В какой-то абсурдный миг, глядя на провал двери, Кейн ожидала, что увидит – вопреки всему – человека: звук шагов был четкий, абсолютно материальный.

Джек смотрел в черноту, словно завороженный, потом, будто очнувшись, вздрогнул, дернул Кейн назад, себе за спину.

Шаги звучали все ближе и вызывали желание забиться в угол, но почему-то Кейн подсознательно понимала: это бесполезно. Кто бы ни искал их, кто бы ни шел по коридору, он знал, где они, шел именно к ним.

Кейн не хватало успокаивающего присутствия Миража, и чувство беспомощности накладывалось на холод истощения, на усталость и страх. Руки дрожали. Она смотрела на спину Джека, на напряженные плечи и понятия не имела, что будет делать, если сейчас появится гибрид. Наверное, все-таки выжала бы из себя последние капли спирита и потеряла бы сознание, как какая-нибудь слабовольная девчонка из дамских романов.

– Не дергайся, – коротко бросил Джек, сжимая ее руку, и это прикосновение – жесткая хватка пальцев на запястье – успокоило.

Показавшаяся в двери фигура – полупрозрачный мужской силуэт из спирита – не была гибридом, но и фантомом тоже не была.

– А вы не торопились со спасением, ребята. – Высокий худой мужчина в униформе капитана стоял, облокотившись на притолоку двери.

Казалось, он вот-вот зацепится за нее фрагментом схемы, наподобие гротескного ружья торчащим из локтевого сустава вместо руки. Фрагмент был острым, угловатым, Кейн и без точки смещения поняла, что это часть оружейной схемы. Что-то было не так с креплением, словно ее сделали частью тела искусственно, прикрепив наживую.

– Сюда нелегко добраться, – напряженно ответил Джек.

– С этим не поспоришь. – Мужчина, чем бы он ни был, протянул правую руку. – Терри Терн, капитан «Целесты». Мы уже думали, нам отсюда не выбраться. Вы же из спасателей?

Джек замер всего на секунду, прежде чем ответить на рукопожатие.

– Джек Лангер. Независимый спасательный корпус. Пятое подразделение, – солгал он легко и естественно, хотя Кейн ни разу не слышала ни о каком спасательном корпусе.

– Здесь остались еще… – она рискнула выйти вперед, запнулась, но все же заставила себя продолжить, – выжившие?

– Все уцелели. Хотя, скажу я вам, выжить было нелегко. Пришлось экономить и воду, и еду.

– Сколько человек в вашем экипаже?

– Пятьдесят шесть пассажиров и десять человек команды. – Примерно столько, сколько обычно и собиралось на дирижабли «ВиндВингс». Даже если судно опустилось под Грандвейв несколько месяцев назад, припасов не хватило бы на это время. – А где ваш корабль?

– Наверху, – соврал Джек. – Мы спустились на шлюпке посмотреть, что у вас.

– Пойдемте. Обрадую ребят, а то уже начали волноваться. – Терн развернулся, ожидая, что они пойдут следом; фрагмент боевой схемы на его руке опасно качнулся в сторону Джека, и Кейн напряглась.

Что-то не нравилось ей в Терри Терне, что-то настораживало помимо того, что он совершенно точно был мертв.

Джек обернулся, прежде чем выйти в коридор. Кейн представила, что свет снова выключится, что она останется в кромешной темноте, и пошла следом.

– Где вы разместили пассажиров? – спросила капитана Анна, стараясь говорить нейтрально, не показывать, что от одного его присутствия продирает от жути.

– В ресторанном отсеке. – Осколком схемы, торчащим из руки, Терн указал вперед.

Светильники в коридоре загорались, когда он подходил ближе, и гасли у Кейн за спиной. Что бы ни произошло с центральной спирит-схемой «Целесты», некоторые ее части все еще подчинялись капитану.

Чтобы добраться до ресторанного отсека, им пришлось дойти до конца коридора и спуститься по лестнице на палубу ниже. Терн двигался как человек, не как фантом, он наступал на пол, а не парил над ним.

Коридор был завален всяким хламом: разбитыми стульями, обрывками занавесок и скатертей, осколками посуды, словно на корабле произошел погром. У массивной двойной двери валялся выпотрошенный матрас, сквозь некрасивую рваную дыру торчала набивка. Свет был тусклым, иногда начинал мигать – видимо, эта часть сохранилась хуже, чем палубы выше. В воздухе витал сладковато-мерзкий запах разложения.

– Идемте. – И Терн открыл двери.

Кейн инстинктивно зажала нос и рот и отшатнулась, хотя заранее знала, что увидит. Накатила тошнота, подступила к горлу омерзительной волной, пустой желудок болезненно сжался.

Мертвые были повсюду: сидели в креслах и на стульях, запрокинув изуродованные разложением головы, лежали на полу как сломанные игрушки. Мужчины, женщины, дети… Поодиночке и прижавшись друг к другу, пропитывая воздух вокруг вонью.

– Отличные новости, ребята, – весело сказал Терн. – Спасатели уже здесь.

Свет в зале горел ярко, подчеркивая каждую отвратительную деталь. Кейн посмотрела на Джека, чувствуя беспомощность и не зная, что ответить, но тот молчал.

– А вы не верили, госпожа Браунг, – Терн подошел к мертвой женщине – раздувшейся плотной фигуре – и шутливо поклонился. – Спасатели, как я обещал. И не нужно было поднимать панику. – Он повернулся к мужчине с ребенком. – Не о чем волноваться, Роберт, Джимми еще успеет в школу. Уверен, там любой мальчишка с удовольствием послушает его историю о спасении.

Ужас отступил, и на его место пришло сожаление, почти физическая боль от того, как чудовищно все закончилось для этих людей, запечатанных на корабле, обреченных на медленную мучительную смерть.

Терн оглянулся на них, изуродованной рукой обвел зал.

– Что скажете, ребята? Неплохо я позаботился о своих пассажирах, а?

– Да. – Собственный голос показался Кейн чужим, и картинка перед глазами расплылась. Из-за запаха, только из-за него. Он резал глаза. Просто физиологическая реакция. – Отличная работа.

Она представила, как дирижабль сломался при перелете, как опустился под Грандвейв, и главная схема – большая ее часть – срезонировала с каким-нибудь осколком, вывернулась наружу, запечатывая судно. Как Терн собрал экипаж и пассажиров вместе, как лгал им, что нужно просто подождать, пока сам не начал верить, что скоро придет помощь. Кто-то согласился с ним, кто-то нет, и с каждым часом последних становилось все больше.

Люди начали умирать, пока в живых не остался только капитан. Сумасшедший, не способный принять правду капитан Терри Терн. Капитан корабля-призрака, который сам постепенно превратился в фантом и так и не дождался помощи.

Кейн покосилась на Джека, просто чтобы убедиться, что он рядом, что он жив, а тот ничего не выражающим взглядом смотрел на пассажира в дальнем кресле.

У мужчины не было половины черепа.

Что-то сдвинулось в восприятии, картинки калейдоскопа повернулись и сложились в другом порядке: люди на запертом корабле, паника, ожидание помощи и капитан Терри Терн, который точно знал, что никто не придет.

Но очень хотел выжить.

У него ведь не было ни еды, ни припасов, чтобы прокормить людей. Госпожу Браунг. Роберта. Джимми. Многих других, чьих имен Кейн не знала.

Теперь, когда она понимала, куда смотреть, все стало очевидным: раскуроченная грудь женщины на полу, неестественно вывернутая шея мужчины в строгом сюртуке. Должно быть, у капитана Терна не было своего оружия, и он взял часть корабельной схемы – оружейную ее часть. На пассажирских дирижаблях редко крепили массивное оружие, ничего такого, что невозможно было бы унести. Может быть, Терн был не один, и изначально ему помогала команда, и эта команда сейчас гнила и разлагалась где-нибудь в другой части корабля.

Реннар говорил, что схема Земли порождает схематиков. Рядом с ней человек, рискнувший взять оружейный фрагмент голыми руками, без медиатора, был обречен с самого начала. Он превратился в фантом не сразу, после того, как сошел с ума в одиночестве.

Кейн посмотрела ему в спину – сквозь полупрозрачную фигуру при желании можно было различить очертания предметов, – и Терн обернулся, словно сразу забыл о пассажирах.

– А я надеялся, что вы не заметите.

– Ты не особо и прятал, – хрипло ответил Джек. – Сложно не заметить труп с простреленной башкой.

– Так где, вы говорите, ваша спасательная шлюпка?

Джек поднял руку. Нити спирита хлестнули вперед плетью, Терн вскинул осколок схемы, и первый заряд взорвал их перед его лицом. Суматошно замигал свет над головой, пол под ногами мелко затрясся. Корабль уже не мог взлететь, но какие-то его части отзывались, пытались помочь своему мертвому капитану.

Джек едва успел пригнуться от следующего выстрела, и тот взорвал столешницу рядом с его головой. Еще один заряд ушел в стену.

Яблоко – странное, обросшее механическими детальками, сквозь которые едва проглядывала красная кожура, – возникло на столе. Новый архетип, бездонный и сильный, проступил сквозь трупы и вонь.

«Он убьет меня, – подумала Кейн. – Одной единственной волной». Слишком много спирита, слишком сильное истощение.

Не Мираж. Изначальный архетип. Идея.

Сила была плотной, тяжелой, совсем не такой, какой Кейн представляла себе ее. В ней была и безусловная, неодолимая готовность идти к цели, и неубиваемое желание жить и творить, действовать и дышать. И наркотическое, кружащее удовольствие от ощущения мощи, от ощущения собственной силы.

Яблоко легло Кейн в руку, укололо шестеренками. Оно было ледяным.

«Я не выживу. Я останусь гнить с этими мертвецами».

Терри Терн целился, и следующий выстрел попал бы в цель.

Схема развернулась в голове как карта – четко, ровно; ожила, впитывая в себя архетип, и выстрелила.

Терри Терн еще успел повернуть голову, а потом его стерло в пыль, в ничто.

«Только бы не упасть», – подумала Кейн, но ноги подкашивались, и зацепиться было не за что.

Только бы…

Здесь мертвые.

Не хочу. Не хочу здесь гнить.

Джек подхватил ее за секунду до того, как она потеряла сознание.

* * *

Она мерзла. Очень сильно мерзла. Холод заливал ее потоком – сразу всю, словно им окатили из ведра. Он впивался под кожу, проникал глубже.

Боль тупо билась в виски и затылок, пытаясь проломить череп, перед глазами стояли разлагающиеся мертвецы, тянули руки, а отодвинуться не было сил – холод тысячей ледяных игл пришпилил ее как бабочку. Тошнило желчью, выворачивало наизнанку и невероятно хотелось пить. Всего глоток воды, хотя бы один.

Вокруг был только лед.

Из черноты, бреда и страха иногда проступал голос Джека – тихий, едва ли не паникующий, и Кейн вспоминала чужой теплый день в захламленной мастерской, золотистый свет, пыль в воздухе. Счастливое воспоминание, частью которого хотелось быть. Встать за спиной Джека, провести ладонью по короткому ежику волос и никуда не спешить. Вдыхать запах пыли и машинного масла, нагретого металла, безопасности и спокойного ленивого удовольствия. Но вокруг были только мертвецы и Терри Терн.

Теперь она знала, что будет сниться ей в кошмарах.

Кейн смутно осознавала, что лежит на чем-то, что Джек рядом, но за ощущением холода все терялось, как детали нечеткой картинки. Потом схематик дал ей воды, немного, всего пару глотков невероятно вкусной, такой необходимой воды, и в голове Кейн немного прояснилось.

Холод отступил, но следом за ним накатила апатия, глубинная, всепоглощающая усталость. Не хотелось шевелиться. Не хотелось даже дышать.

Тепло просачивалось внутрь постепенно, растекалось по груди, плечам, – кажется, Джек растирал ее кожу ладонями, пытаясь согреть, – Кейн отмечала это отупело, равнодушно.

Кажется, Джек ее раздел.

Прижимал к себе.

Что-то говорил о том, что Кейн не может теперь умереть.

Она могла бы ответить, что не собирается умирать, но не хотелось тратить силы.

Мысли текли медленно, заторможенно, словно кто-то показывал Кейн картинки из воспоминаний – детство на «Трели», Линнел в белом платье, первые дни в университете, запах утреннего кофе и круассанов. Атрес на воздушном причале. Шрамы на лице Эрики. Вольфган Хаузер. Реннар.

Сон завоевывал ее постепенно, накатывал волнами, непроглядной чернотой, и Кейн не знала, зачем боролась с ним.

Ей хотелось спать. Очень. Но пока было нельзя. Нельзя было уснуть и после этого проснуться.

Джек оставался рядом, продолжал говорить, но звуки не складывались в слова, рассыпались в сознании, по пути теряя смысл.

Долго, изнуряюще долго, пока Кейн не почувствовала, как что-то изменилось. «Теперь можно», – подумала она и уснула.

Когда она проснулась в следующий раз, Джек лежал рядом с ней на кровати, прижимая к себе, над их головами тускло горел спирит-светильник.

Кейн чувствовала себя совершенно разбитой старой развалиной.

Раздетой старой развалиной.

– А обещали не приставать, – кое-как выдавила она, не пытаясь отстраниться.

На это сил еще не было. Сил не было даже на то, чтобы это захотеть.

– Дура, – беззлобно отозвался Джек. – Я просто тебя грею. – Помолчал и добавил, словно извиняясь: – Ты была ледяная. Действительно ледяная, с инеем на коже.

– Так бывает, – безразлично ответила Кейн. – Мастрессы при сверхистощении поглощают тепло из воздуха. В тридцать шестом году мастресс Риццо замерз при перерасходе архетипа. Его ледяная статуя два года украшала музей схем в университете.

– Это что, урок истории? И какого черта вы поставили в музее дохлого мужика?

– Он был очень выразителен.

Джек пробормотал что-то вроде «с кляпом была бы краше» и снова растер ее плечи ладонями.

Это было приятно: лежать в тепле, не испытывать ни холода, ни боли и ничего не хотеть. Ничего не бояться, никуда не спешить.

Кейн ни разу не истощала архетип так сильно, не знала, что на такое способна.

Экстремальная ситуация. Новый архетип.

– Откуда вы взяли светильник?

– Нашел в одной из кают. Еще немного воды и пожрать. Кэп готовился всех пережить, но стал фантомом раньше.

– С ним все?

– Даже следов не осталось.

«Остались, – подумала Кейн. – Больше пятидесяти мертвых». Все они умерли, чтобы один человек выиграл для себя… Интересно, через сколько дней после резни Терн стал фантомом?

– Сколько у нас припасов? – спросила Кейн.

– На пару дней хватит, если не шиковать. – Джек повернулся, заглянул ей в лицо. – Сколько тебе нужно?

Неделя. Лучше месяц, чтобы восстановиться полностью. Но чтобы услышать спирит и суметь его использовать…

– Около полутора суток. Полного покоя. Пользы от меня будет не больше, чем от бревна.

– Я и так знал, что ты бревно.

– Это пошлый намек? – Кейн с трудом подняла голову.

– Ну да. – Джек усмехнулся устало и беззлобно. – Возмущена?

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, – разочаровала его Кейн.

– Что имею, то и… – Он не договорил. – Ты знаешь, что просто напрашиваешься?

– Вам виднее.

Она уткнулась лицом ему под ключицу, прикрыла глаза. Джек казался знакомым, привычным, словно они лежали так уже множество раз. Безопасным. Кем-то, кому Кейн могла доверять.

Это ощущение было ложным, но им хотелось наслаждаться подольше.

Силы возвращались понемногу, по капле.

Джек пошевелился, передвинул руку – должно быть, стало неудобно. Ладонь скользнула ниже.

– Это тоже чтобы согреть?

– Случайность. Смени тему.

Кейн не хотелось говорить, но спать тоже не хотелось. И нужно было как можно скорее узнать главное:

– Вы нашли спасательные шлюпки? Среди них есть целые? – Джек помолчал, и это само по себе о многом говорило. – Значит, нет, – заключила Кейн.

– Те отсеки закрыты спиритом. Я начал расчищать, но его слишком много. Если шлюпки уцелели, добраться до них будет непросто.

Но они могли и не уцелеть.

Кейн не хотелось думать о том, чтобы снова идти по Городу, искать новый корабль, на котором тоже могло не оказаться шлюпок. Снова скрываться от гибридов, находить мертвых.

– Расслабься, – сказал Джек. – Справимся. Вода и пожрать есть. Остальное приложится.

– Поверю вам на слово.

– Я уже седьмой раз под Грандвейв, получше тебя знаю наши шансы. Спи. У тебя постельный режим.

Спорить Кейн не стала, просто прикрыла глаза, и усталость вскоре взяла свое.

* * *

Отслеживать время на корабле было невозможно – часы в каюте остановились много месяцев назад. Кейн много спала, а когда выплывала из сна, чувствовала себя разбитой. Иногда Джек был рядом, иногда она просыпалась одна – от холода, голода или жажды.

Любое самое элементарное движение давалось тяжело, мысли текли вяло и лениво.

Кейн вспоминала детство, Линнел и «Трель». Чаще всего какие-то бессмысленные мелочи – воздушную платформу с упрямыми чахлыми розами, свою каюту с круглым окном-иллюминатором, праздничный зал наверху.

Как Линнел едва не сожгла свою комнату, забыв свечу на тумбочке.

Воспоминания казались затертыми и далекими.

Даже встреча с Реннаром как-то отдалилась, воспринималась событием из другой жизни. О нем Кейн тоже думала. О том, что Реннар испытывал, если был одним из тех, кто породил Грандвейв. О том, что он, возможно, прав, пытаясь если не исправить все, то хотя бы сделать более безопасным, убедиться, что ошибки прошлого, такие как Терри Терн, не повторятся.

И отчасти чувствовала себя причастной – она не была среди тех, кто породил Первую катастрофу, но оставалась мастрессой. Раньше то, что происходило под Грандвейв, ее не интересовало, но оно касалось всех: и тех, кто остался в Цитадели и на воздушных платформах, и ее лично.

Чем дальше, тем реже появлялся Джек. Он приходил усталый, вымотанный, только чтобы проверить, что Кейн в порядке. Ей становилось лучше, понемногу она начала чувствовать точку смещения – измененную, открывающую дверь в потерянный архетип, но не рисковала ее использовать.

Должно быть, прошло больше времени. Двое суток? Трое? Кейн не знала, и это ее беспокоило. Время играло против Атреса, уменьшало его шансы выжить, даже если он был рядом с Эрикой.

Джек говорил, что ему еще не удалось расчистить машинную часть корабля, та была почти целиком заполнена спиритом – таким же плотным и тяжелым, как тот, что обволакивал корабль.

Кейн старалась не думать, что все может оказаться напрасным. В конце концов, у них с Джеком появились какие-то припасы, хотя она подозревала, что сам он старался обходиться минимумом, почти все отдавая ей.

Она много думала о том, что делать дальше, если им повезет и на корабле окажется целая шлюпка. Джек хотел доставить Кейн к Реннару, а ей необходимо было найти Атреса, Эрику и Дейна.

Джек, пусть она и привыкла полагаться на него, не был ее другом. Кейн не могла ему доверять. Разумеется, ей хотелось и доверять, и быть с ним на одной стороне. Поверить чувству безопасности, которое он вызывал. Хотелось, чтобы все обернулось иначе, и она могла бы встретить его при других обстоятельствах – случайно, в университете или столкнувшись на улице, – еще до того, как Джек стал схематиком. Должно быть, он очень раздражал бы ее поначалу, но она все равно захотела бы узнать его лучше. Было в нем что-то, что заставило бы ее присмотреться, дать ему шанс.

Но теперь сложилось именно так.

Не было смысла гадать, как все могло бы повернуться иначе.

Когда Джек пришел в следующий раз, он казался вымотавшимся, посеревшим от усталости, но довольным.

– Готово. Осталось совсем чуть-чуть. Я нашел дверь в машинное отделение, она запечатана, так что, скорее всего, шлюпки внутри целы.

– Она запечатана схемой? – Кейн приподнялась на подушках, и движение отозвалось секундным приступом тошноты, не сильным, но неприятным.

– Какая-то защитная ерунда, я особо не вникал. – Джек сел на кровати рядом, устало потер лицо ладонями.

Спирит-рука светилась тускло, как будто истончилась. Сквозь нее начинали просвечивать предметы.

Однажды Джек упоминал, что Реннар затормозил процесс превращения в фантома, но такой расход спирита не мог пройти бесследно. Он должен был или усиливать связь Джека с медиатором, или просто выкачивать жизненные силы.

– При серьезной аварии общая схема может блокировать важные участки корабля, – пояснила Кейн. – Если блокирующий механизм пережил аварию и почти полное разрушение центральных систем, он должен быть довольно мощным.

– Я так и знал, что ты начнешь умничать, если скажу.

– Кто-то же должен, вместо того чтобы сразу лезть в воронку, не подумав.

Джек фыркнул.

– Ты теперь все время будешь это вспоминать.

– Нет, – разочаровала его Кейн, – дайте мне лет десять, и я перестану.

– Я столько не протяну. А ты со своими замашками и подавно, слишком уж наглая.

Возможно, он был прав, и все же она ответила:

– Вы собираетесь отдать меня Реннару. У него я определенно не протяну и недели.

Ей не хотелось произносить это как обвинение: в конце концов, Джек ничего не был ей должен – она спасла жизнь ему, он спас жизнь ей. Они вместе оказались под Грандвейв. Ничего более.

– Я никому никого не отдаю, птичка. Я проводник, а не похититель.

Наверняка он говорил правду. Скорее всего, ни одна мастресса не отказывалась стать частью схемы Земли. Кейн и сама бы не смогла отказаться, если бы не случилось что-то в той воронке, что смешало их с Джеком воспоминания и изменило восприятие спирита, – непонятный побочный эффект, без которого зов Земли стал бы слишком сильным.

– Что вы будете делать, если я и потом откажусь идти к Реннару?

– Ничего. Высадишь меня где-нибудь на воздушной платформе, или куда ты там собираешься, когда спасешься. Я не нанимался тащить бабу на убой.

Он говорил убежденно и именно то, что Кейн хотелось услышать.

– Я не могу вам верить.

– Ну и не верь, мне-то что. – Джек преувеличенно равнодушно фыркнул, будто мысль о доверии Кейн казалась ему смешной. Должно быть, так оно и было. – Ты все равно никуда не денешься, без меня тебе не найти узел Земли. И уж тем более твоего Атреса. Что ты так смотришь? Я знаю, почему ты не пыталась выбраться из Города сразу: тебе зачем-то нужен этот мудак. Может быть, ты его любишь. А может, он пообещал тебе много денег. Меня это не касается. Ты застряла со мной, птичка. Смирись.

Наверное, она успела привыкнуть к нему или принимала желаемое за действительное, но в обращении, в пренебрежительной «птичке», больше не было ничего обидного.

– Так же, как вы никуда не денетесь от меня, – ответила Кейн. – Но мы знали это с самого начала.

– Да вроде я и не спешу никуда от тебя. – Он подмигнул. – У тебя неплохие сиськи и отличная задница. Не худшая компания, в которой я мог бы застрять.

– Но с кляпом была бы лучше?

– Точно.

Она с трудом села, откинула одеяло, делая вид, что отсутствие одежды ни капли ее не смущает.

Джек замер, уставившись на ее грудь, словно не видел раньше, потом отвернулся и спросил:

– Ну и какого черта?

– Подайте мне одежду и помогите дойти. Посмотрю на защитную схему в машинном отсеке. Раз вы мне так нужны, попробую сделать, чтобы вас не убило по глупости.

Джек потянулся к ее платью и, не оборачиваясь, протянул ей.

– Кляп одеть не забудь.

– Правильно говорить «надеть».

– Главное – не забудь.

* * *

Чтобы добраться до машинного отделения, они спустились по трапу на палубу ниже, прошли мимо двойных дверей в ресторанный отсек. Кейн старалась не смотреть на них и не думать, что за ними скрывалось. Ни она, ни Джек уже ничем не смогли бы помочь этим людям.

К машинному отделению вела еще одна лестница, располагавшаяся в самом низу корабельной гондолы, ближе к хвостовой части и главным винтам.

Проход в спирите Джек сделал небольшим – к счастью, внутри корабля он не зарастал. Кейн едва могла идти вперед, не задевая за стены. Она еще чувствовала слабость, старалась ступать медленно, осторожно. Иногда Джек подхватывал ее, если она спотыкалась или ему просто казалось, что Кейн вот-вот свалится без сознания.

Идти пришлось не слишком долго. Спирит вокруг был более плотным, чем облако снаружи, спрессованным почти до консистенции дерева. Кейн не удивляло, что Джек потратил столько времени на расчистку.

– Вы сильнее, чем я думала, – сказала она, не оборачиваясь.

– Я же мужик, – ответил он так, словно это все объясняло.

– Я имела в виду в плане спирита.

– Все еще мужик.

Рядом с дверью в машинное отделение проход чуть расширялся, так что Кейн и Джек смогли встать рядом, не задевая стены.

Дверь была металлической, с большим круглым винтом посередине, по ее поверхности шли угловатые линии защитной схемы. Кейн не хотелось использовать точку расщепления так скоро после истощения, но в этом и не было нужды – некоторые схемы были довольно логичны сами по себе, их можно было читать по визуальному рисунку.

Независимо от сложности в каждой самостоятельной схеме существовало три элемента: питающие узлы, через которые схема была связана с архетипом и через которые черпала спирит; ведущие линии – по ним спирит направлялся и трансформировался, определяя рисунок и цель схемы; и точка связи с предметом-медиатором, через которую схемой и ее свойствами можно было управлять.

При разрушении питающего узла любая схема теряла связь со спиритом и со временем рассеивалась. В зависимости от мощности схемы и ее рисунка на это могло потребоваться от нескольких минут до десятков лет, а то и столетий.

При аварии питающий узел обычно разрушался в последнюю очередь – сначала страдали линии на периферии рисунка, так называемые контуры. Из-за этого главные линии схемы по возможности старались располагать внутри или же оплетать дополнительным рисунком в качестве предосторожности.

Кейн знала несколько способов нейтрализовать автономную схему – рассеять ее полностью вместе с узлом питания; перенаправить линии, чтобы схема перестала выполнять свои функции, или взять под контроль медиатор и отключить схему через него.

Рисунок, запиравший дверь в машинное отделение, был одновременно простым и довольно мощным, но его создавали, чтобы блокировать отсек от спирита, а не от людей; это был обычный механизм, сходный с тем, каким запечатывали черные ящики: он был создан, чтобы люди могли открыть его при необходимости. Даже обычные члены команды, не мастрессы. Нужно было только знать, где именно находилась точка управления медиатором.

Члены экипажа, скорее всего, просто запоминали расположение, мастресса с достаточно хорошим знанием схемостроения могла его вычислить.

Кейн проследила линии во внутреннем круге, отыскивая узел питания. Большая часть исходящего из него рисунка была главной конструкцией схемы – тем, что позволяло преобразовывать спирит в защитную оболочку на двери, – и только пара линий вела от дверного винта вертикально вверх.

– Ты бы не тратила силы, – сказал Джек, – я и сам открою.

– Тогда силы потратите вы.

– У меня их побольше будет. На тебя и дышать страшно.

– Тогда не дышите на меня, пожалуйста.

Конструкция схемы оказалась не слишком сложной, но с достаточным количеством линий, и тяжело было разобраться, какие из них главные, а какие второстепенные. На то, чтобы найти точки управления медиатором, у Кейн ушло около пяти минут. Их оказалось три – одна в верхней части двери и две по бокам от винта. Кейн нажала их по очереди, и схема погасла, было слышно, как лязгнул, открываясь, механизм замка.

– Эффектный фокус, – присвистнул Джек. – Я думал, без спирита не обойдешься.

Почему-то похвала была Кейн приятна.

– У меня много талантов.

– Может, ты еще и… – Джек замолчал и поморщился. – Ладно, будем считать, что я этого не говорил.

– Я еще и – что? – Кейн стало интересно.

– Может, и сосешь хорошо.

– Конфеты? – Она не была столь наивной, но ей хотелось знать, что Джек ответит.

– Будем считать, что я ничего не говорил.

Он потянулся к винту и с усилием повернул его.

– Я могу одолжить кляп, – предложила Кейн, скрывая нервозность.

Машинное отделение теперь было для них открыто. Были ли внутри пригодные для ремонта шлюпки или нет, только предстояло узнать. Приходилось одергивать себя, чтобы не надеяться слишком сильно.

– Оставь себе.

Дверь отворилась.

Джек придержал Кейн за плечо, когда она дернулась вперед.

– Ну и куда ты лезешь? Я первый, – сказал тихо, выдавая себя.

– Вы слышите что-нибудь?

– Спирита там нет. Или все выключено, или я просто не слышу за всей этой дрянью.

Это мало о чем говорило, потому что спирит, в котором Джек сделал проход, должен был звучать довольно громко, мог заглушать звуки осколков и слабых аномалий.

– Будьте осторожны, – предупредила Кейн.

Он ничего не ответил и пошел в машинное отделение.

Светильник, такой же, как и тот, что висел на стене в каюте, отбрасывал на металлические переборки странные тени и не мог осветить помещение до конца. Темнота пряталась по углам. Внутри царил хаос, даже при таком скудном освещении было видно, что в одной из стен спирит облака пробил обшивку снаружи и потек по стенам извивающимися темными линиями. Механизмы и винты были перекорежены, шлюпки сорваны с креплений и разбиты на части.

Усталость накатила волной, Кейн прислонилась к косяку, чтобы не упасть, и Джек с беспокойством обернулся.

– Ты там в порядке? – Она не ответила, но, видимо, в том и не было нужды. Он и так все понял, усмехнулся беззлобно: – Бабы. Вечно разводите панику на ровном месте. Расслабься. Если целой шлюпки не осталось, здесь полно деталей. Что-нибудь соберу, только схему сделай. В конце концов, я же механик.

– Я и не собиралась паниковать, – соврала Кейн, подозревая, что получилось не слишком убедительно.

– Ну-ну, как скажешь.

Джек, осматриваясь, двинулся вперед. Кейн осторожно следовала за ним.

Он подошел к одной из сорванных со стены аварийных шлюпок – вытянутой, с перекореженной кормой и пробитым боком. Поднес светильник ближе, высвечивая серийный номер. WW-RN-41. Буквы были затертыми, едва читаемыми, металл борта потемнел, хотя времени после аварии прошло не так много.

– Эта подойдет, – решил Джек, обойдя шлюпку со всех сторон. – Помоги перетащить.

Тяжелой шлюпка не была, но даже такая малость далась Кейн с трудом.

Джек подобрал еще несколько обломков, выломал лист металла из перегородки между двумя линиями спирита, а Кейн села передохнуть, снова почувствовав головокружение.

– Сколько времени потребуется на починку?

– А что, сильно торопишься? – Джек стоял к ней спиной, копаясь во внутренностях покалеченной шлюпки и выкидывая сломанные части механизмов.

– А вы хотите остаться под Грандвейв?

– Вот уж не горю желанием. – Он устало повел плечами, словно те затекли, и Кейн подумала, как сильно он вымотался. – А тебе сколько времени понадобится на схему?

– Час или два. Меньше, если доработать частично существующий рисунок.

Чтобы сказать точнее, ей нужно было почувствовать спирит, но Кейн не торопилась этого делать. В ее случае каждая минута на то, чтобы восстановиться, была драгоценна.

Так же, как для Эрики, Атреса и Дейна. Особенно если на Эрику действовала схема Земли. Или же если Атрес все больше превращался в схематика.

– Волнуешься о своем неудачнике? – спросил вдруг Джек, будто читая ее мысли.

– Не стоит называть так Алана, – как можно спокойнее отозвалась Кейн, – он неудачник не больше вас.

– Да я и не называл себя счастливчиком. – Он обернулся на секунду, только чтобы усмехнуться и удовлетворенно кивнуть. – Волнуешься. И о нем, и о своей подружке. Правильно волнуешься. Кто знает, что с ними стало под Грандвейв?

– Они живы.

– С чего бы? Ты этого не знаешь.

– Это называется «верить», Джек. Без веры в лучший исход любые действия не имеют смысла.

Он фыркнул – пренебрежительно или просто потому, что было смешно, Кейн не разобрала – и ответил:

– Вера – это еще не стопроцентная гарантия. Ты всегда можешь ошибаться.

– Иначе веру никто бы не ценил. – Кейн подумала о Линнел, о том, что та могла умереть за это время, и добавила: – Иногда, если есть хоть малейший шанс, отказаться от попытки просто невозможно.

– И что ты будешь делать, если все окажется напрасным? Если твой единственный шанс не сработает?

Кейн представила, как возвращается на «Трель» без Атреса, без Эрики. Возвращается единственной выжившей в сумрачный мертвый розовый сад. И ответила:

– Горевать. Что еще мне останется?

* * *

На то, чтобы починить шлюпку, у Джека ушло несколько часов. Кейн сидела рядом с ним в машинном отделении, стараясь помочь, хотя толку от нее было немного.

Джека раздражало, когда она лезла под руку, и в конечном итоге он поручил ей держать светильник. Смысла в этом было немного, но Кейн не спорила. Надежда и страх перед неудачей скручивали внутренности тугим узлом, и она чувствовала себя наблюдающей за операцией близкого человека, не зная, выживет тот или нет, и боялась спугнуть удачу неосторожным словом.

Постепенно Джек полностью ушел в работу; кажется, он вообще забыл, что Кейн рядом. В машинном отделении было тихо, только постукивали детали, когда Джек их перебирал, прикидывая, сможет ли использовать для починки шлюпки. Он действовал сосредоточенно, привычно и эффективно, и Кейн вдруг подумала, что он мог бы быть ей очень дорог. Если бы она встретила его при иных обстоятельствах, если бы узнала его лучше или увидела его таким – в своей стихии. Хотя… не стоило врать самой себе. Он ей и так нравился. И его грубоватая манера, и его массивная фигура, и та сосредоточенность, с которой он подбирал детали.

Было легко представить себя в его жизни, это почти незаметное присутствие – еще одна чашка кофе на столе, пальто на старой вешалке в прихожей, разговоры ни о чем… Кейн жаловалась бы на учениц, которые опять завалили тест, Джек ругал бы мудаков, которые продали ему некачественные детали. Иногда он уходил бы в работу и переставал ее замечать, а она старалась бы ходить тихо, чтобы не мешать. Иногда она засиживалась бы допоздна за рисунками спирит-схем, и Джек утягивал бы ее спать.

В этом не было бы ни драмы, ни надрыва. Кейн соврала бы, если бы сказала, что ей этого не хотелось.

– Эй, – обернулся к ней Джек, – я не отдам тебя Реннару, если ты не съедешь с катушек.

– Мне слишком страшно, чтобы поверить.

Светильник не мог осветить машинный отсек целиком, отбрасывал чернильные тени от предметов, создавал ощущение, что за границами освещенного пятна ничего нет.

– Паршиво, что мы встретились так, да?

Это было так точно, так похоже на то, что Кейн думала недавно, что она спросила:

– Если бы мы просто встретились в Цитадели, все было бы иначе?

Разговор казался странным, словно Кейн и Джек провалились в какую-то другую, созданную только для них одних реальность.

– Наверное, я бы сильно бесил тебя поначалу.

– Я все равно не понимала бы ваши пошлые шутки.

– Я позвал бы тебя к себе. Ты бы точно отвесила мне пощечину за наглость.

– Я бы пришла. – Кейн подвинулась ближе, светильник в ее руке подрагивал. Протянуть ладонь и коснуться волос Джека было и сложно, и очень легко. – На чай.

– У меня дома только кофе. – Он замер, вздрогнув от прикосновения, и замолчал.

Кейн тоже молчала. Момент был странным, будто нездешним, словно украденным. Волосы Джека оказались жесткими, кончики едва ощутимо покалывали ладонь. Несколько секунд. И еще…

Это ведь ничего не значит – просто одно-единственное украденное прикосновение, убеждала себя Анна. Еще мгновение, еще чуть-чуть, и она уберет руку.

То, что случилось под Грандвейв, останется под Грандвейв.

– Это просто слабость, – сказала она. – Слишком много потрясений, слишком быстро. Мы зависим друг от друга, и поэтому нас друг к другу тянет. Простая психологическая реакция.

– Думаешь?

– Нет.

Он обернулся, посмотрел снизу вверх. Было легко представить, что в Цитадели, в залитой солнцем мастерской, Кейн могла бы подойти к нему так же. Джек прижал бы ее к себе, уткнулся бы лицом в живот, и в этом не было бы ничего особенного. Просто еще один ленивый день со своими обычными, совершенно житейскими проблемами – сложными и простыми одновременно.

Кейн убрала руку, ладонь все еще покалывало фантомным ощущением прикосновения волос.

– Простите, что не могу вам верить.

Джек усмехнулся невесело, но беззлобно.

– Да я уж понял. Слишком страшно.

– Да, – эхом отозвалась она, отступая на шаг.

– Мы встретились в паршивом месте при паршивых обстоятельствах. Ты была бы полной дурой, если бы не боялась. Может, страх – это не так уж и плохо.

С этими его словами все закончилось – момент, в который что-то могло произойти между ними.

Джек, отвернувшись, преувеличенно бодро добавил:

– Сейчас главное – починить эту малышку, чтобы она хотя бы не развалилась в воздухе. Подай-ка мне тот лист металла, который поровнее.

Кейн помедлила, прежде чем потянуться к листу.

– Вас разозлит, если я скажу, что хочу вам помочь? Если скажу, что хотела бы расщепить вас, если мы доберемся до узла. Вы, наверное, слишком часто это слышали.

Кейн видела, как напряглись, а потом расслабились его плечи.

– Да нет, не разозлит. Не знаю, что будет дальше, но ты хотя бы веришь в то, что говоришь.

* * *

В верхней части котлована улицы еще сохранились, покосившиеся небольшие дома окаймляли их, усиливая впечатление воронки. Эрика могла бы сразу спуститься к центру, но предпочла пойти пешком.

Атрес шел рядом, оглядываясь по сторонам. На границе котлована он почувствовал легкое напряжение спирита – как сопротивление воздушной подушки. Оно обволокло его с ног до головы, сдавило на секунду, но пропустило.

– Похоже, вы прошли проверку, – оглядывая его, с улыбкой заметила Эрика. – Это ли не честь?

– Сомнительная.

В котловане спирит ощущался иначе. Звуки Грандвейв и Земли были глуше и дальше, а вокруг низкой вибрацией на пределе слышимости звучал ритм. Атрес прислушался, но тот не становился четче.

Ближайший фантом, стоя поодаль, с любопытством разглядывал Эрику, но не пытался подойти, и в его звуке тоже было что-то необычное, странное созвучие с пронизывающей все вибрацией.

Эрика шутливо поклонилась фантому, и тот степенно кивнул ей в ответ.

– Вы пытаетесь услышать? – спросила она Атреса. – Не старайтесь, это невозможно. Говорят, человеческий слух улавливает всего один процент от звукового диапазона. Глупо думать, что спирит мы способны слышать целиком.

– Меня мало волнует восприимчивость к спириту. Я пытаюсь понять, что находится в котловане. В меру своих возможностей, – добавил он.

– Вы так равнодушны, что это почти умиляет. – Эрика запрокинула голову, вглядываясь в Грандвейв. – Вам не интересно, что там, за пределами нашего восприятия? На изнанке.

Атрес огляделся, отметив, что фантомы заметили их и осторожно приближались. Должно быть, чужаки вызывали у них любопытство.

Фантомы были слепками с живых людей и как своеобразный оттиск имитировали их поведение и реакции. Если бы это были люди, они бы вели себя так же.

– Спирит притягивает, – сказал Атрес, – и многие вещи делает проще.

В конечном итоге именно это превратило его в схематика – медиатор, который Атрес использовал слишком часто, понемногу начав воспринимать как продолжение самого себя.

– Но не вас, – с улыбкой сказала Эрика.

– Даже меня. – Его – в большей степени, чем многих других.

Это вызвало у Эрики смех.

– Не может быть! Вы знаете, почему стали схематиком? А мастрессе Анне вы говорили? Думаю, ей было бы очень интересно.

– Я помню момент, когда все началось, – пробормотал Атрес. – У меня был медиатор времени, который много раз спасал жизнь мне и моей команде. Мне нравилось его использовать. Нравилось чувство контроля над собственным временем, над своей жизнью. Я захотел, чтобы так было всегда.

– Какая любопытная история! – Эрика похлопала в ладоши, и по ее запястьям как ленты скользнули тени. – Но ведь это только половина, верно? Сверхсовместимость начинается с другого, с импульса, с одной-единственной мысли. Не стесняйтесь, скажите.

Миражи почти целиком укутали ее фигуру, скользнули черными змеями в волосах, струями дыма окутали плечи, шрамы на лице обнажились. Эрике казалось, что она скрывается за образами, хотя, по мнению Атреса, те больше показывали, чем скрывали.

– Я подумал, что мир – это часовой механизм.

Эрика убрала миражи, и улыбка ее больше походила на оскал.

– Очень на вас похоже. Очень.

Вероятно, она думала о том, как Вольфган Хаузер стал схематиком. О том, что привело ее саму к этой встрече и к этой ситуации.

Атрес не стал ее спрашивать, и некоторое время они шли в молчании, игнорируя фантомов.

– Думаете, дело в простоте? – Эрика первой нарушила молчание. – Спирит притягивает нас именно потому? Или же нас тянет нечто иное, более глубокое? Жажда чувствовать то, что было скрыто. Вырваться из своего мирка в реальность, где все состоит из архетипов и сил намного старше нас.

– Это убивает, – напомнил Атрес, и Эрика улыбнулась, опять скрывая шрамы под миражом.

– Кто знает, может, оно того стоит.

Первый фантом, который заговорил с ними, выглядел как ребенок – полупрозрачный мальчик в старомодной одежде. Он держал в руках игрушечного солдатика и смотрел на Эрику очень серьезно.

– Я потерялся, вы не видели мою сестру? У нее светлые волосы и розовое платье. Она должна быть где-то поблизости.

– Бедный. – Эрика подошла к нему, наклонилась, как могла бы приблизиться к настоящему ребенку. – Сестре не стоило оставлять тебя одного. Как ее зовут?

– Перестаньте, – сказал Атрес. Такое поведение было ему неприятно. – Разговаривать с фантомом так же бессмысленно, как танцевать с трупом.

– Правда? Я бы не отказалась от танца. – Она рассмеялась и посмотрела на мальчика. – Не думаю, что твоя сестренка здесь, милый.

– Она должна быть поблизости. У нее светлые волосы и розовое платье. – Он вертел в пальцах игрушечного солдатика, и его движения повторялись снова и снова.

– Время ограничено, Хаузер. Идемте.

На сей раз она не стала спорить и пошла вперед, не оглядываясь.

– Думаете, сестра тоже его ищет?

– Прошло четыре поколения. Его сестра мертва, как и он сам.

– Это так мило, что вы настолько бесчувственны. – Эрика весело подмигнула. – Если бы равнодушие можно было продавать, вы заработали бы состояние.

– Я называю вещи своими именами. Это, – Атрес остановился и указал на фантом, – не человек, просто спирит-феномен. Он не может ответить, объяснить или понять. Смысла разговаривать с ним не больше, чем задавать вопросы портрету на стене.

Мальчик серьезно смотрел на них, чуть склонив голову.

– Я потерялся, вы не видели мою сестру?

– Точно, – улыбнулась Эрика, – хорошо, что вы напомнили, иначе я забыла бы.

Другие фантомы держались поодаль, но не стремились приближаться. Их приветствия Эрика игнорировала.

Дорога шла витками, как уходящая вниз спираль, кое-где она обвалилась, и Эрике приходилось использовать спирит, чтобы спускаться. Она использовала немногие свободные схемы, плававшие в воздухе над котлованом, – с этими схемами, как и с местом, что-то было не так, но Атрес все еще не мог услышать, что именно.

Некоторое время они шли в молчании, но, насколько мог судить Атрес, Эрика с трудом переносила тишину. Вероятно, слова помогали ей не теряться в миражах, и она снова заговорила:

– Я все жду, когда вы спросите. Неужели не видите ничего необычного? Кроме того, что здесь нет гибридов.

– Вижу, – согласился Атрес. – Фантомы разного возраста. Одни старше других.

– А ведь Первая катастрофа не разбирала, верно? – Эрика обвела рукой котлован. – Те, кто не стал фантомами сразу, сбежали в горы над Грандвейв, в Цитадель и ей подобные города. На Земле никого не осталось. Тогда откуда здесь фантомы помоложе?

– Не моложе, – поправил Атрес, – старше. Есть те, которые выглядят как обычные фантомы времен Первой катастрофы, и те, что почти полностью рассеялись от времени.

С другой стороны, возможно, это была видимость: их одежда ничем не отличалась, они как минимум должны были принадлежать к одной эпохе – до Первой катастрофы.

– Столько загадок, верно? – Эрика беззаботно перепрыгнула через большую трещину в земле. Схемы за ее спиной на секунду раскрылись крыльями, поддерживая ее вес, а потом снова опустились ближе к спине. – Вы занимаетесь разведкой в Городах, не верю, что вам неинтересно.

– Любопытство убивает.

– Но вас это никогда не останавливало.

– Меня ничто никогда не останавливало.

Эрика обернулась к нему, подмигнула.

– В этом мы похожи, верно? А давайте я поделюсь еще одной загадкой, моей личной. – Она остановилась и наклонилась вперед, заглядывая в центр котлована, в черный провал дыры. – Здесь я могу почти все. Здесь, под Грандвейв, где столько спирита, что его можно пить из воздуха. Но чтобы вернуться в Цитадель, нужно подняться намного выше. Как думаете, хватило бы у меня сил?

Атрес остановился, оглянулся вокруг. Они с Эрикой спустились довольно низко. До центра оставалось всего три-четыре витка дороги – узкой и ровной, как будто вырезанной в земле. Фантомы толпились на ней сплошной очередью, молчаливые и равнодушные. Выбеленные почти до прозрачности, они казались старше остальных.

Только теперь, близко к центру, Атрес почувствовал идущий снизу спирит времени, слабый, едва уловимый, но пропитывающий все вокруг. Это многое объясняло – и то, почему одни фантомы выглядели старше, и почему гибриды избегали это место. Для их неустойчивой структуры оно было опасным.

– Думаете, я могу все что угодно? – Эрика с улыбкой глядела в провал дыры.

– Я думаю, вы слишком много говорите.

– Пожалуй. Знаете, я всегда пытаюсь отсрочить неизбежное. Тысяча дверей передо мной, целый мир изнанки, и куда бы я ни шла, настоящий мой дом там. Нужно только открыть первую дверь, а я все сижу и сижу у порога. И даже не знаю, что меня останавливает. – Она говорила, и шрамы на ее лице проступали все отчетливее, подсвечивались спиритом окружающих схем. Атрес молчал. – Однажды я заглянула на другую сторону. Увидела, что там, за первой дверью, и сбежала обратно в Цитадель. Мне было страшно. Не потому, что за дверью что-то ужасное, а потому, что мне хотелось туда. Почему-то нормальные люди рождаются, чтобы быть капитанами, печатать газеты, учить детей, влюбляться и строить дома. И только я – для вот этого, – она повела рукой вокруг, – и не могу сказать, когда это началось, был ли у меня когда-нибудь выбор. Если бы папа не начал превращаться в схематика, захотела бы я стать мастрессой? Конечно захотела! Столько вариантов, и все они ведут сюда. Знаете, это не больно.

– Знаю, – ответил Атрес, – словно у вас ампутируют части тела под наркозом.

– Точно. И я больше не могу откладывать операцию.

Эрика рассмеялась, повернулась спиной к краю дороги и позволила себе упасть вниз, в центр котлована.

* * *

Иногда все решает одна-единственная доля секунды. Вовремя пришедшее понимание, что случится потом; предчувствие, импульс… В этот раз интуиция молчала, и поступок Эрики стал полной неожиданностью – как внезапно случившаяся катастрофа. Хотя, наверное, с самого начала следовало ожидать чего-то подобного.

Вперед Атреса бросил инстинкт. Простой, въевшийся в тело инстинкт протянуть руку человеку, который падает. Обычный для тех, кто много времени провел на небесных кораблях. Кто-то падает – ты должен спасти ему жизнь. Все разбирательства потом.

Если бы у него было время подумать, он действовал бы иначе, использовал бы медиатор, как когда-то на «Трели». Здесь, в аномалии, это могло сработать.

Атрес не успел на долю секунды, ладонь схватила воздух там, где только что была рука Эрики. Та уже летела вниз, сложив крылья-схемы, и смотрела вверх с улыбкой.

Эрика убрала миражи с лица, и в тот момент, изуродованное шрамами, оно казалось жалким и каким-то беззащитным. Черный провал в центре котлована окаймлял ее фигуру, словно рамка.

Атрес не верил, что она собирается покончить с собой, знал, что она совершает какую-то феерическую глупость, которую считает необходимой.

Она и не упала, зависла в круге пролома, раскрыв руки и расправив крылья-схемы – еще один бессмысленный образ, – и Атрес выпрямился, убирая руку.

Не потому, что Эрика в безопасности, а потому, что уже опоздал.

Он услышал спирит Земли, колыхнувшийся внизу, ответную волну наверху в Грандвейв и почувствовал тягу, возникшую между двумя этими потоками, как между магнитами.

Плюс и минус.

Атрес чувствовал их и отклик собственного спирита. Теперь использовать тот было поздно. Ни замедление времени, ни его остановка уже не могли ничего изменить для Эрики Хаузер.

Поток спирита ударил ее в спину, как светящаяся игла, прошил навылет до самой пелены Грандвейв, закрутил пелену в воронку, как облака во время смерча.

Умные капитаны всегда старались их избегать.

Поднявшийся ветер срывал фантомов с колец дороги и тянул к Эрике. Атрес чувствовал его покалывающие прикосновения, легкий резонанс спирита, но в остальном ветер не мог причинить ему вреда.

Эрике нужны были фантомы, а не схематик, именно их и засасывало в эпицентр, а она поглощала их, как могла бы аномалия поглощать спирит из воздуха, впитывала в себя сквозь иглу спирита, на которой болталась, как бабочка.

Грандвейв ревел над головой – Атрес не удивился бы новому выбросу, – а схема Земли отзывалась вибрацией снизу. Фантомы сливались в бесконечный поток, закручивались лентой, повторяя линии котлована, и исчезали в груди Эрики.

Это длилось недолго, не больше десятка минут. Фантомы исчезли, импульс Земли утих, и следом за ним разгладилась пелена Грандвейв. Эрика осталась недвижно висеть над провалом в центре котлована. Потом ее тело выгнуло, спирит крыльев брызнул наружу – он звучал как Нулевой архетип.

Эрика рассмеялась – Атрес ее услышал. Услышал смех и океан архетипа в ее теле. Внутри Эрики было нечто такое же мощное и, возможно, такое же опасное, как вся пелена Грандвейв. Даже на таком расстоянии было видно, как неестественно светилась изуродованная ожогами кожа.

Действительно, подумал Атрес. Феерическая глупость.

Гусеница превратилась в бабочку. Бабочка расправила крылья. Чтобы подняться к Атресу, потребовалось всего два взмаха.

Несколько секунд Эрика молчала. Смотрела прозрачными, высветленными спиритом до белизны глазами и ждала, что Атрес сделает первый шаг.

Он рассматривал ее – оболочку чего-то слишком для себя могущественного – и ничего не говорил.

– Теперь вы будете меня бояться? – наконец спросила Эрика, и под ее кожей рваной полосой прошлась темная волна.

Словно набежавшая тень, отзвук прежнего Миража.

– Нет. – Атрес отвернулся и направился наверх тем же путем, что они пришли. – Но, возможно, со временем мне станет вас жаль.

* * *

В котловане было тихо. Без фантомов единственным звуком остался шорох осыпающихся каменных стен и шаги Атреса.

Став схематиком, он довольно быстро научился разделять для себя настоящие, физические звуки и звучание спирита. Реальные звуки всегда казались важнее. Тишина физическая все еще воспринималась им как тишина, даже если на ее изнанке грохотали архетипы.

Шаги отдавались отчетливо и гулко, будто в коридоре. Должно быть, какой-то трюк акустики или еще одна странная грань аномалии.

То, что осталось в провале, – то, что притянуло фантомов и изменило их, – все еще было под землей. Атрес чувствовал спирит времени; вероятно, тот замораживал котлован в одном состоянии, превращал его в город, в котором ничто не меняется.

Вполне возможно, без Атреса и его связи с медиатором котлован так и остался бы закрыт насовсем.

Подъем наверх занял около часа. Эрика беззвучно парила рядом, не касаясь земли. Атрес шел, не обращая на нее внимания, он и без того отчетливо слышал ее спирит. Каждую ноту. Вероятно, как и все в Городе теперь.

Это было выгодно. Если Кейн выжила, звук мог стать для нее маяком.

– Так и будете делать вид, что меня нет? – спросила Эрика. – На вас не похоже.

Атрес обернулся. Ни страха перед ее новым обликом, ни отвращения он не испытывал:

– Полагаю, у вас были свои причины.

– Чтобы стать чудовищем? Не стесняйтесь, называйте вещи своими именами.

Довольно забавно, что она этого не замечала, но именно мелочи – затаенный страх, что Атрес мог подумать, желание оправдать себя – делали ее человечнее, чем при их первой встрече.

– Чтобы сделать глупость, – поправил Атрес. – Я не сомневаюсь, что у вас были причины. Но глупость есть глупость.

Эрика рассмеялась, и ее спирит колыхнулся в ответ. Наложился на человеческий звук голоса звучанием архетипов – Нулевого и одного из потерянных. Не Миража, но чего-то ему родственного.

– Для вас все такое черно-белое. Мне интересно, как вы живете?

– Без сожалений.

– Хорошо быть вами. – Эрика залетела чуть вперед, обернулась к нему, перегораживая дорогу. – Вам совсем не страшно? После того, что увидели?

– Я видел под Грандвейв вещи пострашнее.

– Что-то, что заставляло вас паниковать? Заставляло испытывать ужас?

– Паника убивает.

Эрика снова рассмеялась, и вокруг нее опять заструились образы – впервые с тех пор, как она поглотила фантомов.

– Действительно, как хорошо быть вами. – Она втянула спирит-крылья внутрь, опустилась на землю, и, если бы не звучание архетипа и не свечение ее кожи, могло бы показаться, что ничего не изменилось. – Боюсь, что для нас, простых смертных, все несколько иначе. Хотите, расскажу вам сказку?

– Говорите, – разрешил он.

– Готовьтесь. Она вам не понравится. – Под ее кожей скользнули тени, возникли в воздухе полупрозрачные ветви терновника, ощетинившись шипами, и растаяли дымом. – В хороших историях никогда не бывает вторых частей, а в моей продолжение есть. Помните девочку, которая сбежала от отца, когда тот превратился в монстра? Она была очень сильной, эта девочка. Очень. Здесь, под Грандвейв, она была почти всемогущей. Но, увы, она не была мастрессой, даже ее силы не хватило бы, чтобы вернуться в Цитадель, подняться над пеленой. Ей грозила ужасная смерть. Если бы ее не поглотили гибриды и не убило бы случайным осколком или же какой-нибудь аномалией, она умерла бы от голода или жажды. Вам ее не жаль?

– Немного. Продолжайте.

– Простите. Кажется, я из тех ужасных рассказчиков, которые слишком увлекаются описаниями, – преувеличенно подобострастно отозвалась Эрика и продолжила: – Итак, ей грозила смерть. И девочка умерла бы, если бы не счастливая случайность. Чтобы беречь силы, она старалась больше использовать спирит вокруг, расщеплять его на простейший архетип и поглощать, как чистую энергию для себя. Это сложно, долго, но так тоже можно делать, если нет другого выбора. И вот совершенно случайно она расщепила фантома. Он был прозрачным, почти неразличимым. И знаете, – она рассмеялась, будто ей самой история казалась чем-то вроде анекдота, – это оказалось так классно. Я поглотила его, как поглощают гибриды, и на целый день стала мастрессой. Отличный способ, правда? Сожрать человека, мертвеца, такого же, как мой собственный отец. Или вас и это не шокирует?

У нее неестественно блестели глаза, губы кривились, и Атрес подумал, что никогда раньше не видел ее такой.

Ничего удивительного, в общем-то. Сильное потрясение, слишком большой шаг, который для Атреса был глупостью, но для самой Эрики значил много. Трансформация гусеницы в бабочку – довольно глобально.

Атрес не умел успокаивать. Движение, когда он притянул Эрику к себе, получилось неловким. Она напряглась, но не отстранилась, и ее тело под ладонями оказалось худым, угловатым. Атрес не знал, достаточно ли этого для утешения, но никакого другого способа в голову не приходило.

Эрика молчала долго, не плакала, но и не пыталась оттолкнуть.

– Вы еще безумнее меня, – сказала она наконец.

– Я никогда этого не отрицал.

– Вам стало меня жаль. Выцарапать бы вам глаза за это.

Он прижал ее к себе плотнее, игнорируя, что ее крылья впивались в руку десятками крохотных игл.

– Мне не жаль вас. Мне жаль, что так получилось.

Она немного расслабилась, и образы, струящиеся вокруг, стали легче, светлее.

Атрес держал ее в руках осторожно – женщины всегда казались ему слишком хрупкими – и вспоминал, как много лет назад, когда он был еще ребенком, в их дом приехала двоюродная сестра отца с дочерью. Девочку звали Елена, и в свои пять она была настоящей леди. Белокурая, тихая и очень серьезная, Атрес чувствовал себя рядом с ней всесильным, степенно вышагивал вокруг, заложив руки за спину, – так часто делал отец, – и был готов защищать ее хоть от монстров под кроватью, хоть от бандитов.

При нем Елена плакала всего раз, когда разбила куклу. У куклы было какое-то глупое имя – Снежинка, кажется, – и была она так же белокура и голубоглаза. Атрес до сих пор помнил уродливую трещину на ее щеке.

Тогда он тоже прижал Елену к себе, и она плакала, уткнувшись лицом ему в шею. Атрес стоял неподвижно, чувствовал, как неприятно липнет к шее промокший воротник рубашки, и казался самому себе настоящим мужчиной.

Странно, что это вспомнилось ему под Грандвейв рядом с совершенно чужой женщиной.

Эрика Хаузер не плакала, и разбилась у нее не кукла. И Атрес рядом с ней не чувствовал себя всесильным. Эрику бесполезно было защищать от бандитов или монстров. И невозможно – от нее самой.

За ее спиной уже закрылась дверь на изнанку, и Атрес мог только быть этому свидетелем.

– А себя вам тоже не жаль? – спросила Эрика.

– Нет. Никогда не было.