Первый завтрак. Неофициальный. В самом узком кругу.

С удовольствием отведал барановскую кашу и запил ее кумысом. Простые вкусы императора мне были по сердцу, и я ничего менять не стал. Да и кто откажется от вкуснейшей каши из сечки со сметаной и молоком в сопровождении теплого хлеба прямо из печи?

И кто бы мог подумать, что императору всероссийскому по сердцу придется блюдо из ячневой крупы? Откуда вообще взялась версия о гурманстве Александра II? Он, как и его отец, а потом сын, в домашней обстановке предпочитал неизысканную, но здоровую кухню. И, к слову, на проблемы с утробой не жаловался. Хотя «травился» на официальных приемах разными разносолами-излишествами.

Теперь газеты.

Имея мой прямой приказ, Лорис-Меликов начал информационную войну. Не сказал бы, что слишком удачно. В первых статьях насчет происшествия на Тележной мелькало нечто вроде скрытого извинения. Перед кем? Перед обществом, за то что нарушили его счастливый сон? За то, что обывателей призвали помогать правительству, чтобы защитить самих себя?

Народовольцы в ответных листовках радостно окрестили поворот политики МВД доказательством изначального лицемерия диктатора сердца и обозвали его диктатором лжи.

Министр утерся и промолчал. И даже не стал выносить предупреждений ряду газетенок, позволивших себе в передовицах во всем обвинять правительство, которое, по их мнению, занято лишь одним — колоссальным казнокрадством.

Он словно превратился в игрока у стола для рулетки, который с маниакальным упорством ставит на зеро, не замечая ни красное, ни черное. Все что угодно — лишь бы прославиться как политику, заложившему в России основы конституционализма. Последствием такого двуличия станет моя смерть, с чем я был категорически не согласен.

Пришлось его вызвать к себе и накрутить хвост. Но недоверие уже проросло во мне пышным цветом, и поэтому я потребовал, чтобы ко мне доставили штатных эмвэдэшных борзописцев.

Удачное решение.

Прибежали ко мне облысевшие «акулки пера». Послушали мой наказ. Поняли, что их теперь никто не сдерживает. Что не нужно ни угождать либерализму Лориса, ни рассыпаться мелким бесом перед «широкой общественностью». И вдарили от души, доказав, что хватки не утратили и перьев свои не затупили.

Отныне слово «революционер» оказалось под запретом. Народовольцев называли исключительно душегубами, готовыми на все. Стращали, что, если их не остановить, они пол Петербурга на воздух поднимут. Намекали, что полиции известны злодейские планы подполья — планы кошмарные, кровавые, без жалости к простому и чиновному люду.

'Ужасные события на Тележной улице в Петербурге побуждают нас вспомнить о прошлогодних несчастных жертвах в Зимнем Дворце. Об 11-ти убитых, 56-ти изувеченных геройских солдат-финляндцев, — взывал один из авторов газетной статьи. — Динамит был заложен прямо под комнатой отдыха часовых, Государю ничто не угрожало, в столовой, где он собирался обедать, пострадала лишь люстра.

Зачем тогда взорвали честных воинов, проливавших кровь на полях Турции? Нас уверяли, что злодейская рука снова поднялась на жизнь священной особы Царя-Освободителя. Но так ли это? Черты этого ужасного и позорного дела со временем обозначились ясно. Одна лишь гордыня и желание доказать свое могущество — вот что двигало отщепенцами, лукаво объявившим себя выразителями народной воли. Преступление для преступления, злодейство для злодейства! Почему же образованный класс позабыл о своем ликовании по поводу чудесного спасения Царя и глубокой скорби о мучениках и страдальцах? Отчего не спешит протянуть руку помощи правительству в деле обеспечения общественной безопасности сейчас, когда снова раздаются взрывы?'

Это была моя идея — ошельмовать мерзавцев, вспомнив трагедию 5 февраля 1880 года и сместив акценты с покушения на царя на трагические последствия для простых солдат. Почему Лорис-Меликов не воспользовался печальной годовщиной для контрреволюционной пропаганды — вот вопрос вопросов.

Другой газетчик с моей подачи выдал следующее:

«Не самые умные люди из числа наших коллег тратят время на доказательство правомерности доносов. Какие доносы, вы о чем? В слове 'донос» изначально заложено нечто скверное, пачкающее. Разве можно считать доносом рапорт дворника, что в такой-то квартире укрылись изготовители бомб? Или сообщение домовладелицы, что на ее площади собрались те, кто решает, в кого бросить эти бомбы? Пока наш обыватель не сообразит, что они угрожают лично ему, он не почешется.

Так очнитесь, люди! Именно вам они и угрожают! Те, кто мирволят этим бессмысленным злодеям или хотят соблюдать нейтралитет в отношении к ним, очень скоро ощутят на своей шкуре, каково терять близких и имущество. Как случилось с потомственным почетным гражданином г-ном Пироговым, чей доходный дом на Тележной разрушен до основания'.

Остальные писали в таком же духе. И дело пошло.

Подключился Катков и руководимые им «Московские ведомости». В выражениях не стеснялся. Он даже «нейтралов» окрестил изменниками и предателями, а либерализм — умственным развратом.

Журналист писал:

«Злоумышленная крамола не уймется, пока государственная власть не покажет ей свою силу и тем не отнимет у нее надежды поколебать государство. Попытки прекратятся, когда крамола убедится в их безнадежности».

Если призывы к гражданской ответственности оставили интеллигенцию почти равнодушной, то намеки на грозящую потерю имущества крепко зацепили купцов и мещан. Особенно владельцев доходных домов. Отделение по охранению общественного порядка и спокойствия в Санкт-Петербурге и губернское жандармское управление завалили доносами на жильцов. Городская контора по сдаче жилья внаем сетовала на внезапно возникшие трудности в подборе свободных квартир. Они были, только снять их стало намного сложнее. Арендодатели требовали от потенциальных арендаторов кучу документов, подтверждающих их личность и благонадежность.

Об этом мне доложил вызванный ко мне генерал Александр Владимирович Федоров, градоначальник Санкт-Петербурга.

Он ничего не понял. Жаловался, что город понесет убытки, ведь наплыв гостей на Сырную неделю столкнулся с непредвиденной проблемой.

Вместе с ним прибыл и его тезка — тоже Александр Владимирович. Главный питерский жандарм генерал Комаров. Этот держался скромно и отмалчивался. Ждал разноса за Тележную.

Но у меня были иные планы.

— Что стоишь как в рот воды набрал? — хмуро спросил его, не повышая голоса. — Где успехи в поимке злодеев?

Жандармский генерал показано возмутился:

— Нашими усилиями обезврежен предатель с Фонтанки!

— То, что Клеточникова поймали, это вы молодцы. Но то было в январе. А сейчас февраль. Где новые аресты? Или всех переловили?

— Никак нет!

— Тогда в чем дело? Мне доложили, что вы вышли на цепочку квартир, разыскивая Кибальчича. Но он до сих пор на свободе. А ведь в колоде подполья, если пользоваться образным выражением, этот химик такой же туз, как Желябов, Перовская и Фигнер. Я не прав?

— Истинная правда, Государь!

— И?

— Ищем… — уныло развел руками жандарм.

Оценив мой скепсис, он переглянулся с Федоровым и выдал на голубом глазу:

— Граф Лорис-Меликов последние месяцы настаивал на смягчении чрезвычайных мер. Он дал понять, что не стоит задевать благомыслящую часть общества.

Экий молодец! Как он ловко подставил своего главного начальника! Ну да не на того напал.

— «Благомыслящие», то бишь либеральная интеллигенция, бомбы по подъездам не прячут. Наша цель — потерявшие все берега радикалы. Так что ты мне, Комаров, арапа не заправляй. Не то усомнюсь в твоем профессионализме. Есть чем похвалиться?

Комаров неохотно признался:

— Есть, но одна мелочевка. О ней и докладывать стыдно. Такие только в перевербовку и годятся.

Чего-то я не понимал. Про генерала говорили, что он опутал своими сетями подполье. Сейчас же он признавался мне в своем бессилии. Впрочем, это было ожидаемо, именно такой вариант и предвидел Плеве, когда предложил идею, как использовать столичную полицию.

— К тебе мой человек приходил? С особыми полномочиями.

— Так точно!

— Почему же ты с ним не стал работать?

— Я⁈ — генерал выпучил глаза. — Как можно-с⁈ Если он нажаловался, то ввел вас, Ваше Величество, в заблуждение. Я был лучшего мнения о майоре Судейкине. Грешно на начальство старшее хулу возводить.

— Не спеши с оценками, генерал. Он не ябеда, а опытный сыскарь. И кое-что полезное для тебя нашел.

Комаров тут же изобразил крайнюю заинтересованность. Очередной артист больших и малых театров. С такими талантами ему бы на сцену.

Прежде чем запускать оперативную комбинацию, я в соответствии с планом Плеве четко расставил акценты.

— Если вы, господа генералы, не поняли, разъясню суть выданных мною майору Судейкину исключительных полномочий. Это значит согласовывать с ним обыски, аресты, следственные действия, вплоть до передачи ему части местной агентуры и выплат ей денежных вознаграждений.

У Комарова и Федорова отвисли челюсти. Они многого ожидали, но такого…

Генералы в качестве мальчиков на побегушках у майора — неслыханно! И агентуру свою, прикормленную, с большим трудом набранную, просеянную через сито проверок и перепроверок, отдай за здорово живешь — ведь кто платит, тот агента и танцует. А еще толстый намек на тонкие обстоятельства: петербургские охранители выпали из зоны доверия царя. И ведь и слова не скажешь, не поспоришь. Его императорское величество приказало, генералы ответили «Есть!»

А что они хотели? Самодержавие и фаворитизм — это как причина и следствие, одно вытекает из другого, и никакими законами от этого не избавиться. Ну так все карты мне в руки!

Федоров машинально вытянул из кармана платок и начал вытирать покрасневшее лицо.

Комаров удар выдержал более достойно. Лишь в глазах его блеснул на мгновение холодный яростный огонь. Судейкин сейчас нажил себе смертельного врага.

— Коли возражений нет, — вовсю ерничал я, — перейдем к самому интересному. Известна ли вам, господа генералы, фамилия Тригони?

Градоначальник испуганно покосился на Комарова. Столь мелко он в сыскных делах не плавал. Все его надежда на жандарма, что весьма опрометчиво. Если я правильно помнил, Федоров слетел со своего поста после удачного покушения на Александра II. А Комаров, к гадалке не ходи, выкрутится.

И он тут же доказал, что не лыком шит.

— Означенный Михаил Тригони, грек дворянского происхождения, сын генерала, присяжный поверенный при Одесском окружном суде. Подозревается в связях с недавно упомянутым господином Желябовым. Об этой связи лично мне сообщил осужденный Иван Окладский. Тот самый, кто в обмен на замену смертной казни бессрочной каторгой, выдал нам квартиры, на одной из которых был арестован известный Вашему Величеству Клеточников. Вам должны были докладывать.

— Доложили, — я изобразил иезуитскую улыбку. — Но кое-что упустили.

Комаров замер, почувствовав ловушку. Федоров продолжал беспомощно на нас пялиться.

— Если бы вы работали чуть-чуть усерднее, могли бы установить, что этот Тригони в Петербурге.

Генералы стали похожи на больших рыб, вытащенных на берег. На очень испуганных рыб. Оба сообразили, что где-то крупно прокололись.

— Адресный стол при 2-м департаменте петербургской управы благочиния, созданный аж в 1842-м году согласно «Положению о производстве дел исполнительных петербургской полиции», — выдал я домашнюю заготовку Плеве. — Вам известна такая организация?

Федоров выдавил, дав петуха:

— Известна, Ваше Величество. В моем подчинении пребывает.

— Тогда что вам мешало проверить домовые книги за последний месяц? Дело выеденного яйца не стоит. Чего молчишь, Александр Владимирович?

— Проверкой книг занимается Отделение по охранению общественного порядка и спокойствия в Санкт-Петербурге, — попытался отмазаться Комаров.

— Ах какой ты молодец! На все-то у тебя готов ответ. И где тогда хваленое графом Лорис-Меликовым объединение усилий полиции и жандармов?

Комаров дернул кадыком. С усилием выдавил из себя:

— Надо понимать, что Вашему Величеству известен адрес, угадал?

Я улыбнулся с видом победителя.

— Конечно, угадал. Меблированные комнаты квартиры № 12 по Невскому проспекту. Тригони живет по своему паспорту.

Генералы изобразили высочайшее наслаждение оказанным доверием. Даже животы подобрали. Словно собрались немедленно бежать, чтобы хватать и тащить в кутузку раскрытого злодея.

— Не спешите действовать, — предостерег их. — Прошу согласовывать свои шаги с майором Судейкиным. Чтобы не получилось, как на Тележной, — не удержался от шпильки.

— Мы уже поняли, Государь, — тут же поспешил уверить меня Федоров. — Никакой самодеятельности!

— Замечательно! Жду от вас потрясающих результатов.

Комаров впервые изменил своему актерству. По лицу его скользнула тень. Он вовсе не желал таскать каштаны для ненавистного майора, которому теперь достанутся награды, а ему новый разнос.

— Это будет ваша операция, столичной полиции, — решил я слегка погладить его по шерстке.

Жандарм приободрился. Его картина мира, в котором главная награда достается заслуженным генералам, а не провинциальным обер-офицерам, восстановилась.

— Но схему операции разработает Георгий Прокофьевич, — снова мокнул его мордой в грязь. Все-таки Комаров мне не нравился категорически. — Ступайте, господа.

Федоров радостно закивал и собрался на выход.

— Александр Владимирович… — несколько панибратски тормознул его Комаров.

Градоначальник замер, мучительно соображая, на что намекнул жандарм.

— Ах, да!.. Ваше Величество! Какие будут приказания насчет полицейского оцепления в воскресенье? Будет ли выезд в Михайловский манеж? Маршруты не поменялись?

Этот вполне законный вопрос вызвал во мне волну подозрительности. Почему Комаров интересуется, да еще и через градоначальника? Почему не сообщает, что Малая Садовая вызывает тревогу? Не знает? Или знает, но молчит? Известно ли ему, какой объект главный в расследовании Судейкина, что его люди следят за сырной лавкой именно на этой улице?

Мы специально постарались навести тень на плетень, и с этой целью я сослался на адресный стол, а не на результаты слежки. Именно так Георгий Прокофьевич вычислил квартиру Тригони. Но об этом лучше вслух не говорить.

Постарался не подать вида и ответил спокойно:

— Выезду — быть! Маршруты те же.

Генералы ушли, откланявшись.

Я тут же вызвал к себе Ширинкина. У него уже имелась своя агентура, и это хорошо. Наверняка навербовал еще в бытность сотрудником III Отделения, а не просиживал там штаны и казенный харч проедал.

— Евгений Никифорович! Ты говорил, что создаешь собственную службу сыскных агентов. Есть надежный человек, причем такой, которому откроются двери даже в аристократические салоны и клубы?

Полковник долго не думал:

— Есть! Редкий проныра! Но жадный до ужаса. Рублей двести пятьдесят попросит.

— Плати, — отмахнулся я. — Тогда вот тебе поручение. Установи-ка наблюдение за генералом Комаровым из губернского жандармского управления Санкт-Петербурга.

— Ооо! — округлил глаза Ширинкин, но тут же поправился. — Слушаюсь установить наблюдение!

— Справишься?

— Приложим все усилия, государь!

И уже на следующий день полковник принес мне крайне интересный доклад.

Обнаружилось, что генерал Комаров встречался в Яхт-клубе с князем Сергеем Дмитриевичем Шереметевым.

Во время их разговора Комаров был очень откровенен. Он не распространялся о служебных делах и о моем поручении, но много говорил о странных метаморфозах с моей личностью.

Упирал на то, что обычного Государь, когда недоволен, сильно горячился, глаза становились круглыми, а голос раздражительным и крикливым. Раньше не всегда держался меры, и многим приходилось от него выслушивать брань… Теперь же в корне переменился. Распекал, но спокойно, с видом превосходства. Ни одного худого слова. И все по делу.

Шереметев, докладывал агент, упомянул слухи о моем сильном нервическом расстройстве и позволил себе вопиющую бестактность, назвав меня «коронованной полуразвалиной» и «бодрилой».

Комаров же объяснял изменения появлением новых фаворитов из числа людей, имеющие прямое отношение к сыску. Но и состояние здоровья не сбрасывал со счетов.

Самое интересное было в конце.

«Нам стоит чего-то опасаться?» — спрашивал Шереметев, а Комаров отвечал: «Навряд ли. Мое положение поколеблено, но не настолько».

Этот доклад заставил меня глубоко задуматься.

Комаров, снимаю шляпу — не мог я не отдать ему должное. Все ж таки как «особист» ты очень даже неплох. Почти меня раскрыл. Но «почти» не считается, так что пропустим. Пока интересней для меня выглядит твой собеседник.

Итак, кто у нас князь Шереметев? Человек, очень близкий к цесаревичу. Был его адъютантом еще до турецкой войны. С ним же и воевал в составе Рущукского отряда. Очень богат, влиятелен, интригует против Лорис-Меликова. А еще эта его фраза: «нам стоит чего-то опасаться?». Попахивает заговором… Вдруг «мы» — это тайная организация? Нет ли тут связи с моим поручением сыну, великому князю Владимиру Александровичу, о создании частной охраны для семьи?