Свет тек, как вода. Он был звуком, потоком, чувством. Он был струной и цветом. Сияющим, всепоглощающим белым.

Он связывал Кейн и Джека единым пульсом, одним дыханием.

Ощущения тела не было – Кейн не чувствовала ни рук, ни ног, но чувствовала Джека.

Земля пела им колыбельную.

Было тепло и спокойно, и Кейн знала, что все получится.

Спирит струился сквозь Джека, свивался потоками и складывался в линии, и теперь Кейн отчетливо ощущала, где медиатор врастал в его тело, а где стояла не позволявшая ему проникать глубже заслонка Реннара. И где был надлом – крохотный изъян, единственная застарелая боль, старая ошибка. Что-то, что сделало Джека схематиком.

Как застрявшая колючка в груди.

«Я помогу вам, – без слов сказала Кейн. – Не бойтесь меня».

Она потянулась – мыслью, намерением, звуком, – коснулась невесомо, осторожно.

Джек раскрывался перед ней – ему было страшно, он хотел жить дальше, он верил в Кейн и чувствовал себя уязвимым.

Песнь Земли вспыхивала вокруг них тонкими сияющими нотами.

Кейн сама стала потоком, Нулевым архетипом.

Откройтесь мне.

Пустите.

Они снова оказались в мастерской. Тусклый свет лился из окна, снаружи по стеклу барабанили капли. Желтое пятно от лампы лежало на поверхности почти идеальным кругом. Джек сидел за столом, заваленным деталями, и смотрел перед собой на медиатор. Обычную круглую пластину воссоздания.

Кейн подошла ближе, и Джек сказал:

– Я называл его Механиком. – Он не оборачивался, не переводил взгляд. – В нем не было ничего особенного. Стандартный медиатор для производства деталей. Простая штука, в общем-то: загружаешь образец, потом необходимые материалы, и он воспроизводит желаемое. Он мне почему-то сразу понравился.

Нити тянулись от пластины к руке Джека, едва заметно пульсировали, но пока не касались кожи.

– Это ваше прошлое? – спросила Кейн.

– Это момент, когда я сказал ему «да».

Она положила ладонь Джеку на плечо, сжала.

– Здесь вы этого еще не сделали.

Джек потянулся к линиям, погладил их, будто те были живыми. Впрочем, они и были.

Спирит дышал в них, пел. Он не был мертвым. Он никогда не был мертвым.

– Каждое утро перед началом работы я садился за стол, смотрел на Механика и говорил ему: «Привет, приятель. Сегодня мы с тобой соберем что-нибудь обалденное». – Кейн впитывала слова Джека, и за ними стояло столько всего невысказанного, чего ей хотелось бы коснуться. – Я всегда лучше сходился с механизмами, чем с людьми. Никогда не задерживался на одной работе долго. И я подумал: наверное, дело во мне, есть какой-то изъян, дефект.

Он говорил спокойно, возвращаясь в тот самый день, в тот самый момент.

И Кейн уже знала, что тогда случилось.

– Вы захотели себя починить.

– Я пожелал стать Механиком, который на это способен. – Это был момент выбора, первый импульс и надлом, который связал его с медиатором. – Я до сих пор этого хочу, – признался он.

Она знала, о чем он говорил. Чувствовала его одиночество. Непонимание. Застарелую тоску по чему-то долгожданному, которое так и не случилось.

И все равно верила.

– Хорошо, что у вас не получилось.

Джек обернулся к ней, запрокинул голову, и Кейн взяла его за руку, сама с силой отодвинула ее от нитей медиатора.

– В вас нет ни изъяна, ни дефекта. Вы просто человек, именно такой, каким и должны быть: неидеальный. Хорошо, что вы не сумели сделать из себя деталь.

– Это получилась бы отличная деталь. Самая лучшая.

Кейн потянула его на себя, и Джек встал. Они оказались близко, совсем близко.

– Даже самая лучшая деталь не живет, – сказала она. – Не чувствует. Не дышит. Хорошо, что вы человек.

Он наклонился ниже, коснулся ее лба своим, судорожно выдохнул, словно ее слова делали ему больно.

– Дышите со мной, – шепнула Кейн.

Джек зажмурился, кивнул и сделал вдох.

И медиатор на столе разлетелся на осколки.

* * *

Расщеплять спирит после этого было просто, намного проще, чем отвоевывать себя у гибрида или у паразита на «Трели». Кейн осторожно отделяла нити медиатора от Джека, и те отступали, уходили. Зов, который притянул их изначально, исчез.

Земля укутывала теплом, время не имело значения. Кейн не торопилась, не боялась опоздать. В центре узла можно было никого и ничего не бояться. Звучание Джека становилось все чище, в нем больше не было примесей медиатора или архетипа. Это было звучание человека, не спирита, и, наверное, его невозможно было бы услышать, если бы не голос Земли.

Хотелось погрузиться в него глубже.

«Нам пора», – сказала Кейн. Не словами, отголоском мысли. Джек услышал ее и понял.

И они шагнули наружу.

После сияния архетипов мир показался темным. Кейн отступила на несколько шагов от узла, и Джек последовал за ней. Споткнулся – она едва успела его подхватить.

«С вами все будет в порядке. Вы выжили. Вы спаслись. Что бы ни случилось дальше, вы больше не схематик».

– Это больнее, чем я думал, – хрипло сказал он. И добавил: – Спасибо.

Реннар подошел к ним, оглядел Джека с ног до головы.

– Отличная работа, дочь моя. Третье удачное расщепление, которое я видел.

Эрика стояла рядом с Атресом так близко, что сияние ее кожи подсвечивало его бесстрастное осунувшееся лицо.

– Вы умеете внушать оптимизм, папочка. Интересно, получится ли у меня повторить трюк?

– Дело не в спирите, – сказала ей Кейн. – Не в Нулевом архетипе, даже не в узле.

Эрика перестала улыбаться, лицо ее стало отстраненным, равнодушным. Улыбка пропала, будто выключенная.

– Поверьте, мастресса Анна, я это знаю. Если бы дело было в спирите, мой папа был бы жив.

Наверное, мысленно она в тот момент возвращалась в прошлое, к собственной неудаче.

– Сейчас все иначе, – невозмутимо заявил Атрес, и Эрика опять растянула губы в улыбке.

– Вы верите в меня, Алан?

– Разумеется. – Он подал ей руку. – Нам пора – Сказал Атрес с абсолютной уверенностью, будто заранее знал, что произойдет дальше.

Он не боялся.

– А если расщепление пройдет неудачно, сын мой? – поинтересовался Реннар. – Что, если вы умрете?

Атрес перевел взгляд на Дейна и невозмутимо пожал плечами.

– Позаботьтесь об останках.

– Капитан… – Дейн качнулся к нему, словно хотел удержать, и остановился. – Удачи, сэр.

Атрес кивнул, и они с Эрикой шагнули в поток спирита. На секунду тот вспыхнул, обрисовал силуэты, и они исчезли в свете и звучании Земли.

Кейн поймала себя на том, что сжимает руку Джека до боли, и приготовилась ждать.

* * *

Воздушный причал делил небо надвое. Вода после недавнего дождя еще не высохла, и плиты как зеркало отражали плывущие наверху облака.

Атрес стоял на краю, смотрел вдаль на приближающийся серебристый силуэт «Сильверны» и вспоминал.

Себя в тот момент.

Чувство покоя и счастья.

Ветер трепал волосы стоявшей рядом Эрики, играл с подолом ее белого платья. Она казалась нарисованной – белым мазком среди росчерков облаков.

Ветер стихал, потом начинался снова, бесконечно повторяя сам себя.

Минута. И заново.

Один-единственный идеальный момент, который может никогда не кончаться. Запечатанный сам в себе.

– Где мы? – с любопытством спросила Эрика.

– Воздушный причал «Небесной сирены».

– Никогда о ней не слышала.

– Небольшая воздушная платформа. Курсирует южнее Цитадели, часто служит ремонтной точкой для кораблей-разведчиков.

Эрика распахнула руки, вдохнула всей грудью, словно хотела втянуть в себя ветер.

– Красиво, как на открытке. Когда это?

– Пять лет назад. Семнадцатое мая.

– И все, – рассмеялась Эрика, – просто семнадцатое мая?

– День, когда «Сильверна» улетела в свою первую дальнюю экспедицию.

Эрика, выключив улыбку, повернула голову к Атресу.

– День, когда мир превратился в часы и те начали есть вас заживо.

Она была странно серьезная и живая, и Атрес был рад, что оказался здесь именно с ней.

Он потянулся к внутреннему карману капитанского кителя, достал медиатор. Нити спирита тянулись от него к груди, серебристыми ручейками проникали внутрь.

– Да, – ответил Атрес, хотя Эрика не спрашивала.

– Как это было?

– Легко. Я стоял здесь, был счастлив и думал, что мир – это часовой механизм.

Эрика протянула руку, коснулась крышки часов у него в ладони.

– Но схематиком вас сделало не это. Было что-то еще. Первый шаг, первый импульс.

Она говорила и, должно быть, видела перед собой своего отца.

Атрес посмотрел вдаль, на силуэт «Сильверны» в небесах, и ответил:

– Я захотел, чтобы часы остановились.

Это было счастливое мгновение. Завершенное и правильное.

И время лежало у Атреса в ладони.

Даже теперь хотелось остаться навсегда.

Эрика это понимала. Ее смех, веселый и ломкий, подхватил ветер, понес вверх, чтобы сохранить. Повторить через минуту.

– Я не знаю, что вам сказать на это, Алан. Верите? Не знаю. Вы должны отказаться от всего этого, от своего идеального времени, и мне надо найти слова, чтобы убедить вас, но их нет, ни одного. И я тоже хочу остановить время.

– Понимаю. – Он открыл часы. Стрелки светились спиритом, и тиканье часового механизма вплеталось в мир вокруг, пронизывало его, как звук пульса. Завершало. – Я откажусь сам.

Эрика смотрела туда, где нити текли в его тело, проникали в грудь.

– Слишком поздно. Если вы откажетесь, умрете. Ваши часы проросли в вас слишком глубоко. Время вышло.

– Да, – согласился он, не чувствуя ни удивления, ни потрясения.

Наверное, с самого начала был к этому готов. Разве что было немного жаль.

Эрика посмотрела ему в глаза и предложила:

– Останьтесь со мной. Останьтесь в сердце Земли. Я сохраню вас.

Она предлагала искренне. Хотела спасти его, раз уж не смогла спасти своего отца.

Она была красива в тот момент, очень красива и женственна. Атрес почти любил ее.

И он не мог ответить ей «да».

Наверное, он проиграл. Он держался за крошечный шанс до последнего, а этого оказалось недостаточно. Но, может, в этом и заключался смысл: что никакие надежды, никакие усилия не гарантировали успех. Что мир вмещал в себя намного больше и что со всеми поражениями и победами он двигался дальше.

Шел вперед, как идут время и часы.

– Вы все равно это сделаете, – поняла Эрика. – Вы умрете человеком, но не останетесь навсегда.

– Да.

– Почему?

Атрес посмотрел вокруг, впитывая свою память и все, что так любил эти пять лет.

– Это мое время. Мое личное счастливое время. Какой в нем смысл, если оно не идет дальше?

– Даже если оно идет к смерти?

– Это время. Куда еще оно может идти?

Циферблат в пальцах Атреса покрывался трещинами, рассыпался, и сквозь него лился белый ослепительный свет. Тиканье часов становилось все громче, отдавалось болью в груди. Анестезия отпускала.

Время шло вперед. К смерти.

И дальше.

Чтобы идти, ему не нужны были часы.

* * *

Когда силуэт капитана Атреса показался в потоке спирита, Дейн непроизвольно сделал шаг навстречу: помочь, поддержать. Он думал, капитан будет измучен расщеплением: схематик Реннара теперь едва мог держаться на ногах.

Дейн был готов помочь своему капитану.

Не готов – к тому, что увидел.

Капитан Атрес вышел из потока узла, прижимая руку к груди. По пальцам тонкими ручейками текла кровь.

Дейн смотрел на нее и никак не мог осознать. Обернуть собственный разум.

Капитан Атрес не мог…

Не сейчас! Не так!

Ведь у них все получилось. Они дошли!

Эрика Хаузер появилсь следом, поддержала капитана, когда он начал оседать.

Дейн рванулся вперед, оттолкнул ее – никогда не позволял себе так обращаться с женщинами раньше, но в тот момент ему было все равно.

– Не трогайте его!

Внутри клокотало бешенство: как она посмела?

Тело капитана казалось легким, неестественно легким.

– Как вы могли? – Дейн в ярости обернулся к Хаузер. – Он доверился вам! Вы должны были провести расщепление! Спасти его!

Капитан Атрес открыл глаза – больно было видеть, каких усилий ему это стоило, – почти невесомо сжал запястье Дейна, и, когда заговорил, голос его звучал слабо и надломленно.

– Хватит. – Всего одно слово, на большее не было сил.

Дейн подумал, что это может стать его последним…

Последним, что сказал бы ему капитан Атрес.

Тошнота подступила к горлу. Дейн попытался сам зажать рану, уже понимая, что это бесполезно. Помог капитану сесть.

– Не злитесь, сын мой, – подошедший Реннар опустился на одно колено, небрежно подернув подол рясы, – вы просто опоздали. Спирит пророс слишком глубоко. – Он перевел взгляд на Эрику. – У вас все получилось, дочь моя. Жаль, не хватило времени.

Дейн слышал, как тяжело, сипло дышал капитан Атрес, и не мог заставить себя молчать:

– Она должна была спасти ему жизнь!

– Никто не смог бы спасти его жизнь, сын мой.

Реннар лгал. Дейн смотрел на его спокойно сложенные руки, на длинные пальцы и вспоминал, как пришел в себя на борту «Алой девы».

– Вы могли бы. Вы могли бы пожертвовать ему жизнь.

– Вы говорили мне, что это неправильно.

– Какая теперь разница, что я говорил? Он умирает!

– И чью жизнь я должен ему отдать?

Скорее всего, он думал, что это сложный вопрос. Для Дейна все было очень просто.

– Вы знаете чью. Я не должен был выжить в том выбросе.

Реннар недовольно поджал губы, будто Дейн был его учеником и сморозил глупость.

– Если бы вы не должны были выжить, меня не оказалось бы рядом.

– Пожалуйста, – попросил Дейн. – Хотя бы сейчас поступите по-человечески.

– Нет. – Атрес снова сжал его запястье и кое-как выдохнул: – Не нужно.

– Простите, капитан, – вздохнул Дейн, – у меня так и не получилось стать таким, как вы. Сделайте это, Реннар, вы же можете.

– Зачем мне это? Я и так спас вам жизнь, я не обязан делать большего.

К ним приблизилась Анна Кейн, склонилась над капитаном.

– Вы ведь спрашиваете не его, Реннар. Вы спрашиваете меня. Дейн ничего не может вам дать.

Слышать это от нее было горько, но она говорила правду. Дейн это понимал.

– Разумеется, дочь моя. И вам лучше ответить быстрее. Я могу исцелить, но не способен воскрешать мертвых.

– Вы хотите, чтобы я стала частью Земли?

Дейн видел, как реагировал на ее слова схематик Реннара, как подался вперед.

– Нет. Все, что я прошу, – зайдите в узел вместе с Хаузер. Дайте Земле выбор. Ведь зачем-то она привела вас сюда.

Дейн понимал, что, скорее всего, это будет стоить ей жизни, и все равно в тот момент всей душой надеялся, что Анна Кейн скажет «да».

– Вы можете спасти Алана, не убивая Дейна? – спросила она.

И какое это имело значение? Дейн был готов пожертвовать собой, чтобы спасти капитана. Был бы счастлив это сделать.

– Могу. Дочь моя, я многие годы совершал чудеса. Люди жертвовали мне время, здоровье, удачу. У меня в запасе намного больше одной жизни.

Анна Кейн коснулась волос капитана Атреса. Легко, словно пыталась успокоить.

– Спасите Алана. И я выполню вашу просьбу.

* * *

Кейн не смотрела на Джека. Намеренно заставляла себя сосредотачиваться на руках Реннара, на звучании его архетипа. Жертва струилась сквозь него, оборачивалась вокруг кончиков пальцев. Так близко к узлу голос Земли отзывался эхом, порождал резонанс, Кейн чувствовала его внутри себя.

Со стороны то, что делал Реннар, действительно выглядело как чудо. Он положил ладони поверх пальцев Атреса над раной и отдал ему чью-то жизнь. Будто скатились капли.

Реннар не лгал – эта жизнь не была у него единственной, за ней стояли еще. За ней оставалась длинная вереница людей, которые просили чудо и получили его. Раньше Кейн сказала бы, что ни один человек не имеет права разменивать чужие жизни и чужое время. Она многое не понимала, пока не оказалась под Грандвейв.

Через Реннара действовал его архетип – изначальная сила, которая существовала задолго до того, как люди открыли спирит. Сила, которая, как и другие архетипы, всегда жила на изнанке, незаметная, неявная под поверхностью любого предмета. Она касалась каждого, кто хотя бы раз в жизни чем-то пожертвовал.

Реннар был дверью для нее, позволял ей вести и проявляться через себя. Эта сила обменивала чужие жизни и время на чудеса. Она не была хорошей или плохой, она просто существовала.

И Кейн радовалась, что Жертва могла спасти Атресу жизнь.

То, что Реннар просил взамен, она готова была отдать. Она не боялась за себя – чувствовала звучание Земли и верила ее голосу и силе, с которой сама была связана.

Но она никогда не смогла бы объяснить это Джеку.

Он боялся за нее, злился и не понимал, что Кейн, как и Реннар, и Эрика, и каждое крохотное событие, и каждый выбор, которые в конечном итоге привели их всех к узлу, была необходимой частью общего рисунка.

Атрес открыл глаза.

Реннар поднялся, отошел в сторону, а Дейн все еще прижимал Алана к себе и смотрел так, что Кейн было за него почти неловко.

Атрес сделал глубокий вдох, выдохнул и сказал:

– Вам не следовало. – Потом перевел взгляд на Дейна и добавил: – Вам тем более. Об этом мы еще поговорим.

Это было так на него похоже, что Кейн против воли улыбнулась.

– Бросьте, Алан. Вы на самом деле не хотели умирать.

– Я был к этому готов.

– Тогда вам не стоило брать меня с собой.

Джек подошел и встал за ее спиной. Кейн не поворачивала головы, не смотрела на него и все равно почувствовала, как будто они были связаны.

– Думаешь, оно того стоит? Твоя жизнь в обмен на его? – Она была рада, что не видела его лица, – хватало горечи в его голосе. – Думаешь, ради этого я рисковал собой, за этим привел сюда?

– Вы знаете, что я не могу по-другому. Иначе ради меня не стоило бы рисковать.

– Дура.

– Браво, мастресса Анна. Страсти, достойные дамского романа. Из вас вообще получилась бы отличная книжная героиня. Полная благородства и готовности жертвовать собой.

Эрика зааплодировала, и ее вмешательство – грубое, бесцеремонное – позволило Кейн выдохнуть и вспомнить, что они с Джеком не одни.

– Я не жертвую собой, – поправила Кейн и заставила себя посмотреть на Джека, попыталась передать ему взглядом: я не собираюсь умирать, не выкидываю жизнь, которую вы спасли.

Свет спирита отражался у Джека в глазах, и радужка казалась пронзительно голубой, почти светящейся.

– А что ты тогда делаешь?

– Рискую.

Отзвук смеха Эрики повис в воздухе тонким звоном где-то на пределе слышимости.

– Правда, мастресса Анна?

– Я лишь согласилась дать Земле выбор. Она может выбрать вас или меня, она может убить нас обеих. Но зачем-то я здесь. Думаю, в этом и правда есть смысл.

Эрика подмигнула.

– Знаете, я ненавижу конкуренток и… когда вы говорите правильные вещи.

Кейн пожала плечами.

– Что еще может сказать преподаватель университета?

Она подала Эрике руку, и та приняла ее.

– Я тебя не пущу. – Джек смотрел отчаянно, голодно. Кейн хотелось запомнить его таким, и все чувства, которые были с ним связаны: горечь и тепло, радость, что он спасся; сожаление, что они не встретились раньше, и тоску по всему, что с ними так и не случилось. – Мне плевать на все архетипы и схемы разом. Ты никуда не уйдешь.

– Вы не можете меня остановить, Джек. Вы больше не схематик.

– Пора, – сказал Реннар.

Эрика потянула Кейн вперед, в поток спирита, и все вокруг исчезло. Остались только Земля и ее голос.

* * *

Каменные стены выступали из белесой завесы спирита постепенно, словно рассеивался туман. Круг на полу казался старым, затертым – глубокие борозды схемы рассекали плиты, как шрамы. Эрика смотрела на них, не отводя глаз, и улыбка на ее губах казалась застывшей.

Кейн казалось, что у нее в голове складывались фрагменты мозаики. Картина из кусочков прошлого, которое привело к настоящему.

Каждый шаг. Смысл, стоявший за ними.

Точка, за которой для каждого начиналась своя дорога.

Кейн в тот момент поняла, почему расщепить схематиков, почему изменить целый мир, почему что-то исправить возможно только здесь. Понимание пришло вспышкой, озарением.

Странно, что никто не говорил ей об этом раньше. Чем именно был узел Земли.

Он был не только потоком спирита или частью схемы, не только голосом чего-то древнего и не только архетипом, струящимся сквозь.

Он был перекрестком.

Все линии сходятся в узле. Все возможности расходятся отсюда – прошлое и будущее; каждый найдет свою.

– Знаете, – сказала Кейн, – вы совсем как схематик. Только у вас нет медиатора.

Губы Эрики скривились, как будто она собиралась расплакаться, и тотчас раскрылись улыбкой. Будто открытая рана.

– А что у меня есть, мастресса Анна?

– Момент, когда что-то сломалось.

Тот самый давний момент испытания, когда Эрика так и не стала мастрессой, когда спирит оставил на ней шрамы. Момент, который иногда снился Кейн в кошмарах, и она думала: «Если бы я тогда не дала согласия, если бы я…»

Теперь он повторялся, тот непройденный урок. Испытание для них обеих.

– Вы хотите поговорить со мной об этом? О том, что я на самом деле не мастресса, даже если могу использовать Нулевой архетип?

– О том, почему это случилось, – ответила Кейн.

– Вы будете просить у меня прощения?

– Нет. Я помню вас в день испытания. Я думала, что вы станете очень сильной, наверное, самой сильной мастрессой из всех, что когда-либо существовали. Я ждала этого.

– Ваши ожидания не оправдались.

Эрика шагнула в круг, как когда-то давно на испытании.

– Сейчас я об этом не жалею, – призналась Кейн. – Ваши сила и потенциал изначально были предназначены для чего-то большего. Им не было места в Цитадели. Там, наверху, вы не могли стать мастрессой.

– А здесь? – Горечь из ее голоса просочилась наружу. Ядом в воздух. – Здесь я смогу? После всего, что сделала? После всех, кого я сожрала? Я давно провалила свое испытание.

Но в узле не существовало никакого «давно» и «сейчас», только единое неделимое «всегда». И прошлое, и будущее, и все упущенные возможности.

– Здесь вы можете пройти его еще раз.

Эрика огляделась по сторонам. Должно быть, вспоминала, как корчилась на полу, пока спирит оставлял на ней шрамы.

– Да, мастресса Анна. Или я могу остановить свое время прямо сейчас и остаться частью Земли навсегда. Такая, какая есть. Может быть, не все, чем я могла бы стать, но тоже неплохо. Выбрать безопасный вариант.

Эрика повела рукой в воздухе, и на ее ладони возникли часы. Открылась крышка.

Кейн улыбнулась:

– Вы никогда не выбираете безопасный вариант.

– Вы слишком хорошо меня знаете.

Часы соскользнули с ее ладони и разлетелись на шестеренки.

Линии на полу проступили спиритом, наполнились им, как водой, хлестнули струями наружу и запечатали Эрику в кокон.

* * *

Часы разлетелись на осколки, чтобы время Эрики сделало шаг вперед. Всего один шаг – и голос Земли лег под него дорогой.

Бездонный Нулевой архетип. Мир изнанки, настоящий и изначальный, струной насквозь. Все глубже и глубже вверх.

«Я столько тебя искала, я уже не надеялась, а нужно было всего лишь перестать слушать себя. И услышать».

Все постороннее облетало, как шелуха. Осыпалось слоями, обращалось в пыль – все маски, все притворство. Все, что она так долго не могла отпустить.

Как же его было много! Как же она, оказывается, привыкла – склеивать маски, накладывать одну на другую.

Там, под ними, спало ее настоящее.

Так здорово было наконец-то проснуться.

Мы с этого начались, и этим мы закончимся.

Эрика распахнулась ему навстречу, и он смешался внутри водоворотом – архетипами и силами, холодом и огнем, всеми неназываемыми вещами, невоплощенными образами, спящими внутри, для которых еще не придумали слов.

Архетип Эрики – первородная, изначальная Идея – бился в ней, пульсировал сердцем и тянулся к Земле.

Нужно было просто отпустить себя и сделать шаг вперед вместе со своим настоящим.

Всего один шаг.

Домой.

Земля приняла ее, и в небе над Грандвейв расправил крылья новый узел.

Куколка, наконец-то ставшая бабочкой.

* * *

Атрес не мог больше чувствовать спирит, но он видел, как ослепительно вспыхнул поток узла, прежде чем в небе возникли новые линии схемы, потянулись сквозь Грандвейв к горизонту.

В глазах щипало. Слишком ярко.

Реннар стоял рядом, не шевелясь и не произнося ни слова. Облака Грандвейв колыхались над головой, закручивались воронками и успокаивались снова. Мир менялся.

Не нужно было чувствовать спирит, чтобы понять это.

Фантомной болью, будто застарелый шрам, тянуло в груди. Атрес не обращал внимания. Вглядывался в поток узла и ждал.

Сквозь спирит проступила тонкая женская фигура. Атрес знал, что это Кейн. С самого начала понимал, что Эрика не могла вернуться. Он шагнул вперед, подхватил, когда Кейн сделала первый неуверенный шаг из узла.

Схематик Реннара – Джек, кажется, так его звали – дернулся, словно хотел отобрать Анну, но наткнулся на взгляд Атреса и остановился.

Глаза Кейн были закрыты, кожа казалась обжигающе горячей, но грудь едва заметно опускалась и поднималась дыханием. Подошел Реннар, аккуратно повернул ее голову к себе, оттянул пальцем веко и приложил пальцы к шее, проверяя пульс.

– Что вы собираетесь делать теперь, сын мой?

– Не отдам ее вам, если вы спрашиваете об этом. Анна Кейн вернется в Цитадель вместе со мной.

– Я не пытаюсь ее отнять, – улыбнулся Реннар, – просто спрашиваю.

– Вам наплевать, что с ней будет, – вмешался Дейн. – Вы получили, что хотели.

– Не спешите меня обвинять. Анна Кейн сделала то, что должна была, но с ней все будет в порядке. Очнется через пару дней, может, через неделю. Это вопрос времени.

– Вы уверены. – Атрес не стал превращать фразу в вопрос.

– Я слышу, – подтвердил Реннар.

Джек все же подошел к ним, Атрес видел, что схематик хотел дотронуться до Кейн, но остановил себя в последний момент.

– Почему так долго? – Голос его звучал хрипло.

– Она находилась в схеме Земли, когда та трансформировалась, – пояснил Реннар. – Это сказалось.

– Это могло ее убить! – возмутился Дейн.

– Так же, как и дорога сюда, сын мой. Жизнь так устроена – почти все что угодно может нас убить.

– Я хочу, чтобы вы ушли. Вы мне неприятны.

Атрес ожидал отповеди, но, видимо, Реннар решил не тратить время на Дейна.

– Хорошо. Рад был знакомству. Перед тем, как улетать, «Алая дева» сделает для вас прореху в Грандвейв. Постарайтесь пройти, прежде чем она затянется.

– Мы успеем, – заверил его Атрес.

И не стал останавливать, когда Реннар повернулся уходить, не стал благодарить за помощь. В конечном счете, именно Реннар частично был виноват в том, как сильно пострадала «Сильверна».

– И это все? – спросил Дейн в спину священнику. – Вы сделали, что хотели, и просто продолжите жить дальше?

Тот остановился и обернулся с улыбкой.

– Я слуга божий, сын мой. Я продолжу служить.

– Вы служите только себе.

Реннар фыркнул, словно ситуация и слова Дейна его позабавили.

– Если вам потребуется исповедаться или получить утешение, вы найдете меня в Храме Колеса в Цитадели.

– Я не стану вас искать. Мне не нужны ни ваши исповеди, ни утешение, ни…

– Хватит, Дейн, – прервал его Атрес. – Вы собирались уходить, Реннар. Не останавливайтесь.

– Как скажете, сын мой. Джек, вы идете?

Атрес думал, что тот откажется: схематик, бывший схематик, неотрывно смотрел на лицо Кейн и молчал. Ни Атрес, ни Реннар не мешали ему делать выбор.

– Да, иду, – ответил Джек и пошел прочь.

* * *

Кейн снилась Эрика – тот последний, ослепительный момент, когда мозаика превратилась в единую неделимую картину и рисунок схемы завершился.

Ей снилось, как рождались новые линии Земли, как каналы спирита текли друг к другу, здоровые и сильные, и песнь звучала ровно и глубоко. И так сладко щемило в груди от каждой ноты.

«Я вас слышу, – сквозь сон думала Кейн, – я слышу вас, Эрика».

Ей снилась точка смещения в ладони. Шестеренки резали руку, раскрываясь и опадая стальными лепестками.

Ей снилась боль: правильная и счастливая.

Испытание завершилось. Кейн снилось, как расходились пути, оставляя перекресток позади.

«Иди, – шептала ей песнь Земли голосом Эрики. – Иди вперед».

Оставался один-единственный шаг наружу.

Кейн его сделала.

И проснулась.

* * *

В комнате, в ее старой комнате на «Трели», шторы были открыты, и сквозь круглое окно лился пасмурно-серый свет. На прикроватной тумбочке стоял поднос с фруктами, единственное красное яблоко на нем казалось неестественно ярким, будто нарисованным.

Кейн повернула голову, зацепилась за него взглядом, и Мираж колыхнулся под поверхностью предметов, проступил на них невидимой пеленой. Кейн отвернулась и убрала точку смещения.

В комнате было холодно и очень тихо. Все вокруг казалось далеким, выцветшим: старая деревянная мебель, тяжелые темные портьеры, окно. Именно в тот момент Кейн отчетливо осознала, что вернулась в обычную свою жизнь. Нужно было делать глубокий вдох и разбираться с повседневными проблемами, скучными и несмертельными. Или не разбираться, а зарыться с головой под одеяло и проваляться в кровати еще пару часов, зная, что это ничего не изменит.

Рядом с подносом на тумбочке, поблескивая медным боком, стоял колокольчик, и можно было позволить себе медлить и не звонить, не говорить никому, что очнулась.

Все равно никто бы не узнал.

За окном пролетела птица. Кейн уловила росчерк крыла и почувствовала себя дома.

Она все-таки протянула руку и позвонила в колокольчик. Тело слушалось легко, словно Кейн проснулась после обычного сна. Мелодичный звон наполнил комнату и чем-то неуловимо напомнил смех Эрики.

Перед глазами как наяву встали последние моменты в узле – потоки спирита и трансформация схемы, громадные светящиеся крылья в небе… Но в коридоре раздались быстрые шаги, и Кейн заставила себя сосредоточиться на настоящем. Она села на постели и аккуратно поправила одеяло.

Дверь отворилась. Первым в комнату зашел доктор Лейбер, за ним Атрес.

Лейбер выглядел как в их последнюю встречу, вплоть до монокля и старого докторского саквояжа, и Кейн еще отчетливее ощутила, как много изменилось для нее лично. Она казалась себе старше, словно прошло несколько лет.

Наверное, это коснулось не только ее, возможно, это случилось со всеми, кто побывал рядом с узлом.

У Атреса на висках серебрилась седина. Он ничего не сказал, просто кивнул Кейн и отошел в угол, чтобы не мешать доктору.

– Рад видеть, что вы очнулись, Аннет.

Лейбер подошел ближе, аккуратно запрокинул голову Кейн и заглянул в глаза, проверяя зрачки. Она чуть повернулась, чтобы ему было удобнее.

– Я снова напугала вас, Адам?

– Это вошло у вас в дурную привычку.

Руки у него были сухими и прохладными, уверенными. Кейн чувствовала себя в безопасности, и после всего, что случилось под Грандвейв, это само по себе было странным. Она посмотрела на Атреса, пытаясь определить, испытывал ли он нечто подобное, но тот выглядел как обычно – сдержанным и равнодушным.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Лейбер.

– Нормально. Лучше, чем в прошлый раз.

Не было ни истощения после перерасхода спирита, ни слабости – должно быть, прошло достаточно времени, и Кейн успела восстановиться.

– Как долго я была без сознания?

Ответил ей Атрес:

– Четверо суток.

– Извините, что отключилась. Я оказалась вам не слишком полезна.

– В конечном итоге я получил все, о чем мы договаривались, – отозвался он. – Ваша часть контракта выполнена. Свою я тоже исполню.

Он говорил безразлично, но от его слов в груди разливалось тепло. От мысли, что все было не напрасно, что платформа будет спасена, что Линнел не придется терять свой дом.

– Сейчас «Трель» стабильна, – продолжил Атрес. – Ремонтной команде удалось поднять ее на двести метров над уровнем Грандвейв, это хорошая высота. На днях прибудут новые двигатели и детали для очистительной системы.

Кейн улыбнулась.

– Должно быть, Линнел не знает, за что хвататься.

Атрес не ответил, и Кейн краем глаза заметила, как помрачнел Лейбер.

– Вам не стоит обсуждать это сейчас, Аннет. Вы только пришли в себя. Сначала вам нужно восстановиться.

Тревога царапнула внутри, и Кейн нахмурилась.

– Я в порядке, Адам.

Если состояние Линнел ухудшилось за это время…

– Я ваш врач и настаиваю, что сейчас не нужно обсуждать дела.

Лейбер угрюмо смотрел на нее, и она уже знала, что не услышит хороших новостей.

– Если Линнел до сих пор не очнулась, можете прямо об этом сказать. Я взрослый человек, Адам, я не рассыплюсь, и у меня не случится истерики. – Кейн произнесла это спокойно, тщательно контролируя голос, хотя внутри было пусто.

Если Линнел до сих пор не очнулась…

Но ее повреждения были от спирита, и теперь, когда над уровнем Грандвейв появился новый узел Земли, Кейн, возможно, смогла бы помочь. Смогла бы найти способ… Надежда внутри боролась со страхом, с нежеланием верить, что…

Лейбер замялся, нервным движением поправил монокль, и этот куцый, будто украденный жест вызвал безотчетное раздражение. Хотя на самом деле Адам ни в чем не был виноват, он не знал, как ей ответить.

– Доктор Лейбер, – ровно обратился к нему Атрес, – распорядитесь, чтобы Анне принесли поесть. Я побуду с ней пока.

Она испытала безотчетную благодарность – за уверенный властный тон, за равнодушие и за то, что Атрес не стал бы молчать, пытаясь уберечь ее от правды.

– Спасибо. Действительно, Адам, принесите мне, пожалуйста, поесть. Сейчас мне это необходимо. – Мысль о еде вызвала легкую тошноту, но Кейн заставила себя улыбнуться. – Алан побудет со мной, вам не о чем волноваться. Мне спокойнее рядом с ним.

В прошлый раз, очнувшись в этой комнате, Кейн сказала Лейберу то же самое. И, как и тогда, она хотела, чтобы им с Атресом дали поговорить без свидетелей.

Помолчав несколько секунд, Лейбер неохотно кивнул.

– Я скоро вернусь.

– Спасибо. – Она благодарила искренне – за то, что согласился уйти.

Впрочем, Лейбер всегда был излишне эмоционален для врача. Слишком не любил делать другим больно.

Когда за ним закрылась дверь, в комнате воцарилось гнетущее молчание, и Кейн долго подбирала слова, чтобы его нарушить.

– Вот уж не думала, что и вы станете меня беречь, Алан, – сказала наконец.

Атрес на секунду перевел взгляд на окно – мимо снова пролетела птица, кажется, их стало больше на «Трели», – и ответил:

– То, что я скажу, ранит вас.

– Это лучше, чем не знать. – Она заглянула ему в глаза, попыталась передать взглядом, как это важно. – Пожалуйста, просто ответьте.

Он так и сделал.

Кейн долго не могла выдавить слова сквозь ком в горле. Когда ей удалось, она попросила:

– Пожалуйста, проводите меня к ней.

* * *

Над садом висела облачная муть, укутывала его туманом, и темные ветки поглядывали сквозь него, как тени.

Как и в прошлый раз, Кейн куталась в шаль. Как и в прошлый раз, это не спасало. Атрес молча шел рядом, и Кейн была благодарна ему за это молчание.

В воздухе пахло морозцем и увяданием. Садовая дорожка между кустами роз уже через несколько метров терялась в молочной белизне. Было легко представить, что там, за границей белого, ничего нет, только бесконечный поток тумана – водопадом с края платформы. Звук шагов казался приглушенным, тихим, и к каждому вдоху и выдоху примешивалась горечь.

Розовые кусты стояли абсолютно голые, будто скелеты самих себя, и Кейн думала о всякой ерунде: кто станет заботиться об этих розах, доживут ли они до весны – эти некрасивые, упрямые, сильные цветы.

– Это здесь. – Атрес свернул на боковую дорожку и повел Кейн к краю садовой площадки.

Он шел уверенно и поддерживал Кейн под руку, словно боялся, что она может упасть.

Простая мраморная плита – белая и пронзительно новая – блестела от влаги и была почти полностью укрыта цветами: лилиями и орхидеями, розами и гвоздиками. Яркие бутоны казались неуместными и пошлыми по контрасту со строгим серым садом вокруг.

«Линнел Райт. Любящая жена и любимая мать. Покойся с миром».

Строчки были глупыми и наивными, как и все надгробные надписи. И Кейн иррационально радовалась, что это хотя бы не стихи.

Внизу были выбиты даты жизни и смерти.

Кейн присела рядом, протянула руку и коснулась плиты – камень был ледяным.

– Линнел Райт умерла накануне нашего отлета из Цитадели. Она не приходила в сознание.

– Вы знали? – Собственный голос показался Кейн чужим.

– Нет, – ответил Атрес. – Управляющий позвонил на следующий день после отлета, не успел предупредить.

Он не стал говорить очевидное, что Ричард, скорее всего, и не хотел предупреждать Кейн. Боялся, что она разорвет контракт с Атресом и «Трель» останется без помощи.

Ричард был прав. Такая Кейн, какой она была до того, что случилось под Грандвейв, разорвала бы контракт, осталась бы в Цитадели горевать, и «Трель», скорее всего, выкупил бы Стерлинг.

– Вы жалеете? – спросил Атрес.

– О чем?

– О том, что управляющий не позвонил вовремя.

Кейн покачала головой. Она как наяву видела Ричарда: как он стоял над телом Линнел и принимал решение. Оно далось ему нелегко, Кейн это знала. Ему пришлось делать сложный выбор.

– Ричард поступил правильно. Он спас людей и платформу, за которую отвечает. Линнел поступила бы так же.

– Солгала бы вам и отправила рисковать жизнью?

– Защитила бы свой дом.

Кейн не злилась на Ричарда. И не жалела, что отправилась к узлу Земли. Это не спасло Линнел, но зато спасло Джека, это многое изменило и позволило хоть немного исправить то, что натворили люди во время Первой катастрофы. В конечном итоге благодаря этому Атрес остался жив.

– Если бы я знала, что Линнел умерла, я не полетела бы с вами, – призналась Кейн. – Отговорилась бы тем, что это опасно, что я боюсь вмешиваться в схему Земли, но на самом деле мне просто было бы страшно.

– Бояться за свою жизнь – не преступление.

– И что в результате? – Кейн улыбнулась сквозь горечь. – Линнел была бы мертва, Джек остался бы схематиком, вы превратились бы в фантома, а Эрика продолжала бы увядать здесь, в Цитадели. И схема Земли осталась бы нестабильной. А я так никогда и не поняла бы, что потеряла.

– Вы изменились.

– Мы все изменились. И именно потому, что я теперь другая, я могу оценить перемены. Раньше они были бы для меня бессмысленны.

– Путь и пункт назначения, – Атрес едва заметно улыбнулся, просто дернулся уголок губ, – одно не имеет смысла без другого.

Кейн снова коснулась надгробия. Казалось, буквы отпечатываются на пальцах. И сквозь боль не получалось поверить до конца, представить тело Линнел под этой плитой.

В какой одежде ее похоронили?

Казалось ли, что Линнел просто спит?

Плакала ли ее дочь, когда на гроб упали первые комья земли?

– Я все-таки сожалею, – призналась Кейн. – Сожалею, что не могу рассказать ей о том, что со мной случилось. Что мы не виделись пять лет. Что столько всего никогда не сбудется.

Горло перехватывало, и буквы расплывались перед глазами. Хотелось плакать, но почему-то никак не получалось.

«Что ты будешь делать, если все окажется напрасным?» – Джек спрашивал ее об этом, и она сказала тогда: «Горевать».

Точка смещения легла в ладонь знакомой округлой тяжестью, и Мираж проступил сквозь поверхность предметов. Кейн зачерпнула его потоком, исполинской волной – погребальной песней, последним подарком, – и он хлынул на надгробие, на сад, на платформу вокруг. Расцветали на темных влажных ветках упрямые северные цветы, которые так любила Линнел когда-то, и их лепестки летели вверх, в небо. Они выступали из тумана, оживали последним воспоминанием, последней данью.

Оказывается, это было возможно – плакать спиритом и Миражом, ронять образы как слезы.

Смотри, Линнел. Смотри, ты же так любила эти цветы. Наши цветы. Маленькие, упрямые, отчаянно живые.

Атрес притянул Кейн к себе, набросил китель ей на плечи и сказал:

– Плачьте. Плачьте, вам станет легче.

Кейн вцепилась в его рубашку на груди, уткнулась лицом и разрыдалась.

* * *

Через три дня после того, как Кейн очнулась, Атрес улетел в Цитадель – необходимо было отвести «Сильверну» на ремонтную верфь, – и не было смысла оставаться на «Трели» дальше. Восстановление платформы шло своим чередом, медленно и постепенно она оживала.

Красные ленты на окнах в знак траура да обилие людей в черной одежде – больше ничто не напоминало о смерти Линнел.

Кейн чувствовала себя лишней, посторонней. Жизнь окружающих шла вперед, но ее – после безумных дней под Грандвейв – взяла передышку.

Иногда ей снился первоначальный архетип, она тянула к нему руки, но он утекал сквозь пальцы. После этих снов она просыпалась в слезах, зажав точку смещения в ладони. Звук Миража накатывал волной, и Кейн заставляла себя убрать спирит.

Она не жалела – ни о том, что отправилась под Грандвейв, ни о том, что вернулась, ни даже о том, что больше не чувствовала себя прежней. Не жалела, но все равно вспоминала: чаще всего именно звук, песнь Земли и голос истинного архетипа.

Эрику. Джека.

Перед тем как Атрес улетел, Кейн спросила у него:

– Как думаете, она счастлива? Там, в схеме Земли.

Алан ответил сразу, спокойно и взвешенно, будто давно знал ответ, свыкся с ним и считал очевидным:

– Она на своем месте. Думаю, это намного важнее.

– А вы? – Почему-то ей было важно услышать это.

– А я на своем.

Он нравился ей: нравились его сдержанность, спокойствие и уверенность. Нравилось, что с ним было легко. Они знали друг друга недолго, и все же Атрес не был Кейн чужим.

– Что вы будете делать дальше, Алан?

Он равнодушно пожал плечами.

– Починю «Сильверну», продолжу летать. Может, женюсь. – Он неожиданно замолчал и добавил: – Если у меня будет дочь, назову ее Эрикой.

В тот момент Кейн почувствовала, что Атрес тоже оставил что-то у узла Земли. И вернулся другим.

– Вы сделаете какую-то женщину очень счастливой, – сказала она.

– Едва ли. Но я сделаю ее богатой.

Кейн не удержалась и рассмеялась, Атрес улыбнулся – едва заметно, одними уголками губ.

Она проводила его до трапа «Сильверны» – корабль отчаливал утром. Было ясное небо, и вопреки всему пахло весной.

– Вы вернетесь в университет? – спросил Атрес, застыв на краю причала.

– Не знаю, наверное. – Настал черед Кейн пожимать плечами. – Скорее всего. Может, займусь независимыми исследованиями или производством простейших медиаторов. Я же мастресса, мне не так сложно найти работу.

– Найдите Реннара. Возможно, ему есть что вам предложить.

Атрес улетел, а Кейн еще долго стояла на причале, глядя «Сильверне» вслед. Серебристый силуэт небесного корабля таял вдали, медленно вращались винты, и где-то внизу под «Трелью» плыли облака Грандвейв.

Кейн дышала ветром, смотрела вдаль и думала, что, возможно, Атрес прав.

Ей хотелось поговорить с Реннаром, получить ответы на вопросы – теперь, когда она не видела в нем угрозы. И какая-то ее часть надеялась еще раз встретиться с Джеком, рискнуть заговорить с ним. Просто так, ни о чем. Снова не понять какую-нибудь глупую пошлую шутку.

Кейн хотела улететь в Цитадель сразу, но ей пришлось задержаться на «Трели» еще на неделю: сначала доктор Лейбер настоял на медицинском обследовании, потом на платформу прилетел инспектор Тольди. Он спрашивал Кейн о Стерлинге, о схеме Земли и о том, что произошло под Грандвейв.

Кейн отвечала. Разумеется, лгала, но у Тольди все равно не было способа проверить ее слова, и она знала, что при необходимости Атрес подтвердил бы ее версию.

О том, что на самом деле случилось со Стерлингом, знали только Кейн и, возможно, Джек. У Стерлинга остались родственники в Цитадели, которые вопреки всему ждали его возвращения. Кейн хотела написать им, хотя бы анонимно рассказать правду, но сделать это с «Трели» было невозможно.

Вынужденное ожидание и невозможность улететь изматывали. Кейн старалась больше гулять, поднималась на верхние ярусы, где располагались сады, подолгу стояла у ограждения, глядя на силуэты опорных дирижаблей внизу, и вспоминала детство.

Иногда плакала, иногда улыбалась и, несмотря ни на что, чувствовала, что теперь все будет хорошо.

* * *

С Мери она столкнулась накануне отлета на одной из боковых тропинок в розовом саду. Дочь Линнел казалась усталой, неестественно бледной, и Кейн было стыдно перед ней – отчаянно, болезненно стыдно за свои слова перед отбытием: «Скажи маме, когда она очнется…»

Стыдно за свое «когда» вместо «если», как будто она дала Мери обещание. Солгала.

Кейн хотелось спросить: «Как ты?» Но это было глупо и бессмысленно.

Они были чужими друг другу. Соболезнования Кейн были для Мери пустым звуком. И сколько бы Кейн ни вглядывалась, она не видела в ней ничего от Линнел. Ни единой общей черты.

Молчание, повисшее в стылом осеннем воздухе, было неловким, тяжелым. Кейн подбирала слова и все равно в результате не придумала ничего лучше, чем просто сказать:

– Здравствуй.

– Здравствуйте, госпожа Анна.

Кейн одернула манжету, чтобы чем-то занять руки.

– Мне очень жаль, что так получилось. – Слова вышли скомканными, и от них фантомно заныло в груди.

– Мне жаль, что вы так и не увиделись с мамой, – отозвалась Мери после непродолжительного молчания.

Кейн сглотнула горечь в горле и вытолкнула сквозь нее:

– Да. Мне тоже.

– Я благодарна вам за то, что вы сказали в прошлый раз. – Мери помялась и все же продолжила: – Наверное, вы не помните, но вы сказали «когда мама очнется». А все остальные говорили «если». После ваших слов я подумала, что все будет хорошо.

– Я очень хотела, чтобы это было правдой. Очень. Больше всего на свете. Но я ошиблась.

Кейн повернула голову к краю площадки, где плыли в воздухе исполинские облака. Где-то там, далеко за ними, остались Эрика и новый узел Земли. Кейн не пыталась их разглядеть или ощутить, ей просто было стыдно за свои слезы.

– Я чувствовала, что мама умирает, – призналась Мери. – Меня пытались успокоить, но почему-то я поверила только вам.

Кейн быстрым движением вытерла глаза и повторила:

– Я ошиблась.

– Мне стало легче, когда я вам поверила. Легче было надеяться, что мама очнется, чем ждать, когда она умрет.

Было больно слышать эти слова и наконец-то впервые увидеть Линнел в ее дочери. Как будто проступило наружу что-то неуловимое, невесомое. Тень узнавания.

«Надежда имеет смысл, только если она оправдывается», – когда-то сказал Атрес, но он ошибался. Иногда надежда имела значение сама по себе.

– Не плачьте, госпожа Анна, – сказала Мери. – Мама разозлилась бы на вас, если бы узнала. Она ненавидела, когда кто-то плачет.

Кейн в последний раз вытерла слезы и ответила:

– Ты очень похожа на мать.

На следующий день она улетела в Цитадель.

А еще через неделю пришла к Реннару.

* * *

В будний день ближе к обеду в церкви Солнца было абсолютно тихо. Пасмурный свет лился из окон, но его было недостаточно, и алтарь терялся в полумраке – зажженные вокруг него свечи горели тускло. Кейн шла по проходу, и звук ее шагов по каменным плитам отдавался вокруг.

Внутри не было ни одного человека, но она почему-то не сомневалась, что найдет Реннара здесь. Окружение ему подходило: Кейн легко могла представить его в строгой рясе священника, совершающего свое очередное чудо у алтаря.

Несмотря на погоду, в церкви было тепло, едва ощутимо вибрировали спиритом какие-то бытовые схемы.

Небольшая дверь сбоку от алтаря, узкая и неприметная, отворилась, и из нее вышел человек, встретить которого Кейн не ожидала.

Дейн замер, увидев ее, словно не знал, как реагировать, и заметно смутился.

– Госпожа Анна, – неловко кивнул он, – я очень рад, что с вами все в порядке.

– Я крепче, чем кажусь, – улыбнулась Кейн. – Вы не знаете, Реннар здесь?

Дейн замялся и покраснел. Он был одним из немногих людей в жизни Кейн, кто действительно краснел от неловкости.

– Да, – ответил он и поспешно добавил: – Я ему не доверяю и стараюсь следить, чтобы он никому не причинил зла.

– Разумеется. – Кейн снова улыбнулась, а Дейн смутился еще сильнее.

– Извините, что не могу поговорить с вами подольше. Мне пора идти, я нужен капитану Атресу на «Сильверне».

Кейн вежливо кивнула.

– Была очень рада встрече.

Реннар появился у алтаря, когда Дейн почти дошел до дверей церкви.

– Добрый день, дочь моя. Я ждал вас раньше.

– Вы знали, что я приду. – Кейн кивнула ему, подойдя ближе, и посмотрела на возвышающийся над ними символ Солнца.

– Надеялся. Я все же верующий человек, вера дает нам надежду.

– Мне нужно поговорить с вами.

– А мне многое нужно вам показать. – Он развернулся, и полы рясы хлестнули его по ногам.

Идти пришлось довольно долго – Кейн знала, что церковь была большой, располагалась в здании бывшего аэровокзала, но, как оказалось, каменные коридоры простирались далеко за его пределами.

– Куда мы идем?

– В скрытый город.

– Я думала, это миф.

– У каждого мифа свои корни.

Они свернули в боковой коридор. Высокие каменные потолки образовывали арки над головой, но Кейн почти физически ощущала, что они с Реннаром уходят все глубже вниз.

– Насколько далеко мы спустимся?

– На причал «Алой девы».

Чем дальше они шли, тем шире становились коридоры. Иногда за боковыми проходами Кейн видела просторные каменные залы. Время от времени навстречу попадались схематики. Они смотрели на Кейн внимательно и оценивающе – серое университетское платье выдавало в ней мастрессу, – но не заговаривали. Кивали Реннару и проходили мимо.

– Вы так и не расщепили их, – выдохнула она.

– Для этого нужна мастресса. – Реннар улыбнулся каким-то своим мыслям и добавил: – Но вы, дочь моя, это и сами знаете. Вы спросили, только чтобы узнать, свободно ли это место.

Отрицать Кейн не стала.

Наконец коридор вывел их к огромной пещере, за пределами которой на воздушном причале, пришвартованная, висела в воздухе «Алая дева». В пещере располагались несколько домов – таких же непрочных и неустойчивых, какими были переполнены трущобы, а между ними на нескольких улицах жались друг к другу прилавки и крошечные магазинчики. Людей было немного.

– Я думала, подземный город окажется больше.

– Мало кто живет здесь. Как правило, только схематики и те, кому больше некуда идти, – отозвался Реннар. – В основном люди собираются здесь ночью. Купить вещи, которые нельзя достать иначе.

Кейн приблизила к себе точку смещения и практически сразу почувствовала присутствие мощных схем, а за их пределами…

– Мы под Грандвейв? – спросила недоверчиво.

– Верно. – Реннар указал на крохотный просвет между сводом пещеры и силуэтом небесного корабля. – Поэтому здесь не действуют законы Цитадели.

– Не могу поверить, что власти это допустили.

– Дочь моя, я был одним из тех, кто основал город после Первой катастрофы. Вы думаете, у меня нет способа влиять на власть?

– У меня до сих пор не укладывается в голове, сколько вам лет.

– Поверьте, у меня тоже, – рассмеялся Реннар, – но вы поэтому и пришли сюда. – Он провел Кейн к широкой каменной лестнице и начал спускаться.

– Я пришла, потому что могу помочь. – Не Реннару, разумеется, она хотела помочь схематикам, у которых теперь появился шанс. – Джек тоже живет здесь? – как бы между прочим спросила Кейн, придерживая юбку и глядя под ноги.

Ей было неловко за вопрос, и она понимала, что выдает себя, но не могла сдержаться. Она думала о Джеке и хотела его увидеть. Как будто он отпечатался внутри нее – слишком глубоко и слишком навсегда.

– Он вернулся в свой прежний дом, – сказал Реннар. – Седьмая Солнечная улица, четвертый дом – это небольшая синяя пристройка на верхнем этаже.

Кейн постаралась выглядеть невозмутимой.

– Я не спрашивала вас об этом.

– Разумеется, дочь моя. Знаете, за годы, что Джек работал на меня, я успел к нему привязаться. Он хороший человек, которому доводилось делать и испытывать плохие вещи.

– Зачем вы мне это говорите?

– Просто так. Думаю, он был бы рад вас видеть.

Кейн помолчала, разглядывая улицы.

– Как он после расщепления?

– Учится управлять искусственной рукой и пытается вернуться к нормальной жизни. – Реннар пожал плечами. – Медиатор, который в него врастал, уничтожен. Я больше ничего не должен Джеку, а он ничего не должен мне.

– И все же вы сказали мне его адрес.

– Джек будет рад вас видеть. И что намного важнее, дочь моя, вы будете рады видеть его.

Спорить Кейн не стала.

Мимо пустых пока прилавков они прошли по центральной улочке до причала, и она только теперь, присмотревшись, поняла, как же все-таки «Алая дева» отличается от других небесных кораблей, – Кейн казалось, что в воздухе витает запах Древних Городов, серый и немного пыльный запах прежних, изначальных архетипов.

Где-то над головой, за пределами пещеры, колыхался Грандвейв.

– Вы получили то, что хотели? – вдруг спросил Реннар. – То, ради чего вы отправились к узлу?

– Нет, – честно ответила Кейн. – Но я получила нечто столь же ценное. А вы?

– Нет. Мне еще многое предстоит исправить. Как только я найду мастрессу, «Алая дева» отправится к новому узлу Земли. Этой мастрессой можете стать вы. Хотите?

– Хочу, – призналась Кейн. – Я хочу помочь схематикам. Дать надежду тем, у кого раньше ее не было. Там, под Грандвейв, я научилась понимать, что надежда – это очень много.

– Значит, отправляемся в воскресенье. В семь утра я буду ждать вас здесь, на причале.

* * *

Кейн не пошла к Джеку ни на следующий день, ни через неделю. Ей и хотелось, и было страшно увидеть его снова. Она откладывала, затягивала и оправдывала себя тем, что еще многое нужно было сделать: разобраться с накопившимися делами в университете, привести в порядок квартиру и заменить сломанные вещи, слетать с Реннаром к новому узлу Земли.

Кейн расщепляла схематиков одного за другим, пока по паре человек за раз, и с каждым расщеплением чувствовала, что в ее жизни все правильно. Все на своих местах.

Разве что ей очень хотелось увидеть Джека.

Иногда она представляла, как рассказывает ему, что произошло с ней за день. Или просто молча сидит рядом. Это были глупые мысли, и внутри противно скреблись сомнения: стал бы Джек ее слушать, если бы она рассказала? Была бы она ему интересна? Захотел бы он вспоминать то, что случилось с ним под Грандвейв, или предпочел бы оставить позади и забыть?

Дни шли, сменяясь неделями. Ночи становились холоднее, в Цитадель пришла поздняя осень, и по утрам лужи покрывались тонкой ледяной коркой. Кейн обещала себе: завтра. Завтра я к нему схожу. Один раз даже перетряхнула гардероб, чтобы выбрать платье. Потом мысленно обозвала себя дурой, так ничего и не решив.

С момента ее возвращения в Цитадель прошел месяц, потом полтора.

Это было глупо – столько думать о человеке, которого она знала всего несколько дней. Но время не имело значения, значение имело то, что успело за это время измениться. Дело было в связи – невидимой нити, которую Кейн чувствовала, которая тянула ее, которую было страшно потерять.

«Вы думаете обо мне? Вспоминаете хоть иногда?»

Или это все осталось внизу, под Грандвейв?

Кейн преподавала в университете, встречалась с Реннаром и часами бродила по Цитадели. А потом пришло письмо с «Трели» – Ричард предлагал Кейн забрать некоторые вещи Линнел. Старые, оставшиеся от далекого беззаботного детства, наполненного свободой и высотой. Почему-то письмо принесли в университет, и курьер постучал в аудиторию во время лекции.

Кейн сразу вскрыла конверт, хотя не имела права прерывать занятие. Пробежала строчки глазами, боясь, что случилось что-то еще. Короткое письмо, и ничего не случилось, но почему-то Кейн сразу же перечитала его еще раз.

– Мастресса Анна? – нерешительно позвала ее Эмили Гранд, одна из ее учениц.

Кейн вскинулась, в груди что-то сжалось. Бумага смялась в пальцах.

– Я… мне нужно уйти, это… это очень важно. – Она едва сообразила схватить с вешалки пальто.

Шарф и сумка так и остались висеть на спинке стула, и почему-то Кейн показалось очень важным не возвращаться за ними, идти только вперед. Словно в этом была какая-то древняя, непонятная магия – идти сразу, не позволяя себе остановиться и подумать. Не оборачиваясь.

Кейн шла так быстро, как могла. В голове было пусто, одной-единственной мыслью звенело: нужно торопиться. Именно сегодня, сейчас. Она не чувствовала холода и потеряла счет времени в калейдоскопе улиц, в каменных массивах богатых домов, в крохотных коробках бедных домишек, которых становилось все больше. Кейн почему-то всегда нравились трущобы – их пестрое, отчаянно живое лоскутное одеяло. Их непобедимое желание быть, дышать, продолжаться.

Кейн шла к ним, все убыстряя и убыстряя шаг.

Вот же она, Солнечная улица, серая и дымная, настоящая. Четвертый дом – и крохотная коробка наверху, затерянная между 4а и 4в, но Кейн увидела ее сразу и перешла на бег. Должно быть, со стороны она выглядела глупо – взрослая мастресса, бегущая вперед, путаясь в юбке.

Может, Джека и дома нет.

Каблуки стучали по каменным плитам мостовой и по железным лестницам, ведущим вверх, и было отчаянно мало воздуха, такого дымного, холодного воздуха трущоб.

Дверь в дом Джека была небесно-синей – затертой заплаткой неба на стене. Кейн подняла руку, чтобы постучать, и замерла. Сердце колотилось как сумасшедшее – так громко, что, наверное, его можно было принять за стук в дверь.

А потом с той стороны в квартире раздались шаги. Кейн узнала их, по одному звуку узнала Джека.

Дверь открылась. Это действительно был он. Полумрак коридора обрисовывал его, и Кейн сразу увидела Джека целиком и каждую крохотную мелочь: и массивную фигуру, и тень щетины на подбородке, и крохотную дырку на старом свитере возле локтя. Льдистые радужки, и механическую руку, и старые домашние штаны. Всклокоченные волосы и тени под глазами.

Джек молчал. Смотрел на Кейн, не двигался с места и казался вырезанным из камня.

А ей только теперь пришло в голову, что он мог быть не один.

Что она сама – растрепанная, раскрасневшаяся от бега – выглядела глупо.

И что какая же на самом деле бессмысленная ситуация. Кейн столько раз ее представляла, но все равно получалось нескладно.

– Извините, – сказала она. – Вы не приглашали, а я все равно пришла к вам на чай.

Джек смотрел на нее, словно не мог насмотреться.

Или же она все это придумала.

– Простите. Нужно было предупредить. – Она сделала шаг назад. Джек шагнул следом, и серое холодное солнце Цитадели осветило его лицо. – В любом случае у вас только кофе.

Джек перехватил ее руку, механические пальцы сомкнулись до боли – он словно боялся, что Кейн исчезнет. Или он просто еще не научился рассчитывать силу.

– Чай есть, – сказал хрипло, как будто слишком долго молчал до этого. – Есть, я купил. Подумал, вдруг ты зайдешь.