намного интереснее здесь, где есть на кого поохотиться.

– Я равнодушен к охоте.

– О, не стоит скромничать, – подмигнула Эрика, – вы равнодушны не только к ней.

Чем дальше они шли, тем сильнее становилось ощущение, что за ними кто-то наблюдает. Иногда Атресу казалось, что среди «клинков» мелькали силуэты, на пределе слышимости шептали голоса, но, сколько бы ни вглядывался, ни гибриды, ни фантомы не появлялись.

Между спирит-потоками ощутимо тянуло ветром. Серая каменная пыль, засыпавшая руины, свивалась кольцами, стелилась по земле.

– Слышите? – вдруг спросила Эрика. – Кто-то зовет меня по имени.

– Нет.

– Думаете, я окончательно сошла с ума?

– Просто не слышу. Сюда. – Атрес показал на боковой проход между двумя «клинками».

Впереди было почти нетронутое здание с колоннами. Оно напоминало одновременно церковь и здание суда, какими их строили до Первой катастрофы. Спирит-потоки вокруг искажались, змеями обвивали колоны, текли из окон. Скорее всего, здание было центром аномалии.

Спирит вокруг не звучал вовсе.

– Вы никогда не задумывались, почему мы так плохо слышим Лес? – Эрика смотрела на здание, с любопытством склонив голову. Спирит подсвечивал ее кожу изнутри, делал схожей с фантомом. Она ответила на свой вопрос сама: – Может, дело не в том, что Лес тихий, а в том, что он слишком громкий. Пределы восприятия, помните? Если звук слишком громкий, мы его не слышим.

– Если звук слишком громкий, мы умираем.

– Тогда давайте радоваться, что со спиритом это не так. Или, может, мы уже мертвы, но не знаем об этом? Было бы забавно. – Эрика рассмеялась, представив это.

Вероятно, сумасшествие немного заразно, потому что Атресу тоже хотелось улыбнуться. И правда, было бы забавно умереть и после смерти искать способы выжить.

Двери здания с колоннами – двойные, массивные – были открыты. Ступени остались почти целыми, только кое-где потрескался мрамор, которым они были отделаны.

– Помните, я сказала, что плохо помню, как убегала от папочки? – Эрика снова подмигнула Атресу. Ожоги на лице, сквозь которое проглядывал спирит, казались тенью. – Я соврала. Это здание я помню. Лес только окружает узел, там внутри открытое пространство. Когда мы с отцом прилетели, спустились сразу к узлу, сверху.

– Невозможно спуститься к узлу напрямую. Грандвейв над ним непроходим.

Узлы Земли излучали вверх поток спирита, который уплотнял пелену схем почти до плотности камня. С тем же успехом Эрика могла пытаться пройти сквозь горную породу.

– Он непроходим для кораблей. Летающая шлюпка с сильной недомастрессой может спуститься на самой границе с восходящим потоком.

– Вы рискнули спуститься на шлюпке в Грандвейв?

– Это было смело, верно?

– Глупо, как и многие ваши поступки. Как вы определили точное нахождение восходящего потока? Вам помог Хаузер?

– Папочка к тому моменту состоял из спирита почти наполовину, – беззаботно ответила Эрика. – Я не знала, выживет он после расщепления или нет. Мне просто хотелось верить, что хоть что-то пойдет правильно. Увы. Он превратился в гибрид, и мне пришлось от него бежать. Папочка гнался за мной досюда.

Атрес осмотрел здание с колоннами, но никаких следов не увидел.

– Что произошло потом?

– Не знаю, но мне удалось уйти. Что скажете? – Эрика направилась ко входу. – Давайте разгадаем еще один секрет.

– Это не секрет, если вы знаете ответ заранее.

Атрес поднялся по ступеням следом, зашел в темный, заваленный обломками стен холл. Спирит внутри причудливо извивался, напоминая сплетение ветвей, некоторые «побеги» текли по стенам, вгрызались в них, оставляя борозды и роняя на пол куски камня. Проход впереди был свободен, словно кто-то намеренно оставил его – длинную ровную полосу до светящегося спирит-кокона в дальнем конце зала.

– Э… ри… ка.

Теперь Атрес тоже слышал голос – на самой границе восприятия.

Вольфган Хаузер висел в переплетении спирит потоков – в центре аномалии они действительно напоминали ветви деревьев, извилистые и тонкие.

Эрика молчала.

Атрес смотрел на Хаузера и вспоминал тот день, когда окончательно убедился, что стал схематиком. Это было весной, он был в кабинете отца, стоял возле большого круглого окна и смотрел на Цитадель. Шел дождь, улицы накрывала серая пелена, и Атрес уже знал, что прочтет, когда вскроет белый конверт, принесенный курьером.

Отец сидел в кресле – по-военному строгий, деловитый. Атрес был благодарен ему за это спокойствие и за то, что тот не сказал матери. За молчание.

За то, что не торопил и не пытался взять конверт сам.

Атрес смотрел на город. Стоял, заложив руки за спину, и думал о том, что, если остановит время перед тем, как вскрыть письмо, – ненадолго, всего на минуту, – отец никогда не узнает. Всего одна минута слабости. Слишком много.

Он отвернулся от окна, вскрыл конверт, стараясь действовать аккуратно. Листок внутри зацепился краем и немного смялся, когда Атрес его вытаскивал.

Он знал, что прочтет. Искренне считал, что готов к этому. Ничего, о чем бы он не догадывался раньше.

Разница между «догадываться» и «увидеть» оказалась огромной.

Атрес смотрел на короткие строчки на белом листе, казавшиеся пронзительно черными, перечитывал их раз за разом и отчетливо понимал, что не верил до последнего момента.

Отец встал, подошел к нему. Вынул листок из рук, не читая, положил на стол. Подтолкнул к креслу, налил бренди и заставил выпить. Атрес закашлялся, когда бренди огнем обжег горло, и сказал, заставляя себя оставаться спокойным: «Мне жаль».

У отца он был единственным сыном. Наследником.

Отец положил ему руку на плечо, крепко сжал и ответил: «Мы справимся».

Эрика тоже знала, что ее отец мертв, считала себя готовой к встрече. Вероятно, знала, что скажет, – какую-нибудь глупость вроде «Я скучала по тебе, папочка».

За последние пару дней Атрес привык к тому, что она говорила, с какой интонацией и в каких ситуациях. Теперь она молчала. Смотрела на Хаузера, застыв, и, должно быть, внутренне пыталась собрать себя по кусочкам, как это делал Атрес весной.

Он положил ей руку на плечо, сжал.

Эрика вздрогнула, сделала глубокий вдох и только тогда повернула к нему голову, улыбнулась.

– Хорошо, что он здесь, да? Я скучала. Давайте подойдем поближе.

Хаузер в переплетении ветвей казался спящим, он не шевелился, не открывал глаз и никак не реагировал. Голос, звавший Эрику, молчал.

Она подошла, укутываясь текучими, как дым, образами. Спирит под ее кожей разгорался ярче, и его было слышно сквозь тишину Леса.

– Всего один последний удар, да? Знаете, я представляла это иначе. Мне всегда казалось, что папа посмотрит на меня еще раз.

– Ваш отец мертв. Это просто останки.

– А вы не оставляете мне права обмануться. Жестоко. – Она подошла вплотную к кокону, спирит-потоки дрогнули и расступились.

Хаузер открыл глаза. Они были белыми, абсолютно пустыми, в них светился Нулевой архетип и не осталось никакого осмысленного выражения. Лес поглотил Хаузера целиком.

– Эрика. Дочка, – на сей раз совершенно отчетливо произнес голос, и один из спирит-потоков потянулся к ее лицу.

Она прижала его к щеке, словно тот был живым, и под ее пальцами поток истончился и исчез, будто его разрушало само прикосновение к ее коже.

– Не спешите, – посоветовал Атрес. – Вы не знаете, как аномалия отреагирует на вмешательство.

Эрика протянула руки, взяла лицо Хаузера в ладони.

– Я буду осторожна, верите?

– Нет. – Атрес не верил, разве что на сей раз был готов к любой глупости.

Она сделала вид, что не услышала, и снова обратилась к Хаузеру:

– А в прошлый раз, когда мы виделись, ты пытался меня съесть, папа. Помнишь, что ты сказал? «Я очень голоден, Эрика». Твои последние слова.

– «Эрика», – снова прошелестело вокруг, звук немного напоминал шорох листьев.

– Хорошо, что ты меня узнал. Иначе было бы намного больнее, да?

Ее ладони разгорались все ярче, словно спирит тек напрямую, из самой Эрики, а не через архетипы, к которым она обращалась. Он выжигал, осторожно расщеплял то, что осталось от Хаузера, заменял собой.

Фантом корчился, бессильно раскрывал и закрывал рот и медленно исчезал часть за частью. Голос больше не звучал.

Когда Эрика закончила, Атрес увидел, чем именно она заменила фигуру отца в коконе, и почти не удивился. В переплетении потоков висела полупрозрачная фигура самой Эрики. Шрамы на ее лице казались тенью.

– Вот и все, – сказала настоящая Эрика, и образ повторил движение ее губ. – Все.

Она не плакала, просто стояла перед светящимся спирит-коконом и казалась старой. Вокруг молчал Лес Клинков.

– Нам нужно идти, – напомнил Атрес.

– Да, – отозвалась она после паузы. – Нужно. – И первой пошла к выходу.

Фигура в переплетении потоков смотрела ей в спину белыми светящимися провалами глаз.

Впоследствии Атрес так и не смог вспомнить, что заставило его задержаться. Возможно, тот запоздалый импульс интуиции, который не пришел к нему в котловане. Фигура шевельнулась в своем коконе, подалась вперед, протягивая руки, и потоки спирита развернулись в сторону Эрики.

– Дочка… – прошелестело вокруг. – Не уходи. Я так… голоден. Дочка… Эрика.

Она вздрогнула, остановилась и рассмеялась.

Образы взметнулись вокруг нее дымом, роем черных бабочек.

Атрес уже знал – когда она обернется, на ее лице не будет шрамов. Как бы ни отреагировала настоящая Эрика, она не хотела, чтобы это кто-то видел.

Спирит-потоки устремились к ней, минуя Атреса, словно он для них не существовал. На секунду ему показалось, что она вовсе не собирается защищаться. Этой секунды ему хватило, чтобы потянуться к собственному архетипу, ощутить спирит времени в своем теле и заставить мир замедлиться.

Это было нелегко, медиатор Атреса был предназначен, чтобы останавливать предметы и людей, на спирит он действовал намного хуже, но все же действовал.

Эрика обернулась, некрасиво и криво усмехнулась и сказала:

– Я не самоубийца.

Она подняла руки, и ослепительно белый спирит хлестнул из них плетьми, впился в кокон, как тонкое светящееся сверло. То, что осталось от Хаузера, Эрика старалась расщепить осторожно. Со своей копией она не церемонилась.

– Холодно… Эрика. Помоги… Помоги мне.

Лес вокруг оживал, Атрес не мог это слышать, но чувствовал – словно давление воздушной подушки.

«Клинки» снаружи устремились к центру аномалии, пробили крышу и стены. Спирит Атреса заморозил обломки в воздухе – брызнувшую во все стороны каменную крошку, осколки кладки. Все, чего касался архетип времени, замедлялось, застывало в единственном своем состоянии.

Кроме Эрики и ее спирита.

– По… моги мне… дочка.

Должно быть, за время, что фантом Хаузера был в сердце Леса, остатки воспоминаний просочились в аномалию. Лес имитировал фантом так же, как фантом имитировал Хаузера.

Эрика хотела выжечь его целиком, кокон в центре аномалии и каждый клинок спирита, что теперь тянулся к ней в единственном унаследованном от Хаузера желании поглощать.

Архетип тек сквозь Эрику бесконечным гремящим потоком, расщепляя Лес, стирая его клинок за клинком, и в какой-то момент Атрес осознал, что перестал его слышать. «Предел восприятия», – вспомнил он. Наверное, Эрика тоже его перешла.

Тишина вокруг накрывала ватой, давила на уши. Сквозь нее Атрес едва слышал собственный медиатор.

Эрика стояла неподвижно в сиянии Леса и собственного архетипа.

Атрес старался дать ей время – выцеживал его из медиатора и из собственного тела, чувствуя, как спирит прорастает в него все глубже. Не больно, как ампутация под наркозом.

А потом все закончилось.

* * *

Когда Эрике было пять, она придумала ему имя: Арлекин. Папа всегда носил его с собой – медальон с картинкой шута на крышке.

Ме-ди-а-тор. Ей это слово не нравилось, и она придумала свое. Арлекин помогал папе создавать чудеса – красивые цветные искры, светящиеся шары и бабочек. Когда ей было пять, Эрике очень нравились бабочки, нравилось за ними смотреть. Она приходила на арену после представления, и те появлялись будто сами по себе и кружили под куполом цирка.

Она знала, что их создал Арлекин.

Когда тебе пять, ты готов поверить во что угодно. В то, что в медальоне с фигуркой шута на крышке живет добрый дух, который способен творить чудеса. Что счастье – простое и нелепое, как бабочки-миражи под куполом цирка, – будет вечным.

Правда, папа?

Миражи не живут долго. Они однодневки. В конечном итоге реальность всегда брала свое. Вырывала с мясом. Ампутировала под анестезией.

Папа превращался в схематика несколько лет. Все это время Эрика была рядом. Она хорошо рассмотрела процесс.

Он начался не в тот момент, когда мастресса Анна – глупая, слишком прямолинейная и правильная мастресса Анна – сообщила Вольфгану Хаузеру диагноз. Он начался давным-давно, когда папа стоял за кулисами, смотрел на дочь на арене цирка, создавал для нее бабочек и хотел быть тем самым Арлекином, способным на чудеса.

Он начался давным-давно на старой цирковой арене, а закончился не в Лесу Клинков. Он закончился, когда наивная дурочка Эрика привела своего отца к узлу Земли.

Там было слишком ярко для миражей. Узел выжег все лишнее, и то, что осталось потом, – только убрать за собой. На то, чтобы сделать это, ушло три года.

Прости, пап. Нужно было прийти раньше.

Лес был огромен, и он запомнил последнее желание Вольфгана Хаузера – не умирать одному.

«Помоги мне, Эрика».

«Я голоден».

«Холодно».

Чего ты хочешь, пап?

Но все гибриды хотели одного и того же. Быть с кем-то связанными, прорасти дальше в кого-то еще и больше никогда не оставаться одному. Смешно, но в этом они были человечнее, чем настоящие живые люди.

Эрика не чувствовала себя одинокой. В ее теле, под кожей, на изнанке жил архетип – огромный, как океан, бездонный и темный. Настоящий. Он выступал сквозь поры и смывал все лишнее – сожаления, ошибки. Человечность.

Вот все и закончилось, да, пап?

Задолго до того, как Лес и все, что осталось от Вольфгана Хаузера, исчезло, смытое океанской волной, Эрика уже знала, что не вернется.

Ни на цирковую арену, ни наверх в Цитадель.

* * *

Когда Лес умер, Атрес почувствовал это всем телом – хлопок, как резонанс, ввинтился в уши, отдался внутри. В какой-то момент показалось, что он потерял сознание: в глазах потемнело, и он полностью перестал чувствовать что бы то ни было. А потом сквозь абсолютную тишину едва слышно, но потом все отчетливее потекла песнь Земли.

В глазах прояснилось, и Атрес увидел, что зал опустел: только немногие спирит-потоки – тонкие мертвые побеги, осколки аномалии – все еще вились узором по тому, что осталось от стен. Некоторые обломки так и зависли в воздухе, архетип времени все еще держал их.

Эрика стояла, запрокинув голову вверх, закрыв глаза. Волосы у нее были абсолютно седые, и она казалась старше, намного старше своих лет.

– Нам нужно уходить, – сказал Атрес.

Смех Эрики шелестом прошелся по углам, он был тихим, выхолощенным и ненастоящим. Он был такой же иллюзией, как те, которыми она укрывала себя раньше.

– Не волнуйтесь, я никогда не исчезаю с представления, не доработав до конца.

Он положил ей руку на плечо, потянул в сторону выхода. Плечо было ледяным.

Эрика шла сама – даже после такого выброса спирита ее истощение оказалось не сильным, архетип под кожей звучал еще довольно отчетливо.

Снаружи спирита почти не осталось, «клинки» исчезли, и только несколько осколков облачками висели вокруг.

– А вы рисковали, используя свой медиатор, – сказала Эрика. – Разве вам не говорили, что чем чаще используешь, тем глубже он прорастает?

– Я знаю.

– Но вы все равно решились, спасая меня.

– Я спасал не только вашу жизнь.

Хотя Атрес, безусловно, мог бы уйти один – практически в любой ситуации.

Эрика повернулась к нему, взгляд у нее был пустой, нечитаемый.

– Но вы ее спасли. – Потом она растянула губы в улыбке и добавила: – Пойдемте. Давайте попробуем спасти вашу.

Атрес прислушался к звучанию спирита вокруг. Он не слышал ничего постороннего – только Эрику, Грандвейв и схему Земли, и это само по себе было странно: исчезновение Леса наверняка должно было привлечь гибридов. Он не стал об этом говорить – не видел смысла озвучивать то, что Эрика понимала и сама.

Сказал только:

– Давайте попробуем.

* * *

Впоследствии, оглядываясь назад, Кейн думала о том, что им с Джеком повезло. Среди разгромленных шлюпок осталось несколько фрагментов схем: небольших, но сравнительно стабильных. Собрать из них управляющую систему для шлюпки было проще, чем создавать с нуля.

От использования архетипа кружилась голова, не раз Кейн казалось, что она вот-вот потеряет контроль над спиритом, что весь рисунок развалится.

Джек был рядом, и его присутствие успокаивало.

Кейн работала намного медленнее, чем обычно, и результат получился хуже, чем у самой отстающей студентки, но в конце концов шлюпка все-таки взлетела. Путь для нее сквозь окружавшее корабль облако спирита прокладывал Джек, и его рука совсем потускнела. Должно быть, такой расход спирита сокращал срок его жизни, и эта мысль неприятно царапала изнутри.

Кейн ожидала, что после создания схемы окажется полностью вымотанной, но, пока Джек расчищал выход наружу, неожиданно почувствовала себя лучше. Новый архетип, который пришел на смену Миражу, казался естественнее, истощение после него переживалось легче, и прийти в себя после повторного использования было проще.

Точка смещения полностью трансформировалась и мелькала в пределах досягаемости. Казалось, новый архетип сам хотел проявлять себя, и Кейн была для него дверью. Теперь она всегда, пусть и на пределе слышимости, разбирала звучание спирита.

Отремонтированная Джеком шлюпка казалась такой же неказистой, как и собранная для нее схема. С погнутыми бортами и без одного винта, залатанная листами металла, в воздухе она, как ни странно, держалась довольно ровно.

Джек сидел ближе к носовой части, глядел вперед, пока шлюпка медленно отплывала от корабля. Кейн смотрела на его профиль и заставляла себя думать о Линнел, об Атресе. О том, с чего вообще началось это путешествие.

Звучание спирита, когда они оказались снаружи, дезориентировало ее на несколько секунд, несмотря на то, что Кейн его едва разбирала. Что-то поменялось, но пришлось приблизить к себе точку смещения, чтобы понять, что именно: над Городом ясно и отчетливо, так же, как шумел Грандвейв над головой, звучал спирит Эрики.

Она бросила быстрый взгляд на Джека, пытаясь понять, различил ли он тоже.

– Поздравляю, твоя подружка жива, – сказал он, заметив ее взгляд. – Пока, потому что сейчас на нее слетятся гибриды.

– Вы же понимаете, что с ее уровнем силы ей уже ничего не грозит.

– Я бы не поручился за ее жизнь. Она движется к узлу, а там все по-другому. И прежде, чем ты спросишь: нет, мы не станем ее догонять.

– Мы тоже летим к узлу. Нам выгоднее оказаться под ее защитой.

– До твоей Эрики нужно еще добраться, а между нами целая вереница гибридов. Так что я бы взял западнее, обошел бы Лес с другой стороны.

Кейн ни разу не слышала о Лесе, но могла предположить, что речь не о скоплении деревьев.

– Это аномалия?

– Потоки из земли. Километров пять в диаметре. Окружают узел.

Кейн представила аномалию такого масштаба.

– Она должна довольно сильно излучать. Почему я ее не чувствую?

– Там почти ничего не слышно, даже схему Земли. Какой-то фокус восприятия или что-то вроде. – Джек равнодушно пожал плечами.

Кейн ни разу не сталкивалась с аномалиями, которые звучали за пределами человеческого восприятия, но теоретически это возможно. Лес, разумеется, не мог быть громче схемы Земли или Грандвейв, но он был меньше, излучал спирит на меньшей площади, а значит, его звучание не рассеивалось, как звучание Земли или Грандвейв.

– Нам лучше добраться до Эрики как можно скорее. – Оставалось только надеяться, что вместе с Эрикой они найдут Атреса и Дейна.

– Ты не слышала, что я сказал? За ней тянутся гибриды. Мы до нее не доберемся, сожрут раньше.

– Нет, если мы пройдем сквозь нижние слои Грандвейв.

Хотя это было опасно. Возможно, опаснее, чем ей казалось.

Джек недоверчиво фыркнул, как будто ее предложение казалось ему глупостью, не заслуживающей внимания.

– В Грандвейв нас может сбить любым случайным осколком схемы. Мы прилично отошли от торгового маршрута, плотность осколков над нами поменьше, но мы не на корабле-разведчике, один хороший удар – и плюхнемся вниз. По мне, чем ближе держаться к земле, тем безопаснее. Благодаря твоей подружке гибридов должно стать поменьше.

Джек был прав, но Кейн все равно хотелось поскорее оказаться рядом с Эрикой.

– Путь так близко от схемы Земли сведет меня с ума, – сказала она, отчетливо понимая, что лжет.

Чувство вины было странным. Ей доводилось лгать и раньше. Может, дело было в том, что именно благодаря Джеку – и счастливой случайности – она теперь могла выдерживать влияние Земли.

А может, в том, что он перестал быть чужаком. Стал кем-то важным, еще одной слабостью. Вроде Линнел. И Кейн тоже стала для него слабостью. Джек мог бы сказать, что ему все равно. Что ему нет дела до посторонней женщины и ее рассудка.

Но Джек молчал. Смотрел ей в глаза пытливо и настороженно, пытаясь определить, правду она сказала или нет, и молчал.

Ей хотелось ему признаться. Наверное, если бы не Линнел, если бы не «Трель» и не Атрес, если бы не вина перед Эрикой, Кейн так и сделала бы.

– Вы не можете так со мной поступить, Джек, – сказала она, понимая, что давит на больное место, вопреки всему чувствуя фантомный отзвук боли в ответ. – Не можете сами меня уничтожить. Только не вы. Пожалуйста.

В тот момент она вспомнила Стерлинга и то, что сказала ему: «Я немногим лучше вас. Будь иначе, вы не боялись бы меня».

И наверное, это была единственная причина, почему ей доверился Атрес: он почувствовал в Кейн собственную породу. Кого-то, кто сделает все необходимое.

– Вот дерьмо! – с чувством воскликнул Джек, и она почти физически почувствовала момент, когда он сдался. – Ладно, полетим поверху.

– Спасибо, – совершенно искренне ответила Кейн. Она благодарила его не за то, что согласился, а за то, что он был собой. Именно тем, кто за такой короткий срок стал ей очень дорог. – Вы об этом не пожалеете.

– Да я уж раз десять пожалел, что не дал тебе шмякнуться на землю. И не сомневайся, если мы умрем, я найду тебя после смерти и буду мстить. Жестоко.

* * *

Чем выше они поднимались к Грандвейв, тем беспокойнее становился спирит. С Земли он казался почти стабильным, но наверху было видно, как осколки схем кружили вокруг друг друга, сцепляясь краями и расходясь снова.

Грандвейв реагировал на спирит Эрики. Об этом было странно думать – о том, что один-единственный человек мог обладать такой силой, заполучить ее каким-то образом. Наверное, это было возможно только здесь, в Городе.

Кейн тоже чувствовала себя сильнее благодаря новому архетипу, но одновременно лучше понимала, что этого едва достаточно, чтобы выжить.

Джек смотрел на клубы спирита над головой, управлял шлюпкой – Кейн сделала схему независимой, не нуждавшейся в подпитке мастрессы, – и старался выбирать маршрут, который бы их не убил. Редкие осколки опускались вниз, но их было мало, и пока Джек без труда их избегал.

Чем выше они поднимались, тем больше становилось спирита, и тем сложнее было плыть в нем. Кейн чувствовала вибрацию железного дна под ногами и готовила защитную схему – просто так, на всякий случай, если понадобится.

Шлюпка поднималась медленно, иногда подолгу зависала на одной высоте, чтобы потом рывком подняться выше, и в такие моменты Кейн судорожно цеплялась за борта.

Джек сидел неподвижно, будто совсем не боялся упасть. Сверху вылетел осколок схемы, завис над ним, и Джек убрал его спирит-рукой – откинул в сторону, не рассеивая. Вероятно, берег силы. Кейн все же создала защитную схему, и та двумя выпуклыми полусферами окутала борта. На секунду замутило от слабости, но приступ прошел так же легко, как и появился. Новый архетип пел под кожей Кейн и на изнанке мира, и его песня казалась океаном – можно было довериться волнам, лечь на них и позволить унести себя.

Кейн раньше не понимала мастресс, стремившихся к силе, к тому, чтобы управлять большими объемами спирита, к тому, чтобы их архетипы гремели на всю Цитадель. Она жила простой маленькой жизнью – ученицы в университете, научные работы раз в год, встречи с коллегами и знакомыми. Изредка появлялся кто-то из ее прошлой жизни, кому не было дело до мастрессы, кого интересовала только Анна Кейн, дочь тех самых Кейнов.

Ее устраивала эта размеренная, мелочная жизнь. Кофе и круассаны по утрам, простое платье преподавательницы университета, вечера, которые можно было посвятить книгам.

Силе не было места в такой жизни.

И все же она была притягательна, эта мощь. Мощь настоящего, истинного архетипа. Чего-то забытого и утерянного, спирита, каким он должен был быть с самого начала.

Не Миражом – чистой Идеей. И всем, что ее составляло.

Кейн думала о том, что вернется в Цитадель, в свою маленькую жизнь, оставив истинный архетип спать под Грандвейв, и какая-то ее часть уже горевала по нему.

Джек вдруг повернулся, посмотрел хмуро и настороженно.

– Все в порядке, – сказала Кейн. В конечном итоге она все равно выбирала свою маленькую жизнь. С ее победами, поражениями и ее мелочностью. – Я чувствую себя лучше, чем могла бы.

– Ага. Те мастрессы, что съехали при мне с катушек, тоже чувствовали себя неплохо. С каждым часом все лучше и лучше.

– Я все еще не хочу жертвовать собой ради планов Реннара. Должно быть, это хороший знак.

Они поднимались, защитная схема мягко отталкивала от шлюпки пролетавшие мимо осколки – их все еще было не очень много. Они звучали разрозненно, ломко, и иногда Кейн казалось, что она разбирала какой-то еще звук, который то появлялся и пропадал. Джек тоже его улавливал, напрягался, потом расслаблялся и снова сосредоточивался на полете.

– Вы знаете, что это? – наконец спросила Кейн.

– Догадываюсь, – коротко буркнул он.

Звук появился снова довольно близко – высокое протяжное пение без слов.

Кейн вздрогнула.

– Это гибрид?

Ответить он не успел.

Все изменилось за секунду. Наверху сквозь пелену осколков проплыла тень – странный ломкий силуэт, словно сложенный из разрозненных фрагментов. Джек попытался увести шлюпку в сторону, но тень последовала за ней.

Сквозь просвет в облаках спирита Кейн увидела неровный бок гибрида. Было что-то ужасно неправильное в этом нагромождении форм, а песня, теперь звучавшая отчетливо, ввинчивалась в мозг тягучими нотами, чистыми и жуткими.

Джек пытался выжать из шлюпки максимальную скорость, лавировал в просветах, где гибриду было не пройти, но Кейн уже понимала, что этого недостаточно, и потянулась к архетипу внутри себя. Она наполнила им атакующую схему – одну из тех, которые принесла Эрика незадолго до отлета, – и залп спирита ударил вперед. Гибрид высоко и пронзительно закричал, сквозь клубы Грандвейв Кейн видела, как странное, собранное из фрагментов тело извернулось, выгнулось, словно в агонии.

Джек направил шлюпку вверх.

«Куда вы? – хотела спросить Кейн. – Мы не пройдем так высоко на спасательной шлюпке. Вы убьете нас!» А потом она тоже почувствовала просвет над ними, словно пробитый чем-то коридор наверх, достаточный, чтобы можно было подняться.

Путь к спасению. Удача, которая выпадала один раз на миллион. Что-то прошло сквозь Сонм, что-то, способное оставить после себя такую борозду, уже затянувшуюся внизу, превратившуюся в узкий коридор выше.

В тот момент Кейн почему-то очень остро чувствовала, что все взаимосвязано – сила Эрики, реакция Грандвейв, поднявшийся так высоко гибрид. И даже коридор к спасению. В этом хватало случайности, но отправная точка, позволившая событиям сложиться именно так, а не иначе, – появление Эрики под Грандвейв, – была одна и та же.

Джек уводил шлюпку вверх, к безопасности, оставляя гибрид позади, а Кейн думала, что было бы здорово, если бы все сложилось иначе. Если бы на «Трели» все было в порядке, если бы Джек не был схематиком. Если бы давным-давно Кейн не встретила Линнел.

Шлюпка все выше поднималась сквозь обрывочное шипение спирит-осколков, а Кейн смотрела на напряженную фигуру Джека и понимала, что, скорее всего, так никогда и не сумеет попросить прощения.

Новый архетип пел под кожей, воспоминания об истощении казались далекими и ненастоящими.

Джек обернулся, словно что-то почувствовав, посмотрел на Кейн, и взгляд на мгновение стал растерянным и беспомощным. Кейн встала. Внизу удалялся гибрид, не желавший подниматься так высоко.

Подумать только, просвет над Грандвейв, какая редкая удача. Путь наверх, к Цитадели и безопасности. Только идиот им не воспользовался бы.

Джек не был идиотом, а Кейн… Кейн не могла бросить все так.

Нужно было что-то сказать на прощание.

Может быть – «Простите, что так вышло»? Или: «Не упускайте этот шанс». Или даже: «Я бы хотела прийти к вам хотя бы раз».

И все было глупым, до смешного глупым.

Архетип – могущественный изначальный архетип – плеснул наружу, наполнил силой линии схемы.

Джек что-то говорил – губы двигались, но звуки не желали складываться в слова, а Кейн уже планировала в летающей сфере, вверх и вбок, туда, где она видела возможность спуститься в Город. К Эрике. К Атресу.

Клубы спирита сомкнулись вокруг, мелькнул силуэт гибрида внизу, и шлюпка скрылась из виду.

* * *

Отчасти лететь сквозь Грандвейв без шлюпки было проще – небольшая сфера легко лавировала между осколками. Гибрид парил неподалеку, не теряя ее из виду, но и не приближаясь, – она выбирала участки, где можно было бы скрыться.

Раньше мысль, что она останется одна, вызывала у Кейн страх. Теперь страха не осталось, на него не было времени, новый архетип не оставлял на него сил и ресурсов. Точка смещения, казалось, стала частью тела, пульсировала в груди.

Механическое яблоко вместо сердца. Пружины и шестеренки.

Пение гибрида летело следом, то приближаясь, то отдаляясь, но Кейн больше не сомневалась, что справится.

Маяком вдали звучал спирит Эрики.

Кейн поднялась еще выше в Грандвейв, туда, где осколки располагались плотнее, – они мешали гибриду парить свободно, цеплялись за его бока. Так высоко от Земли отслеживать узел Кейн не могла, и ей оставалось только лететь на звук Эрики, надеясь, что сил хватит. Новый архетип тек свободно и, казалось, напитывал Кейн вместо того, чтобы истощать, – ощущение было странным и потому опасным: она не могла предсказать, сколько еще продержится.

Несколько раз ей приходилось огибать шпили зданий – на тех участках Города, где Грандвейв опускался ниже, и там спирит был еще беспокойнее, на грани выброса. Несколько раз осколки цеплялись за сферу.

Пение гибрида наконец-то стало неразличимым, и Кейн поняла, что оторвалась. Осталось добраться до Эрики и, как она надеялась, до Атреса с Дейном.

Избегать осколков схем становилось сложнее, несколько раз пришлось расчищать путь, рассеивая спирит вокруг, а это было рискованно, могло спровоцировать выброс.

За звуком Грандвейв почти ничего не было слышно, шлюпки и Джека тем более, и Кейн надеялась, что он долетел благополучно.

Когда-то, когда Кейн только начала преподавать в университете, к ней обратился директор завода по производству медиаторов – Уолтер Ларке, забавный полноватый мужчина с суетливыми мелкими движениями. На заводе случилась утечка спирита – не слишком масштабная, но мешавшая работе. Как решил Ларке, неопасная.

Кейн помнила, как открыла дверь цеха, зашла внутрь и с первых секунд поняла, что завод не взорвался только чудом. Утечка была незначительной, но породил ее сбой в центральной схеме, ее внутренняя неустойчивость. Кейн стояла, чувствовала, как утекают секунды, и думала, что окружавшие ее люди остались в живых только по воле случая, что нет времени ни рассуждать, ни объяснять опасность. Тогда ее жизнь впервые застыла в равновесии: Кейн знала, что у нее всего один шанс, что ее действия либо спасут всех, либо убьют. Нужно было выбрать всего одно решение, единственно верное. И все возможные варианты были равнозначны.

Тогда она сделала правильно, смогла стабилизировать схему и устранить утечку, но это ощущение – что одно решение может спасти или все разрушить – запомнила.

Ее решение бросить Джека тоже могло привести к смерти – и его, и ее собственной. Делая выбор, Кейн не знала, правильно поступила или нет. Не знала до сих пор. Но она не могла вернуться в Цитадель, оставив Атреса, Эрику и Дейна внизу.

Должно быть, Джек считал ее безрассудной дурой. Наверное, на его месте она и сама так считала бы.

Вскоре ей пришлось спуститься ниже и уйти немного левее, когда на горизонте появилась аномалия – небольшая, сходная с воронкой, хоть и намного слабее, но Кейн решила не рисковать. Из-за аномалии осколки располагались ближе друг к другу, и лететь стало тяжелее – приходилось лавировать между шпилей Города, иногда опускаться почти до земли.

Спирит Эрики звучал все отчетливее, приближался, а потом пропал совсем.

Почему-то в первый миг, когда это случилось, Кейн показалось, что ее ударили, оглушили чем-то тяжелым.

Оглядываясь назад, Кейн потом и сама понимала, что поступила глупо – запаниковала, не продумала собственные действия. Но в тот момент она хотела успеть вопреки всему. Найти Эрику там, где слышала ее в последний раз. Сделать то, что так и не сумела годы назад, когда Эрика корчилась на каменном полу, а спирит уродовал ее тело.

Помочь. Спасти.

Полет на пределе скорости изматывал, но Кейн торопилась, расходовала спирит, не думая о том, кто его услышит. Новый архетип омывал ее волной, и было что-то освобождающее в том, чтобы так рисковать, не считаясь с последствиями.

Она слишком понадеялась на то, что оторвалась от гибрида.

Тот вынырнул из облаков Грандвейв совершенно неожиданно, и его песня зазвучала совсем близко. Кейн увидела деформированный отросток спирита, похожий на лапу, и едва успела от него увернуться. Лапа загребла в горсть осколки схем, и гибрид издал пронзительный нечеловеческий крик. Кейн замешкалась, создавая атакующий заряд, и из лапы брызнули нити спирита – тонкие и гибкие, они пробили летающую сферу, разорвали ее, как бумажный шарик.

Кейн почувствовала свист в ушах, осколки брызнули в лицо. Скулу резануло болью, потом что-то ударило в спину, выбив воздух из легких, и в глазах потемнело.

Когда она снова смогла осознавать себя, вокруг было тихо, только звучала та самая бессловесная песня. Кейн лежала на спине гибрида – на спрессованных схемах, странном переплетении форм, в которых иногда угадывались человеческие: кисти рук, абрис плеча, колена, чье-то лицо.

Рядом с Кейн, практически поглощенный гибридом, сидел Стерлинг. От него немного осталось – гибрид пророс в него полностью, только волосы остались настоящими, еще не успев превратиться в спирит, и от этого становилось особенно страшно.

Кейн в тот момент поняла, что, оказывается, не верила в его смерть, подсознательно надеялась, что он выжил. Стерлинг никогда ей не нравился, он принес много горя Линнел, и не только ей, и все же было что-то неправильное в его смерти. Он наверняка не верил, что может так закончить. С его-то влиянием и деньгами.

…А убила его одна-единственная ошибка.

Гибрид пророс в него, превратил в фантома и начал поглощать: тело Стерлинга будто плавилось, оплывало, как свеча, и Кейн мимоходом подумала: «Вот, оказывается, как они едят».

Ее саму опутывали нити спирита, пока безвредные, просто не дававшие двинуться.

Неподалеку от Стерлинга стояла девочка – белесая, эфемерная, состоящая из спирита – и смотрела на Кейн с искренним детским любопытством, чуть склонив голову набок.

– Я Лидия.

– Здравствуй, Лидия, – ответила Кейн, хотя понимала, что настоящая Лидия мертва и этот фантом просто копия, разговаривать с которой бесполезно.

Но не разговаривать было слишком жутко.

– Я хочу есть, – сказала девочка. – Очень сильно.

– Иногда полезно поголодать.

– Очень-очень хочу есть.

Нити на теле Кейн натянулись, сжали почти невыносимо, а потом начали жечь, пытаясь заползти под кожу. Через несколько секунд жжение исчезло, словно тело перестало его воспринимать, и она вспомнила слова Атреса: «Это не больно. Как будто ампутируют части тела под наркозом».

Снова зазвучал спирит – пение гибрида и звук осколков вокруг.

Точка смещения возникла перед глазами, сверкнула шестеренками, и новый архетип волной скользнул под поверхностью предметов. Во многом это было похоже на то, что произошло с Кейн на «Трели». Гибрид тоже тянулся прорасти в нее, он просто был намного сильнее, чем паразит на платформе.

Кейн вытесняла его спирит из себя, судорожно пытаясь собрать достаточно сил на атакующую схему. Это было тяжело, нитей становилось все больше, они цеплялись за кожу, отдергивались от нового архетипа и оставляли царапины.

Силы утекали, их почти не было, а маленькая мертвая девочка стояла рядом со Стерлингом, гладила его по волосам, как могла бы гладить собаку, и с любопытством смотрела на Анну.

Кейн боролась за свою жизнь, собирая силы по капле. Хотя бы один оружейный заряд – больше использовать не успеет.

Девочка – Лидия, при жизни ее звали Лидия – подошла ближе, протянула руку.

– У тебя не получится.

Кейн молчала. Схема сложилась перед ней полупрозрачным рисунком, неустойчивые и хрупкие линии дрогнули, но выстояли. Оружейный заряд ударил девочку в грудь серебристой стрелой, плеснул в стороны, разрывая на части маленькое тело, и мешанина форм, на которых лежала Кейн, затряслась, будто вот-вот могла рассыпаться.

Нити гибрида опали, натяжение исчезло.

Кейн не успела выбраться – торопилась, сдирая чуждый спирит, и все равно не успела. Гибрид под ней ожил, и она едва успела сделать глубокий вдох, прежде чем нити сжались снова, вышибая воздух из легких. Боль жгучей волной прошлась по всему телу.

Кейн закричала бы, но на это не осталось дыхания. Невозможно было ни думать, ни шевелиться. Гул в ушах нарастал, и пришло отчетливое понимание, что это – смерть. Рядом. Неизбежная, неотвратимая. Глупая и уродливая. Безразличная и ко всем планам Кейн, и к ее желанию выжить.

Сбоку вдруг громыхнуло, что-то врезалось в гибрид, и боль на секунду ослабла.

Кажется, потом Кейн снова падала – в темноту. Все стало неважно, безразлично, и очень хотелось просто перестать быть.

А на самой границе сознания мелькало чувство вины перед Атресом и перед Линнел за то, что именно тогда, в самый главный, самый последний момент Кейн сдалась и позволила себе потерять сознание.

* * *

Ей снился Джек. Он сидел в комнате Кейн за ее столом с чашкой кофе, которая казалась игрушечной в его руке, смотрел прямо и серьезно и говорил о том, что терпеть не может мастресс. Почему-то во сне казалось, что он не всерьез.

Кейн очень хотелось ответить – извиниться за то, как она поступила, пожаловаться на то, как глупо все закончилось. Как стыдно оказалось сдаваться в последний момент, как не хотелось умирать.

Когда она пришла в себя, Джек сидел рядом – высокая напряженная фигура на носу шлюпки. В левом борте была дыра, лист железа – неаккуратная заплатка, которую он поставил на «Целесте», почти полностью оторвалась. Неровный край топорщился, как зубы фантастического монстра.

– Я умираю, и мне это кажется, – сказала Кейн, когда уже была уверена, что сможет говорить. Болело все тело, особенно грудь и бока, и это казалось несправедливым. – Вас не может здесь быть.

– Конечно. Не может. – Джек не смотрел на нее, казалось, что злость исходила от него волнами. Если бы он глянул на Кейн, наверняка ударил бы, почему-то это было очевидным. – Я же не дебил, чтобы кидаться спасать самоубийц. У меня всегда хватало мозгов не лезть.

Она все-таки выжила. Джек пришел и спас ее. Вопреки всему.

Из ее положения не было видно спирит-руку, но человеческие его пальцы сжимали борт шлюпки до побелевших костяшек.

– Вы не должны были лететь за мной.

– Конечно. Не должен. Я должен был развернуться и бежать наверх, бросив твою безмозглую задницу подыхать. Я должен был радоваться, что одной дурой в мире станет меньше. Я должен был, мать твою, отметить это красным в календаре и праздновать каждый месяц.

Неправильно было спрашивать, почему он вернулся за ней, но Кейн спросила:

– Тогда зачем?

– Да будь я проклят, если знаю.

– Могу сказать, если хотите. Бросив меня здесь, вы не смогли бы жить дальше. Вы бы все время оборачивались. Я этого не стою.

Неправильно было говорить так, бить по больному. Но почему-то было важно сказать.

Он рассмеялся, и смех его – громкий, неприятный, безрадостный – резанул по ушам.

– Сейчас я и сам мог бы тебя удавить.

– Не могли бы, не лгите себе.

Тело слушалось плохо, и Кейн едва смогла сесть, перебраться ближе к Джеку.

– Не провоцируй, птичка. Я от всей души хочу тебе врезать.

Она знала об этом, и ей было все равно. В конце концов, и так все тело болело. Джек вздрогнул, когда она до него дотронулась, ладонью коснулась затылка.

Кончики волос покалывали кожу.

– Я думала, что умру. Была уверена, что никто не придет, что все закончится так глупо. Это было ошибкой – пытаться справиться самой.

Джек помолчал, но его напряжение едва ощутимо спало.

– Я сейчас точно услышу какое-нибудь безмозглое «но».

– Да, – не стала спорить Кейн. – Я бы не смогла улететь с вами и жить дальше, не оборачиваясь. Умереть по собственной глупости было бы нелепо и обидно, но жить наверху, зная, что даже не рискнула, вовсе невыносимо.

В ответ он издал странный звук, что-то среднее между смешком и фырком, будто ничего более идиотского в жизни не слышал.

– Ты меня действительно бесишь.

– Простите, что втянула вас в это. Спасибо, что спасли мне жизнь.

Только тогда он обернулся и посмотрел на нее. Глаза в неверном свете спирита казались почти серебристыми.

– Если мы так и не сумеем отсюда выбраться, перед смертью я сам тебя убью.

Кейн не хотелось знать, чего ему стоило ее спасти. Казалось, если спросит, все может оказаться неправдой. И она все-таки умрет и станет частью гибрида, как Стерлинг.

Наверное, Джек понял и без вопроса.

– Я знал, куда ты ломанешься. Найти было нетрудно, догнать намного сложнее.

Но он сумел это сделать и спасти ее.

– Вы сильнее, чем мне поначалу казалось.

– Точно. Сильнее, чем кажусь.

Он не поворачивался к ней, и Кейн знала почему. Догадывалась: не хотел, чтобы она видела его спирит-руку.

Кейн сама себе казалась старой развалиной – когда она попробовала сесть рядом с Джеком, шлюпка качнулась.

Вначале показалось, что у него вовсе не осталось руки – та стала почти прозрачной, приходилось вглядываться, чтобы увидеть ее. Джек не пошевелился, когда Кейн стала закатывать рукав. Намеренно смотрел вперед, словно это происходило не с ним, никак его не касалось.

– Я не сделаю больно, – зачем-то предупредила она.

– Знаю.

Ближе к месту соединения с человеческими тканями спирит уплотнялся, становился непрозрачным и чуть выше локтя уродливыми нитями ввинчивался под кожу.

– Не самое аппетитное зрелище, а, птичка?

– Я видела и хуже.

Кейн не лгала. Когда Эрика корчилась на каменном полу, все было намного, намного хуже.

Что бы ни сделал Реннар для Джека, это не позволило спириту прорастать глубже. А рука… в конце концов, Джек прав, всегда можно сделать механическую. Конечно, остались бы шрамы. Скорее всего, болели бы к перемене погоды.

Если бы у Кейн было на это право, в такие дни она сидела бы рядом, отвлекая от боли, пытаясь ее облегчить. Может, даже раздражала бы заботой.

Жаль, что права на это у нее не было.

– Расслабься, – сказал вдруг Джек. – Все нормально. Ничего не болит. Не так сложно оказалось тебя вытащить. Я просто устроил мини-выброс тому гибриду и стащил тебя под шумок.

«Это очень много, – могла бы сказать Кейн. – Больше, чем когда-либо делали для меня». Однако в горле стоял ком, и сквозь него не получалось выдавить и слова.

Но почему-то ей казалось, что Джек все равно понял.