Море под нами сияло яркой, насыщенной лазурью. Солнечные лучи, рассыпавшись по воде мириадами золотых искорок, слепили глаза. Оттенки плавно перетекали один в другой — от нежной бирюзы у берега до глубокой, бархатной синевы вдали.

В иллюминатор нашей с Настей каюты уже виднелся Херсонес, раскинувшаяся на изогнутом, как серп луны, побережье. От развернувшегося на многие версты огромного порта, оставляя за собой пенный след отходили корабли, с высоты выглядящие как игрушки. Огромные, неповоротливые, монструозные танкеры и сухогрузы. Белоснежные элегантные пассажирские лайнеры и яхты, маленькие трудяги-буксиры и рыбачьи шхуны.

Между рядами буёв змеились чёткие линии фарватера. Казалось, будто кто‑то провёл по воде невидимым пером, расчертив акваторию на аккуратные судоходные улицы. Вдоль берега тянулись ряды кранов. Они неторопливо ворочали стрелами, то нависая над судами, то отступая, чтобы подхватить очередной контейнер. Порт жил своей привычной будничной жизнью.

Сразу за ним, словно небрежно брошенные детской рукой грязно-серые кубики, рассыпались жмущиеся друг к другу лачуги трущоб. Грязно-коричневой плесенью ржавых металлических крыш они расползались по склонам холмов. Даже отсюда, сверху, мне казалось, что я чувствую запах жареного лука, тухлой рыбы и дешёвого алкоголя — вечного спутника портовых бедняцких кварталов.

Словно раковая опухоль под скальпелем хирурга, они отсекались от города широкой, многополосной дорогой, за которой в легкой золотистой дымке проступали розовые контуры украшенных ракушечником жилых многоэтажек, коттеджей, особняков. На самой верхушке холма устремил в небо сверкающие позолотой шпили и купола дворец Евпатров.

Отсюда — с высоты, контраст между беспросветной нищетой и богатством торгового города, бросался в глаза сильнее, чем на земле. Нет, даже не так. Не сильнее. А нагляднее.

«Анастасия» стала медленно разворачиваться, огибая порт. Очертания города сменились ровными квадратами виноградников, оливковых рощ и садов. А зелень здесь на юге совсем другая. Более яркая, насыщенная. Здесь вообще все более яркое. Море, небо, деревья.

­– Почти прилетели, — голос Анастасии был чересчур ровным и безэмоциональным.

Я повернулся к жене. На бледном, белом как снег лице застыла тревога. Шрам, тянущийся по щеке ­– от скулы к ключице, побагровел и набух. Она стояла у окна, не отрываясь глядя на приближающийся берег. В единственном глазу плескалась смесь страха и вызова. Пальцы сжимали подоконник так, что побелели костяшки.

Я встал позади нее и просто положил руки на плечи. Настя вздрогнула, но тут же подалась назад, инстинктивно ища опору, и прижалась спиной к моей груди. Я провел ладоням по ее рукам и накрыл холодные, напряженные пальцы. Небольшое усилие с моей стороны и она отпускает ненадежную опору. Как утопающий за обломок корабля она хватается за мои руки и прижимает их к своей груди. Я чувствую, как часто-часто бьется ее сердце.

— Страшно?

— Угу, — по-детски угукает Настя.

— Мне тоже.

Девушка напрягается и, резко развернувшись, впивается взглядом в мое лицо.

— Еду знакомиться с отцом моей жены, которую я не уберег, — нежно провожу пальцами по щеке, там, где бугриться рубец шрама. — А вдруг драться полезет?

Настя непонимающе моргнула раз, другой:

— Дурачок, — тепло улыбнулась она и потянулась губами ко мне. — Спасибо, — выдохнула она, отстраняясь после долгого поцелуя.

— Полегчало?

Она передернула плечами.

— Честно?

— Конечно…

— Не очень.

— Давай вернемся? Оставлю тебя в Хлынове и вернусь.

— Нет! — нервно вскинулась она, словно боялась согласиться с моим предложением. — Я не могу сбежать, — глухо прошептала Настя, нервно комкая ворот моей рубашки. — Я сама решила вернуться.

— Знаю, — я убрал руки с её плеч. — Просто предложил. На всякий случай.

Она смотрела на меня секунду-две, потом усмехнулась:

— Ты специально это делаешь?

— Что именно?

— Даёшь мне возможность отступить.

— Может быть, — я пожал плечами. — А может, я действительно боюсь, что твоего отца и хочу оттянуть момент нашей встречи.

Она фыркнула. Почти рассмеялась:

— Ты? Боишься моего отца? — Настя прикрыла рот ладошкой, подавляя смешок. Паника в её глазах исчезла, сменившись искренним весельем.

— А что такого? Я, между прочим, человек тонкой душевной организации! — возмутился я, мысленно празднуя маленькую победу. — Ты вообще представляешь, каково мне сейчас? Я же северный варвар, неотесанный чурбан, выбравшийся из глубин Заброшенных земель. Вот посадит твой батюшка нас за стол. А там пять вилок, четыре ножа и какие-нибудь щипчики для улиток, похожие на пыточный инструмент Наташиного НКВД.

Настя уже не скрываясь хихикала, уткнувшись мне в грудь.

— И вот, — откровенно дурачась, я продолжал нагнетать ситуацию, поглаживая ее по спине. — Вдруг я перепутаю десертную ложечку с устричной? Или, не дай боги, по привычке вытру руки о парадную любимую скатерть твоей мамы? Тесть от такого оскорбления немедленно вызовет меня на дуэль. А у меня рефлексы!

Я тяжело вздохнул и развел руками.

— И что потом? Как я в глаза родственникам смотреть буду? Крайне неловко получится. Международный скандал, испорченный обед, пятна крови на том самом ковре, что твой прадедушка привез из дальних походов…

— Дедушка… — хихикнула Настя.

— Что?

— Ковер привез дедушка. Только он лежит не в гостиной, а в папиной спальне. Ты собрался пробраться в спальню моих родителей⁈ — она сердито ткнула мне пальцем в грудь.

— Неувязочка вышла, — буркнул я, оправдываясь. — Кто же раритетный взятый с бою трофейный дедушкин ковер стелет в спальне? В спальне должна лежать шкура убитого мужчиной на охоте могучего хищного зверя. Чтобы напоминать женам о силе, бесстрашии и неотразимости их избранника.

— Брутальности и маскулинности.

— А это как?

— Так говорят в империи. Грубости и мужественности.

— Ага. Я такой, да! — я натянул на лицо самую самодовольную и глупую улыбку, какую только смог вспомнить из своего былого бардовского, артистического репертуара.

— Ты невыносим, Рагнар, — она счастливо рассмеялась, окончательно забыв о своих страхах. — И этот древний бессмертный, не боящийся бросать вызов самим богам.

— Тсс, — я приложил палец к губам жены. — А вот это никому знать не надо.

— Я знаю, — прошептала она, проводя ноготками мне по груди. — У нас еще есть время, — ловкие пальца начали расстегивать мою рубашку.

— Тебе же надо еще переодеться, — скорее для проформы напомнил я, гладя соблазнительные изгибы податливого женского тела.

— Успею. Ярлскона Пограничья вправе заставить подождать себя даже знатных патрикиев.

* * *

Анастасия с Рагнаром заняли свои места перед закрытым люком. По левую руку от ярла встала бледная, одетая в роскошную белоснежную тунику, украшенную золотой и лазурной нитью, Гелия. Она, вообще, в последнее время ходила какая-то рассеянная и замкнутая. На расспросы подруги все больше отмалчивалась. Тасия решила, что Анемас, как и она, боится возвращения в Империю. Хотя, какая Империя⁈ Таврия с некоторых пор часть Новгородского княжества с довольно широкой автономией.

Позади Раевских и их гостьи, в четком порядке, выстроилась парадная полусотня Пограничья. Лучшие воины Степи, присягнувшие Рагнару под командованием одного из самых доверенных ближников ярла — Ардака, и гвардейцы из полка «Дети Хеймдалля». Идеально подогнанные, специально сшитые по эскизам Федора для таких случаев мундиры с шевронами в виде серебряного дракона на рукаве. Дополнительно, ниже герба Раевских у степняков красовался летящий конь, а у «Детей» — золотой рог Гьяллархорн — символ покровителя полка. Улучшенные усиленные магострелы. Мечи и кавалерийские сабли в парадных богато украшенных ножнах. Стоячие воротники и обшлага расшиты золотом.

Сама Анастасия облачилась в одеяние северной воительницы — еще одна домашняя заготовка специально для этого дня. Хлыновские портные успели сшить, пока муж разгребал накопившиеся за время его отсутствия вопросы. На ней было платье из тонкого, почти невесомого льна глубокого темно-синего цвета. Приталенный лиф, стянутый изящной шнуровкой, подчеркивал осанку, при этом не стесняя движений. Рукава, плотно облегающие плечи и богато расшитые серебром, словно застывшим инеем, переходили в широкие, воздушные белые «крылья» из тончайшего шелка, которые при каждом движении разлетались невесомым облаком, ловящим малейшее дуновение воздуха.

И только Рагнар был в своем обычном черном полувоенном френче с маленьким дракончиком на нагрудном кармашке, галифе и удобных, без всяких излишеств в виде вышивки и росписи, ичигах на мягкой подошве.

— Не волнуйся, — тихо шепнул муж и поправил выбившуюся у нее из-под диадемы прядь волос, — ты же ярлскона Пограничья, — он тепло и открыто улыбнулся, — просто выйди и покажи им — кто есть кто.

Я не волнуюсь, — буркнула Анастасия. Раганр, с теплой улыбкой, взглядом показал на ее руки, и только тогда девушка заметила, что правой рукой нервно крутит браслет на левом запястье. — Просто проверила застежку, — смутилась девушка.

Муж понимающе усмехнулся, и взял ее за руку, как когда-то брал за руку маленькую Тасию отец, казавшийся ей таким большим, таким сильным и непобедимым. Анастасия была бесконечно благодарна мужу за эту поддержку. Нет, страх никуда не делся. Глупо было бы обманывать саму себя. Просто когда рядом с ней любимый, все тревоги и фобии отступали на второй план. При воспоминании, как этот могучий, бессмертный, способный на равных говорить с самими богами человек (а человек ли?) кривлялся и балагурил, пытаясь отвлечь ее от тяжелых мыслей, по груди девушки разлилось приятное тепло, а губы тронула улыбка.

Она знала, что ее ждет. Высший свет жесток. За каждой радушной, всё понимающей улыбкой, там прячется злобный оскал настоящих матерых хищников.

— Бедная Анастасия…

— Какая была красавица…

— Отдали на край света…

— За дикаря…

— Третья жена…

— Живет в глуши…

— И лицо…

И взгляды. Колючие. Злорадные. Торжествующие.

А ведь совсем недавно она была точно такой же и вряд ли упустила бы момент втоптать в грязь потерявшего в глазах Света свой блеск и привлекательность человека. И не важно, есть в этом какая-то выгода для нее или нет. Закон волчьей стаи — подранка надо добить!

Только желающие поглумиться над ней ошибаются! Она не подранок! Она матерая, попробовавшая кровь волчица, готовая рвать врагов зубами и когтями. До последней капли крови. Чужой и своей. А готовы ли они на такие жертвы? Зная, тех, кто ожидает их внизу — вряд ли.

Если таврийские аристократы захотят увидеть в ней сломанную куклу, испорченную вещь, вернувшуюся в отчий дом — их ждет разочарование. Если они заранее решили пожалеть ее, презирать или снисходительно простить — это тоже было их делом, не ее. Она приехала не унижаться, не просить. И уж точно не приехала оправдываться за то, что выжила и научилась жить дальше.

Она прилетела сюда победительницей! Она — брошенная близкими, растерянная девчонка, за полгода добилась больше, чем Император со всеми своими легионами и армией чиновников. Она стала настоящей полноправной Хозяйкой Пограничья!

Напряжение, все эти дни державшее ее ледяной хваткой, вдруг схлынуло. По телу пробежала волна облегчения. Светлая, теплая, физически ощутимая.

Анастасия не смогла сдержать стон облегчения. Поймав на себе взгляды — удивленный Гелии и понимающий мужа, подмигнула подруге, обозначила губами поцелуй мужу, провела пальцем по шраму, и облизнула его, кровожадно улыбнувшись. Глаза подруги округлились. Зато Рагнар весело хохотнул:

— Сделай лицо добрее! Родителей напугаешь.

— Ничего. Им полезно. — глаз девушки злобно сверкнул, в глубине зрачка загорелось черное пламя.

Муж тут же нахмурился.

— Ты что-то чувствуешь?

Настя непонимающе посмотрела на него.

— Нет. Ты о чем?

— Да так, ­– он слегка расслабился. — Показалось.

Дирижабль вздрогнул, коснувшись причальной мачты, и пополз вниз к земле. У выхода засуетились матросы из боцманской команды. Раздался тихий гул и люк медленно пополз вниз. Сначала показалась узкая полоска бездонно-синего южного неба. Потом край причальной площадки. Потом свет хлынул шире, и в проем с лучами солнца ворвался внешний мир: запах моря, теплый, пахнущий чабрецом и лавандой ветер, изумрудная зелень, фигуры ожидающих внизу людей.

Анастасия, щурясь, вглядывалась в расплывающиеся в ослепляющем свете силуэты. Сердце ёкнуло. К опускающемуся трапу дирижабля, по коридору образованному выстроившимися гвардейцами рода, с достоинством подходил отец с мамами.

Трап с щелчком фиксаторов опустился на землю. Старший боцманской команды подал знак, что все в порядке, можно выходить.

— Ну, что? Пойдем? — улыбнулся жене ярл.

Она, прикусив губу, нахмурилась, сосредотачиваясь и, собрав вновь разыгравшиеся при виде родителей нервы в кулак, кивнула:

— Пойдем, — на ее губах застыла злая, решительная улыбка.

— Насть, — шепнул ей муж.

— Что? — чуть слышно откликнулась она.

— Лицо проще сделай. Там не враги.

— Куда уж проще, — прошипела она, но злость на лице тут же сменилась на безмятежную радость. Играть эмоции эллинка умела хорошо. Просто успела отвыкнуть от лицемерия за время пребывания рядом с Рагнаром. Ничего, вспомнит. Не велика наука.

* * *

Мы с Настей ступили на поскрипывающий под нашей тяжестью трап. Ладонь жены лежала на сгибе моего локтя, ее пальцы слишком крепко сжимали мою руку. Все-таки нервничает. Хотя держится прекрасно. Истинная аристократка, приехавшая с любимым мужем навестить родственников и безмерно счастливая от этого факта. Актриса!

Я накрыл её ладонь своей. Просто дал понять, что чувствую ее напряжение и что я рядом. Она чуть выдохнула, и хватка ослабла. Самую малость, но этого было достаточно.

На моих губах играла улыбка, а взгляд ощупывал площадь и встречающих в поисках опасности. Я не забыл, как за миг до приземления в единственном глазу Анастасии на короткое мгновение вспыхнул и погас чёрный огонь. Дар Персефоны. Тот, что просыпается сам, без её воли, реагируя только на близость культистов. Она сказала, что всё в порядке. Что ничего не чувствует. Не заметила, разнервничавшись? Или ложное срабатывание дара? Как бы то ни было, надо быть готовым к неприятностям.

Нас уже ждали.

Ираклий Евпатор — крепкий мужчина за пятьдесят, из тех, кого возраст не делает рыхлым, а высушивает до жил. Седой ёжик волос, лицо волевое, тяжёлое, с двумя старыми шрамами — один пересекает бровь, второй уходил под ворот. Почти как у Насти… Плечи развёрнуты, спина прямая, поступь пружинистая, движения точные, выверенные. Чувствуется, что тесть владеет каким-то боевым искусством и не чурается тренировок. Что тут у них в Империи используют? Панкратион, кажется.

Он смотрел на меня спокойно и оценивающе, пытаясь подавить своей властной уверенностью. Ну в такие гляделки меня не победить. Возвращаю ему такой же взгляд, добавив иронии. Брови Евпатора удивленно вздрагивают. Мимолетно. Едва-едва заметно. Но имеющий глаза — да увидит.

За его плечом стояли четыре женщины. Красавицы. Сильные одаренные. Трех окинул взглядом мимолетно. На четвёртой задержался против воли. Сходство было таким, что не оставляло места сомнению. Те же черты, что у Анастасии, — линия скул, разрез глаз, посадка головы. Та же порода, узнаваемая с одного взгляда. Мать.

Я сделал последний шаг на камень площади и остановился на положенном расстоянии.

Дальше в дело вступил дипломатический этикет. Поклоны, рукопожатия, кто говорит первый, кто второй. Все регламентировано, все играет свою роль.

— Светлейший Ираклий Евпатор, — произнёс я, обозначив неглубокий поклон. — Благодарю за то, что приняли нас на своей земле.

Титулование было безупречным. Я видел, как он это отметил.

— Ярл Рагнар, — ответил он, вернув такой же легкий поклон, почти кивок. Голос тестя был под стать лицу: низкий, ровный, равнодушный. — Добро пожаловать в Херсонес. — Пауза. Холодный взгляд перешёл с меня на Анастасию. — Дочь.

— Отец, — жена выполнила безупречный поклон младшей перед старшим родственником. Это мы обсуждали. Пока не случилось никаких проблем — считаем Евпаторов родственным и дружественным родом. Сейчас с Ираклием здоровалась не ярлскона Пограничья, а любящая внимательная дочь.

— Ирина, Зоя, Елена, Юлия, — Евпатор поочередно представил своих жен.

Значит, тещу зовут Елена. Понятно в кого Анастасия такая красавица.

— Патрикии, — я сделал более глубокий поклон, чем главе рода. — Восхищен и ослеплен.

Получил в ответ три пустые лицемерные улыбки и один серьезный, изучающий взгляд.

Мать сделала полшага вперёд и остановилась. Этикет. Правила встречи глав родов не оставляли места для того, чтобы мать обняла дочь, которую не видела больше полугода и считала, вероятно, потерянной. Она осталась стоять в шаге за спиной мужа, и только губы у неё побелели.

Вот тогда я и поймал эти взгляды. Ираклий и три жены, смотрели на мою девочку с одним и тем же выражением. Брезгливая жалость. То особое сочувствие, с которым смотрят на калек или смертельно больных людей.

Ничего, она еще заставит их всех смотреть на неё иначе. А я помогу.

Анастасия эти взгляды чувствовала. Не могла не чувствовать. И держала лицо так, как умеет только человек, выросший среди змей — безмятежно, чуть свысока, с аристократическим хладнокровием.

— Позвольте представить вам Гелию Анемас — дочь главы рода Анемас, — я повел рукой в сторону гостившей у меня эллинки.

Гелия сделал шаг вперед, встав у моего левого плеча и поклонилась.

— Ираклий, Ирина, Зоя, Елена, Юлия, — перечислила она каждого из правящей семьи Евпаторов, — рада снова вас увидеть, — на лице девушки промелькнула светлая теплая улыбка.

Евпаторы и Анемасы — не просто давние союзники, Ираклий с Константином вместе учились и дружат с детства. Поэтому присутствие дочери главы рода Анемасов в моей свите тестя не удивило. Тонкий политик, он мгновенно понял, что поставив Гелию по левую руку от себя, я демонстративно показываю — у меня в Империи есть союзники, есть выбор. И если разговор пойдёт не так, как мне нужно, мне есть с кем разговаривать, помимо Евпаторов.

— Патрикия Анемас оказала нам честь, — сказал Ираклий ровно, но глаза его на миг сузились. — Константин здоров?

— К сожалению, я давно не видела отца. Но разговаривала с ним перед вылетом. Он был здоров и деятелен.

Ай, умница девочка! Сама того не понимая она подкинула мне еще один козырь для переговоров, обозначив, что у меня есть прямая связь с главой Анемасов. Или все она понимает? Вон как глаза хитро горят. Меня окружают коварные интриганки!

— Дорога была спокойной? — дежурно спросил Евпатор.

— Да. Мы специально сделали крюк, зайдя со стороны Великой степи и моря. На границах княжества еще небезопасно. Перемирие заключено, но мир пока не подписан. Я не захотел рисковать.

— Ярл Пограничья боится риска? — с ехидной, откровенно глумливой улыбкой вмешалась в разговор старшая жена Ираклия Ирина.

— Ярл Пограничья избегает неоправданных рисков. Чего и вам жеалет.

— Фррр, — недобро оскалилась мегера, но, поймав злой взгляд мужа, тут же успокоилась.

— Порядок — редкий товар в наше время, — заметил Ираклий. — Особенно на границах.

— Границы держат люди. Если у них есть в этом интерес, они будут стоять стеной. То же самое могу сказать о порядке.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Ты рассуждаешь как правитель, а не как военачальник, ярл, — заметил он.

— Тебя это удивляет? — усмехнулся я. — Я и то, и другое. В Пограничье иначе не выжить. Людям нужны стабильность и возможность спокойно жить. И они пойдут за тем, кто им это даст.

— Согласен с тобой, — кивнул он лобастой головой. — Что ж, дорога была долгой. Не годится держать гостей на площади под южным солнцем. — Он повёл рукой в сторону дворца, золотистые шпили которого горели на солнце над зеленью холма. — Прошу во дворец. Вечером в вашу честь будет пир.

— Благодарю, Светлейший, — я поклонился ровно на положенную глубину. — Где я могу разместить своих людей?

— Их разместят, не беспокойся, ярл.

— Ардак, — обернулся я к нукеру, командующему моими воинами, — как расположитесь ко мне с докладом.

— Исполню, ярл, — отозвался кочевник с акцентом, с насмешкой оглядывая ряды эллинских воинов — у степняков с Евпаторами давняя совместная история вражды и дружбы.

— Веди, Светлейший, — я шагнул к тестю.

— Прошу, — он показал рукой в сторону стоящих невдалеке машин.

— Я поеду с дочерью, — заявила Елена.

Ираклий вопросительно посмотрел на меня.

— Буду только рад ближе познакомиться с матерью мой драгоценной супруги, — улыбнулся я.

— Не возражаю! — отрезал Ираклий и размашистым шагом направился к стоянке. Три злобные мегеры засеменили следом. Ну и мы присоединились к шествию. Гелия по левую руку от меня, а Настя с мамой чуть отстав, о чем-то интенсивно перешептываясь. Я почувствовал как зачесались мои кости. То ли от этих женских пересудов, то ли от напряжения, густо разлитого вокруг, несмотря на прошедшую относительно спокойно первую встречу.