'Новгородская высшая академия магии была основана еще до Великой катастрофы, навсегда перекроившей карту Мидгарда. Менялся мир — менялась и Академия. В годы, когда прикладная магия только начинала диктовать пути развития экономики и промышленности, НВМА уже стояла в авангарде научной мысли. В этих древних стенах, чей фундамент помнит первых варяжских князей, закладывались теоретические основы техномагических дисциплин, без которых невозможно представить сегодняшний день.

Сегодня Академия — крупнейший научно-исследовательский центр Новгородского княжества. Мы не просто учим оперировать потоками энергии — мы учим интегрировать их в реальный сектор экономики. В наших лабораториях гул эфирных генераторов звучит куда чаще архаичных заклинаний, а студенты работают не с пыльными пергаментами, а с вычислительными машинами на основе высокоемких кристаллических накопителей…'

Я оторвал взгляд от буклета и посмотрел в окно автомобиля. Лето полностью вступило в свои права, и Новгород плавился от зноя, внезапно сменившего затяжные теплые дожди. Вдалеке, за аккуратно постриженной лужайкой с ровными линиями дорожек, обрамленных невысокой живой изгородью, сквозь кованые прутья массивных ворот проглядывал огромный парк.

Территория академии, надежно укрытая от городского шума и полуденного солнца раскидистыми вековыми дубами и липами, утопала в мареве разогретого воздуха. Густая, сочная зелень колыхалась в дымке, а через приоткрытую форточку в салон просачивался сладковатый аромат цветущих роз и лаванды. Старинные корпуса из белого камня, увенчанные остроконечными шпилями, в сочетании с футуристичными пристройками из стекла и металла выглядели удивительно гармонично и монументально.

— Приехали, барин, — от изучения буклета для абитуриентов меня отвлек колоритнейшей внешности таксист. Ростом, шириной плеч и открытым, добродушным лицом в обрамлении русой бороды он напоминал былинного богатыря с лубочной картинки.

— Сколько с меня?

— Десять гривен, — смущенно улыбнулся водитель. — Далековато. Да и не возьму я никого отсюда. Ты уж извини, барин. Мне ребятишек кормить надо.

— Много?

— Ребятишек-то? Пятеро, — в голосе послышалась гордость. — Два сына и три дочки. Старшая здесь учится, — он кивнул на белую крепостную стену, за которой скрывалась Академия.

— А разве сюда простолюдинов берут? — заинтересовался я.

— Берут, года два как берут, спасибо князю, — мужчина как-то сразу сник.

— Аристократы обижают?

Добродушное лицо вмиг почернело, взгляд полыхнул злобой.

— Нет. Приехали, барин.

— Держи, — я протянул ему купюру в двадцать пять гривен. Мельче не нашлось.

— Сдачи не будет. Разменять надо. Посиди, барин, я мигом на КПП сбегаю, может, у них найдется…

— Не надо, — махнул я рукой. — Спасибо.

Я открыл дверь, чтобы выйти… и задержался, поймав в зеркале взгляд водителя. Он не желал принимать подачку. Человек, зарабатывающий извозом и в одиночку поднимающий пятерых детей, умудряясь оплачивать учебу старшей дочери в элитном заведении, не может не нуждаться в деньгах. Но и гордость у мужика имелась — правильная, достойная уважения.

— Звать-то тебя как?

— Ярилой кличут, барин.

— Не похож ты на Ярилу, — усмехнулся я. — Лицо больно доброе. На службу ко мне пойдешь?

Мужчина вздрогнул как от удара кнутом и судорожно мотнул кудлатой головой.

— Нет! — увидев, что вылезать я не собираюсь, он все-таки решил пояснить: — Не нужен я тебе, барин. Клейменый я. Каторжник.

— В бегах, что ли?

— Отчего в бегах? — он с обидой посмотрел на меня в зеркало заднего вида. — Выпущен на свободу по отбытии срока, — сухо, скороговоркой выпалил он. От былого добродушия не осталось и следа. — С чистой совестью, — губы скривились в подобие улыбки.

— Тогда и вопросов нет. Надумаешь — иди в Храм всех Богов. Спросишь там Рогнеду или Наталью Раевских. Это жены мои. Скажешь — я прислал. Пусть проверят, к делу приставят. Вернусь — решим, что с тобой делать.

— А коль не надумаю?

— А коль не надумаешь, брат Ярило, крути дальше свою баранку, — хлопнул я его по плечу, вылезая из машины.

— А как звать-то тебя, барин? — крикнул мне вслед таксист.

— Рагнар, ярл Пограничья, — бросил я уже с дорожки, ведущей к полосатой будке КПП.

Не знаю, услышал ли меня Ярило. Равно как и не знаю, почему решил предложить ему службу. Понравился он мне. Спокойный, основательный, водит хорошо, а мне как раз водитель нужен. Да и за себя постоять умеет — костяшки на руках сбиты характерно, движения своеобразные. Не знаю уж, как он попал на каторгу, — пусть Наталья выясняет. А то, что он сословия воинского, за версту видать. То, что сиделец… Так у меня пол-Пограничья таких. Чуйка говорит: пригодится мне этот человек.

Я уже прошел половину пути до КПП, когда услышал звук отъезжающего такси. Губы тронула усмешка. Придет. Точно придет. Интересно, за что на каторгу угодил? Не бандит. На эту публику у меня глаз наметан. Сам таким был. Ничего, Наталья разберется, она любому душу вынет. Профдеформация, очень полезная, кстати.

— Стой! — раздался требовательный окрик. Из будки, лениво поправляя ремень на мятой форме «Ока» без знаков различия, вальяжно вышел красномордый усатый вахтер. — Кто таков? Чего тут надо?

Хм. Давненько со мной так не разговаривали. Хотя сам виноват: оделся по-простому — полувоенная форма, берцы. Всё ношеное, хоть и чистое. Выгляжу как отставной солдат или горожанин из простых, прибарахлившийся по случаю у вояк. Поэтому качать права особо не стал.

— Федор Раевский. Прибыл к профессору Юнгу. Сообщи барону.

— Вот ещё! — фыркнул усатый. — Буду я господина ректора беспокоить из-за всякой швали! Пшёл вон отсюда! — это недоразумение развернулось и понесло свое пузо обратно в будку.

Пришлось действовать грубо. Воздушная плеть обвила шею вахтера, подтягивая кряхтящую тушу с посиневшей мордой ко мне.

— С каких это пор охранники решают, с кем ректору Академии встречаться, а с кем нет?

— Сгною! — прохрипело чучело. — Ты хоть понимаешь, с кем связался⁈

Это он на форму свою намекает? Какой интересный экземпляр. И очень бесстрашный.

— Запущенный случай. И что мне с тобой делать? — я действительно не знал, как поступить с человеком, у которого чувство собственной важности возведено в божественную степень, а чувство самосохранения отсутствует напрочь.

— Ничего не надо с ним делать. С сего момента господин Протасов у нас не служит, — послышался за спиной старческий, но умеющий командовать и не принимающий возражений голос, принадлежащий благообразному пожилому человеку с пронзительным взглядом.

И как он тут оказался, что я не заметил? Вопрос тут же отпал, едва я заметил спрятавшуюся за живой изгородью небольшую калитку в крепостной стене.

Я пожал плечами и отпустил петлю. Вахтер, всхлипнув, рухнул на землю, откуда разразился отборнейшей руганью, суля мне кары земные и божественные от его рук и рук его сослуживцев из «Ока». Слушать негодяя было неинтересно, и пришлось снова слегка придавить ему горло, чтобы разговаривал поменьше.

— Доброго дня, — я отвесил максимально вежливый, но исполненный достоинства с точки зрения этикета поклон. — С кем имею честь?

— Канцеров Викентий Кузьмич. Декан кафедры прикладной магии, — старичок-божий одуванчик пронзил меня острым, требовательным взглядом, в котором плясали ироничные искорки.

— Раевский Федор Михайлович, — еще раз поклонился я.

— Это не тот ли Раевский, который, явившись неизвестно откуда, за полгода стал ярлом Пограничья и, вопреки слухам о кровавом палаче и диком варваре, заполонившим свет, поразил нашего дорогого Ларса Густавовича фундаментальными знаниями в магических науках? — усмехнулся дедуля.

Я слегка скривился.

— Я не хотел бы афишировать свое посещение Академии…

— Простите, молодой человек, — ученый вмиг стал серьезен. — Старость не сдержанна. Но вы не переживайте — господин Протасов никому ничего не скажет. Так ведь? — дедушка так посмотрел на бывшего вахтера, что лицо того вмиг приобрело землистый оттенок, а на лбу выступили бисеринки пота.

— Конечно-конечно, господин профессор… Никому… Никогда… — ничтожество ползло на ягодицах, помогая себе руками, бросая затравленные взгляды то на декана, то на меня и пытаясь при этом кланяться.

— Господин Протасов, встаньте! — а профессор-то умеет говорить командным голосом. Куда только старческое дребезжание делось? — Люди должны ходить ногами. Даже такие черви, как вы. Бегом в Департамент управления персоналом, и чтобы через час я вас на территории Академии не видел. С начальником Службы безопасности и ректором я вопрос согласую. Хамы не могут служить в нашем учебном заведении.

— Слушаюсь, господин профессор! — усатый вскочил и резво ринулся вглубь двора.

— Как рванул, — задумчиво произнес суровый дедок, глядя вслед улепетывающему Протасову. — Порой думаешь, что знаешь о магии и физике всё, но потом находится вот такой уникум, играючи опровергающий законы природы одним своим существованием.

Профессор вытащил из кармана пиджака переговорник и, вызвав кого-то, в несколько предложений описал ситуацию. Я не прислушивался, что ему ответили, но Канцеров с довольным видом убрал артефакт обратно и, покачав головой, посмотрел на меня испытующим взглядом.

— Вы к ректору, молодой человек, я правильно понял?

— Да, хотелось бы переговорить с профессором Юнгом.

Не часто в последнее время меня называют молодым человеком. Но, по всей видимости, профессура Академии чинами и титулами не заморачивается. Да и ни к чему им это. Более чем уверен, что у Канцерова и титул имеется, и регалий поболее моих наберется.

— Ну что ж, пойдемте, — профессор взмахнул рукой и энергично зашагал по дорожке в сторону утопающих в зелени корпусов. Мне не оставалось ничего иного, как поспешить за ним.

Интересная у меня поездка выдалась. Третий встреченный — и каждый по-своему занимателен. И Канцеров этот… Где-то я такую фамилию слышал… Канцеров… Канцеров… Вэ Ка…

— Простите, Викентий Кузьмич…

— Слушаю вас, молодой человек, — профессор слегка сбавил шаг.

— А «Метрика эфирного поля в условиях нестационарной электромагнитной нагрузки» случайно не ваша работа?

— Вот как⁈ Вы изучали мою монографию? Но она издавалась ограниченным тиражом, только для участников симпозиума по эфирным взаимодействиям!

— Она есть у профессора Юнга. И у его племянника.

— И что же могло заинтересовать человека вашего склада в моей работе? — профессор практически остановился, вперив в меня сканирующий взор.

— Я ярл Пограничья, Викентий Кузьмич. Аномалия и ее физика — не праздное любопытство и не теоретический интерес. Это вопрос выживания. Вы, например, знаете, что ваше уравнение плотности мана-потока в проводящей среде не работает при концентрации энергополя свыше восьми и восьми десятых энергона на кубический аршин?

— Откуда такие выводы? — в грудь мне уткнулся сухой, как ветка, и острый, как гвоздь, палец. — Такую концентрацию невозможно получить даже в лабораторных условиях!

— Она высчитывается. Из ваших же уравнений. А еще вы, видимо, не бывали в глубине аномалии. Там есть места и с большей концентрацией. Правда, для эксперимента они слабо пригодны в силу своего воздействия на экспериментатора, — улыбнулся я.

Всё, я его зацепил. Канцеров — мой! Юнг хорош, Юнг гений! Но он гений увлекающийся, авантюрист. А Канцеров методичен и системен. В своих работах он максимально близко подобрался к теории, на основании которой работал Воронцов. Просто Викентий Кузьмич пока не понял прикладное значение своих выкладок. Но объяснять значение его исследований я пока не буду.

А вот заинтересовать профессора удалось. К научно-исследовательскому корпусу мы подходили почти друзьями. Теперь привлечь его к работе над артефактами не составит большой проблемы. Только, как всегда, есть «но». Огромное. Захотят ли профессора дать клятву о неразглашении? И выпустят ли они меня отсюда с моими знаниями? Потому что Канцеров такой же фанатик от науки, как и Юнг, только немного более сдержанный. Вопрос, конечно, интересный! И ответ на него я получу очень и очень скоро — вон та размахивающая руками и громко орущая на моего знакомого вахтера фигура не кто иной, как дорогой наш Ларс Густавович Юнг.

Профессор стоял на крыльце, широко расставив ноги, и напоминал рассерженного филина. Белая борода топорщилась, очки в тонкой золотой оправе сползли на кончик носа, а правая рука с зажатой трубкой бумаг энергично рассекала воздух перед носом насмерть перепуганного Протасова.

— … Безобразие! — донеслось до меня. — Мне безразлична репутация «Ока», пусть с вами разбирается ваше начальство, но вы позорите Академию, а этого я допустить не могу!

Быстро здесь разносятся новости. Мы едва успели дойти от КПП до корпусов, а ректор уже в курсе инцидента. То, что Юнг лично занялся вахтером, меня не удивило. Для профессора престиж Академии — вопрос почти сакральный. За свое учебное заведение он и Лодброкам не побоится в их медвежий шерстяной загривок вцепиться.

— О вашем поведении я буду вынужден сообщить лично Его Светлости князю Юрию Мстиславовичу. Всё, ступайте. Не хочу вас видеть!

Протасов, трусливо кинув на меня злобный взгляд, исчез за углом с такой скоростью, что я заподозрил использование магии.

— А, вот и вы, дорогой мой! — Юнг резко развернулся. — Полгода! Полгода ни слуху ни духу! Я уж думал, вы там совсем одичали в своем Пограничье!

— Рад видеть вас в добром здравии, Ларс Густавович, — я подошел и с улыбкой протянул профессору руку, которую он тут же с энтузиазмом затряс.

— «В добром здравии»! — передразнил он, но в глазах уже плясали веселые искорки. — А кто будет мои нервы беречь? Вы мне что обещали⁈ Когда состоится экспедиция⁈ И не рассказывайте мне тут про войну! Вздор! Всё вздор, кроме науки! — он осекся, словно только заметил Канцерова. — Викентий Кузьмич! Вы уже познакомились с этим оболтусом?

— Имел честь, — кивнул декан с улыбкой. — И, признаться, молодой человек уже успел меня заинтриговать. Он утверждает, что мое уравнение плотности мана-потока не работает при концентрации выше восьми и восьми десятых.

— Да? — Юнг замолчал, задумавшись, а потом, прищурив глаз, посмотрел на меня. — Вы пропадаете на полгода, а потом являетесь и с порога заявляете, что уравнение Канцерова не работает! Это уравнение, молодой человек, — он ткнул в меня своими бумагами, — проверено десятками экспериментов!

— В лабораторных условиях, — уточнил я.

— Что?

— В лабораторных условиях, Ларс Густавович. А я проверял его в полевых. В глубине аномалии.

Повисла пауза. Канцеров, до этого молча стоявший чуть в стороне, сделал шаг вперед. Лицо его утратило ироничное выражение и стало сосредоточенным.

— Вы были в аномалии? — выдохнул Викентий Кузьмич.

— Я требую объяснений! — яростно сверкнув глазами, задрал бородку в небо Юнг.

Профа иногда заносит. Но ставить его на место — дело бесполезное и неблагодарное. Всё равно не поймет. Для него сословные заморочки — пустой звук. Канцеров, похоже, такой же.

— Ларс Густавович, мы же обсуждали: сначала — разведка. Вот я ее и провел, — улыбнулся я.

— Разведка? — Юнг на мгновение замер, переваривая услышанное, а потом его лицо озарилось совершенно детской радостью. — Вы хотите сказать, что у вас есть результаты? Настоящие полевые результаты⁈

— Именно так. И я привез их с собой.

Да, я готовился к этому разговору. Для Юнга мало камней и тушек аномальных тварей. Ему нужны выкладки, теории, с которыми можно работать. Во время моего путешествия к Воронцовскому комбинату заниматься наукой было особо некогда. Но у меня есть лабораторные журналы и личные дневники Воронцова. Показывать их кому бы то ни было я не планирую — слишком горячая и важная там информация. Однако кое-какими знаниями, почерпнутыми оттуда, поделиться можно. Тем более, если учесть, что Юнг с Канцеровым сами подобрались довольно близко к выводам Воронцова.

— Что же вы молчите! — профессор буквально подпрыгнул на месте. — Немедленно в лабораторию! Викентий Кузьмич, вы с нами. Это будет поинтереснее, чем прошлогодний симпозиум по эфирным взаимодействиям и ноябрьская конференция по прикладной магии, вместе взятые!

Канцеров, судя по выражению лица, был полностью согласен с начальством. В глазах Викентия Кузьмича загорелся так хорошо знакомый мне фанатичный огонек, от которого по спине побежали ледяные мурашки. Но назад дороги нет — мне нужны артефакты для моих девочек. А лаборатории Академии — единственное известное мне место, где я могу изготовить их с необходимым уровнем точности.

Мы быстро поднялись на второй этаж, миновали длинный коридор, украшенный портретами ученых мужей, магическими схемами и формулами, и вошли в просторное помещение, заставленное оборудованием. Воздух здесь пах озоном и нагретым металлом, в углу мерно гудел вычислительный блок (такой же, только поменьше, я видел на «Соколе» во время нашего первого путешествия сквозь аномалию), а вдоль стен тянулись стеллажи с образцами минералов, колбами и кристаллическими накопителями.

Юнг сразу прошел к большому столу и сгреб в сторону ворох бумаг, освобождая пространство.

— Выкладывайте! Всё, что есть! — не терпящим возражений тоном скомандовал он.

— Не так быстро, господа ученые, — покачал головой я. — Информация и материалы, полученные мной в Заброшенных землях, принадлежат роду Раевских…

— Наука принадлежит человечеству! — перебил меня Юнг.

— Профессор, не все такие идеалисты, как вы. И уж точно не страдаю этим пороком я. У меня есть род и люди, за которых я отвечаю. Я не могу действовать в ущерб их интересам. Кажется, господин Канцеров меня понимает.

Викентий Кузьмич задумчиво кивнул.

— Что вы хотите, в таком случае? — насупился Юнг.

— Я предлагаю сотрудничество. Вы получаете материалы, полевые данные и теоретические выкладки, которыми я готов поделиться. Я получаю возможность работать в лабораториях Академии и вашу помощь в исследованиях…

— Это можно и не обсуждать! За возможность работать с образцами из глубины Заброшенных земель любой ученый отдаст правую руку!

— И тем не менее, профессор, — я улыбнулся, глядя на нахохлившегося, как воробей, Ларса Густавовича. — Работающие прототипы и право их массового производства принадлежат роду Раевских. Также мне нужно устроить в Академию нескольких своих людей…

— Бездарей в своем учебном заведении я не потерплю! — рявкнул Юнг так, что в шкафах зазвенела лабораторная посуда.

— Бездарей не будет, — покачал головой я. — Я хочу, чтобы осенью к занятиям приступили я с женой Анастасией Евпатор — ей надо закончить начатое в Империи образование, — дождавшись, когда профессор кивнет, я продолжил: — А также хорошо известная вам, Ларс Густавович, Сольвейг. Возможно, будет еще кто-то. Пока не определился.

— Я уже обещал, что ваша ученица может рассчитывать на место в Академии, равно как и вы, — дернул бородкой Юнг. — Все остальные — на общих основаниях, после сдачи экзаменов.

— Хорошо, — я спокойно кивнул. — И самое главное условие — клятва о неразглашении.

Профессора переглянулись, беззвучно посовещавшись и, видимо, придя к единственно верному решению. Юнг медленно кивнул.

— Мы согласны. Но с оговоркой: как только вы внедрите технологию, мы публикуем научную часть. Без прикладных деталей, но публикуем. Наука не может сидеть под замком вечно.

— По согласованию со мной, — поправил я.

— Хорошо, — недовольно скривился Ларс Густавович. Канцеров согласно кивнул.

— В таком случае повторяйте за мной… — и я начал произносить слова клятвы перед богами, параллельно внедряя ментальные закладки на сохранение тайны рода Раевских. Простите, господа ученые, но я не могу рисковать.

— … А если нарушу я эту клятву, пусть постигнет меня кара Богов, а род мой будет предан вечному забвению. Пусть засвидетельствуют мои слова Хладный Велес, Владыка Теней, Хозяин Нави, Мара, Прядущая Нити Судеб, и духи предков!

Едва оба фанатика от науки пробубнили клятву, Юнг тут же воскликнул, глядя на меня горящим от возбуждения взором:

— Ну! Выкладывайте, молодой человек! Всё, что есть!

На белой поверхности стола стали появляться извлекаемые из пространственного хранилища трофеи. Сначала — камни. Обычные с виду, серые, с вкраплениями слюды и кварца, они глухо стукнули о столешницу. Затем биоматериалы, собранные с убитых мной монстров.

Чем больше образцов я выкладывал, тем сильнее сходили с ума стрелки индикаторов ближайших приборов. Профессора с удивлением и какой-то потусторонней алчностью смотрели на измененный хаосом кварц, трупы похожих на драконов ящериц и потроха ментально-активных чудовищ, от которых до сих пор фонило разрушительной энергией Заброшенных земель.

Но стоило оказаться на поверхности стола изумрудам и аметистам, как рабочая панель ближайшего эфирного анализатора тревожно замигала десятком красных огоньков, а сам прибор издал низкий гудящий звук, быстро перешедший в вой.

— Что за… — Юнг резко обернулся к анализатору.

— Фонит, — коротко пояснил я. — Это образцы породы из зоны с концентрацией эфирного поля около девяти энергонов на кубический аршин. Руками без защиты лучше не трогать — ожог будет.

Канцеров замер с протянутой рукой и медленно ее опустил.

— Девять энергонов? Но это же выше теоретического предела устойчивости материи! При такой концентрации должна начаться спонтанная деструкция кристаллической решетки. Предел, рассчитанный из моих же уравнений…

— Составляет восемь и восемь десятых, — кивнул я. — Именно об этом я и говорил. Ваше уравнение, Викентий Кузьмич, абсолютно точно описывает поведение мана-потока в проводящей среде вплоть до этого порога. Но за ним начинается область, которую ваша модель не учитывает. Эфир там перестает быть просто потоком энергии. Он приобретает свойства, промежуточные между полем и веществом, нечто вроде плазмы, но на магическом уровне. Поле начинает структурироваться, образуя устойчивые вихревые жгуты, которые ведут себя почти как твердые тела. Именно эти жгуты и удерживают породу от распада — они пронизывают ее насквозь, создавая своего рода армирующий каркас.

— Но это же… — профессор задумался, — идеальный накопитель с изменяемыми свойствами.

— Не совсем верно, Викентий Кузьмич. К сожалению, не идеальный. Структура камней неоднородна и имеет свойство хаотично меняться, что делает эти накопители нестабильными. Большего мне узнать пока не удалось. Нужна лаборатория.

— Тогда они просто опасны! — воскликнул Юнг. — А учитывая, сколько в них энергии, от нас с вами, впрочем, как и от Академии, в случае распада не останется даже пепла. — При этом страха в голосе ученого не было совершенно — лишь любопытство и жажда познания.

— А для этого у меня есть стабилизатор, — и, как вишенка на торте, на столе оказался брусок «Сплава-Т». Не хотел я его светить, но раз господа профессора дали клятву и были так любезны, позволив установить ментальные закладки, то почему бы и нет?

Едва сплав оказался рядом с образцами, приборы тут же успокоились, а в помещении пропало нарастающее давление хаоса. В лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным гудением вычислителя и прерывистым дыханием двух ученых.

— Ларс, — наконец сипло выдохнул Викентий Кузьмич, — у тебя осталась та ядреная бурда, что мы в прошлом году привезли с конгресса от гэлов?

— Согласен, — так же сипло выдохнул Юнг. — Надо срочно выпить!