Я сообразил, что мы говорим о разных вещах. Мануальную терапию еще не придумали, остеопатия существует пока в виде частных практик, не принятых научным сообществом. Пришлось согласиться с термином «механотерапия».

Боткин не стал меня разубеждать. Наоборот, пустился в долгие рассуждения.

— Боль мы уберем медикаментозно, это несложно. С помощью морфина или белладонны. Попробуем согревающий компресс из парафина. Подберем мазь, улучшающую кровообращение — что-нибудь на основе стручкового перца. Массаж же я предлагаю использовать в области живота, с целью возбуждения и усиления перистальтики кишечника. Или в случае смещения или подвижности печени. Что же касается вашей проблемы, то наши предки давно придумали лечение. Русская баня! Веник! Насколько мне известно, в подвале под покоями цесаревича такое ванное заведение устроено, и ваш наследник — большой любитель угощать баней.

— А как же моя астма? Я уже забыл, что такое хорошая парилка из-за проблем с легкими.

— В этом-то и беда… — задумчиво произнес лейб-медик и наморщил лоб. — В Петербургской военно-медицинской академии молодой приват-доцент Заблудовский готовится к защите диссертацию «Материалы о действии массажа на здоровых людей». Можем позвать его для консультации. Но Ваше Величество! Нельзя же августейшую особу превращать в кролика для опытов!

— Готов рискнуть!

— Нет-нет, не упрашивайте! На такой риск я пойти не могу.

— А что если совместить? Небольшой сеанс в горячей ванне, а потом расслабляющий массаж руками опытного медика? Хотя бы позовите его, чтобы он меня посмотрел.

Отправили за Заблудовским.

Исидор Вениаминович оказался интересным типажом. К идее массажа как средства лечения он пришел во время войны с турками, когда работал в полевом госпитале и наблюдал за восстановительной техникой болгарского монаха Макария. После этого добился, чтобы его отправили за границу «для усовершенствования себя в массаже». Посетил с этою целью Вену, Мюнхен, Париж, Амстердам и Берлин. И теперь готовил научное обоснование теории, что массаж возвращает мышцам способность сокращаться, когда они крайне утомлены. Об этом он рассказал, когда осматривал мою спину.

Волновался он необычайно. И все время оглядывался на Боткина. А в Сергее Петровиче явно боролись два противоположных начала — ответственность лейб-медика и огромный интерес научного исследователя.

— Ну что ж, доктор, — с легкой усмешкой соблазнял я приват-доцента. — Теперь у вас есть уникальная возможность заполучить в свои руки самого важного пациента Российской Империи.

— Я боюсь, — честно признался Заблудовский.

— Смелее! Лично я в массаж верю.

Профессор Боткин побледнел и вздернул руки.

— А как же заповедь «Не навреди!»?

— А мы аккуратно. Да, Исидор Вениаминович?

Это предупреждение Заблудовский понял настолько буквально, что слишком уж осторожничал со своим массажем. А потому боль никак не хотела уходить.

На ноги меня поставили лишь через три дня, к выходным.

Я с ужасом представлял себе, что бы со мной было, если б разбил ишиас, защемление седалищного нерва.

— Избегайте физических нагрузок, переохлаждения и длительного пребывания в одном положении, — рекомендовал мне Боткин, когда убедился, что острая фаза миновала. — Умеренная двигательная активность, но без резких движений. И ваш корсет — зачем вы хотите от него отказаться?

С этим корсетом смех один. Для меня стало открытием, что настоящий Александр с молодости утягивался в корсет, чтобы иметь стройную осанку и узкую талию. Гвардейцы даже копировали его стиль. Побочным результатом стало ослабление мышц спины, она превратилась в слабое место царского организма.

В принципе, на короткое время корсет мог мне помочь, но куда важнее и действеннее в моем случае лечебная гимнастика. Из прошлой жизни я помнил комплекс щадящих упражнений и начал их втихаря выполнять. Втихаря — потому что не знал, принята ли в это время подобная гимнастика, а спрашивать об этом Боткина и Заблудовского поостерегся. Возможно, напрасно. Сергей Петрович отдавал должное «мототерапии», то есть лечебной физкультуре, как средству, укрепляющему сердечно-сосудистую и дыхательную системы. Даже настоял на появлении во Дворце тренажеров. Загадка для меня, почему он, столь выдающийся физиолог, упускал из виду иные возможности лечебной гимнастики.

В общем, действовал я на свой страх и риск, поставив перед собой задачу максимально восстановить мышечный корсет и избавиться в будущем от проблем со спиной.

Оклемавшись, возобновил утренние прогулки с детьми от Юрьевской по залам Зимнего дворца. Они наслаждались, Катя цвела и окружала меня нежной заботой. За это готов был многое ей простить.

Странная она женщина. В ней удивительным образом сочетались повадки хищницы и глубокая любовь ко мне, ненаигранная, искренняя. Она высоко взлетела, но ежесекундно боялась упасть из князи в грязи. Часто напоминала мне, что в ней течет древняя кровь Рюриковичей и основателя Москвы. Зачем? Чтобы я продолжал капать на мозги старшим детям? Этот страх все потерять в случае моей гибели — не такой уж иррациональный с учетом всех обстоятельств — здорово влиял на мотивы ее поступков.

Одним из его проявлений стала ее забота о моей безопасности. Катя превратилась в ярую поклонницу Ширинкина и горячо одобряла все его действия по укреплению безопасности дворца и моих выездов.

— Лучше бы ты вовсе от них отказался!

Ее слова отвлекли меня от созерцания «Данаи» Рембрандта, той самой, которую через сто лет обольет серной кислотой спятивший антисоветчик.

Мы как раз дошли до Картинной галереи Эрмитажа, и я с интересом, чувствуя себя словно на экскурсии, разглядывал детали игры светотени на шедевре.

Этот состояние туриста меня постоянно преследовало во Дворце. Особенно, когда попал в висячий Зимний сад, утерянный в будущем. Он располагался на уровне второго этажа между галереями, соединяющими Северный и Южный павильоны Малого Эрмитажа, и представлял собой оранжерею с экзотическими растениями под стеклянным шатровым перекрытием. Мы возвращались именно оттуда.

— Что ты сказала?

От того, что я ее не слушал, Катя ответила слегка обиженно:

— Я говорила тебе об опасности покидать дворец. Но какое счастье, что ты так резко изменил свою позицию. Твой фатализм, эти твои слова… «Господь единственный защитник, который бодрствует надо мной и может меня спасти! Если он не захочет более хранить меня, то и все остальные окажутся бессильны меня уберечь!» Как можно столь безответственно мыслить!

— Дуся, не начинай! Разве ты не заметила, сколько сделано за последнюю неделю, чтобы меня защитить?

— Мунечка, мне страшно! Прости, что все время давлю, но как представлю, что тебя убили…

Она побледнела и покачнулась.

Я подхватил ее, нежно обняв за талию. Она тесно прижалась.

— Когда же твой бингерле снова передаст мне комплименты? — шепнула она с лукавой улыбкой.

Этот «bingerle» был особым словцом, придуманным настоящим Александром для частной переписки и интимного общения в постели. В единственном числе оно означало пенис, во множественном — любовные ласки. Царь был еще тем затейником на ниве сладострастия.

— Боткин запретил мне физические нагрузки, — выкрутился я.

— А мы осторожненько. Давай, как раньше, пока мы были любовниками, спрячемся ото всех в кабинете твоего покойного отца и затеем легкий бингерле. Что скажешь?

Она прижалась плотнее, обвила меня руками.

Я покосился на сновавших мимо нас слуг, на мастера, чинившего подставку из красного дерева, на печника, тащившего вязанку дров. Все артистично прикидывались ветошью, делая вид, что ничего не слышат.

— Катя!

— Если ты все еще так слаб, обещай мне, что не поедешь в воскресенье в Михайловский манеж!

— Не поеду, — буркнул я, не став объяснять, что карета с Кохом внутри все же промчится по Малой Садовой, как заведено. Плеве и Судейкин мне доложили, что работы в минной галерее возобновились после небольшого перерыва.

— Какой ты у меня умница!

— Я устал, пошли завтракать.

По дороге в дусины комнаты, где наш ждал накрытый стол, Катя наседала на меня по поводу предстоящей Сырной недели, с 16 по 22 февраля, поездок детей для прогулок «под горами».

Эти высокие, широкие и длинные ледяные горки будут возведены прямо на льду Невы за два-три дня перед началом праздничной седмицы. И начнется потеха! Как такое пропустить⁈ Дети жили предвкушением красочного ярмарочного веселья.

Петербург уже готовился к «масляничным беснованиям», в городе одну за другой играли свадьбы, и беспрестанно стучали молотки. Мешали мне спать, ибо прямо под моими окнами, на Адмиралтейской площади, возводился огромный балаганный городок.

Еще восемь дней, и центр столицы заполнят многочисленные толпы горожан. Простой народ будет кучковаться около временных деревянных театров, цирков и, каруселей, сходиться в кулачных боях стенка на стенку и предаваться безудержному пьянству. Купцы затеют соревнования в поедании блинов. А светский Петербург погрузится в пучину удовольствий и развлечений — в маскарады, визиты, парадные выезды, игру по-крупному в клубах. Город уже накрыла эпидемия загула, официальная жизнь замерла, министры не являлись с докладами.

Но только не мои безопасники. Эти отчитывались ежедневно. Даже когда я валялся овощем в своем кабинете.

— Докладывайте, — окинул Плеве, Судейкина и примкнувшего к ним Ширинкина благосклонным взглядом. — Надеюсь сегодня у вас найдется, чем меня порадовать?

Нашлось.

Первым начал Ширинкин.

— Ваше величество, прошу принять мой план усиления вашей охраны.

— Излагай.

— Предлагаю увеличить число Охранной стражи до семидесяти человек и разделить ее на два отряда. Первый отряд будет выполнять агентурные сыскные обязанности в местах высочайшего присутствия, включая загородные резиденции. Второй займется непосредственно личной охраной государя.

— Очень хорошо! И не забудь назначить людям достойные оклады.

Ширинкин расцвел:

— Сыскарям собираемся выдавать по восемьдесят рублей в месяц, наружникам по шестьдесят. Каждого лично отберу.

Я с трудом сохранил на лице бесстрастное выражение. Люди, готовые меня защищать, рады даже таким копейкам, в то время как подпольщики ворочают тысячами.

Ширинкин продолжил:

— Наряду со штатной секретной агентурой хочу привлекать для сбора сведений прислугу гостиниц и ресторанов и даже слуг в частных домах. Еще нам нужны свои извозчики и несколько хороших верховых лошадей. Вооружить секретных агентов предполагаю револьверами и кастетами.

— А снайперы?

Полковник меня не понял.

Пришлось растолковать:

— Отличные стрелки, вооруженные дальнобойными ружьями, которые будут вести огонь на поражение в случае появления рядом со мной вооруженных людей с агрессивными намерениями. Снайпер — это английский термин. Еще в викторианской армии применяются термины sharpshooters или marksmen.

Моя идея оказалась слишком революционной для нынешней эпохи.

В этом-то и была проблема. Террористы не желали идти в ногу со своим временем, а хотели его опережать. И у них получалось. Все время придумывали что-то новенькое, активно использовали достижения современной науки — «гремучий студень», ручные бомбы-гранаты, электродетонаторы, водонепроницаемые мешки. Их бы энергию да в мирных целях. Вон, Кибальчич, взял да нарисовал проект воздухоплавательного аппарата незадолго до казни. Талантище!

А охрана действовала по-старинке — точно также, как сто и более лет назад. Введение казачьего конвоя — уже это оказалось шоком для аристократического Петербурга. Пошли глупые разговоры, кое-кто даже возмутился. Будто и не было нескольких покушений на царя. Поразительное недомыслие. Я его отказывался понимать.

— Евгений Никифорович, вспомни покушение Соловьева на Дворцовой площади во время моей прогулки. А теперь представь, что на крыше Дворца сидела бы парочка таких стрелков. Смог бы террорист со своим револьвером ко мне подойти и сделать шесть выстрелов? Да его бы нашпиговали свинцом после первого. Неужели у нас в армии не найдется отменных шарпшутеров?

— Охотник на двуногую дичь. Снайпер, — задумчиво протянул Ширинкин, словно лаская на языке новое для него слово. — Я понял, Государь. Немедленно займусь.

— Еще нужна оперативная группа антитеррора.

Похоже, я сегодня решил добить Ширинкина новыми терминами. Он снова ничего не понял.

— Группа отличных бойцов, готовых к штурмам явочных квартир или к открытому противостоянию с террористами. Таких людей нужно специально готовить, а не брать первых попавшихся солдат из ближайшей части. Как пришлось пустить Георгию Прокофьевичу в Киеве. Вот вообрази ситуацию. Твой отряд сыскарей вычисляет динамитную мастерскую. Что ты будешь делать? Напомнить, как сработала полиция на Тележной?

К чести Ширинкина он не стал бросаться грудью на амбразуру и заверять меня, что все решит щелчком пальцев.

— Я все понял, Государь. Подумаю. Поищу людей. Сделаю предложение. Штатная структура, оклады, вооружение. Боевой отряд нам точно не помешает.

— Торопись, полковник. Может так статься, что мне такая группа понадобится в самое ближайшее время.

Евгений Никифорович подобрался, застрочил карандашом в блокноте.

— Так, с охраной пока разобрались. Что у нас с расследованием?

Безопасники отчитались о своих успехах.

— Копают, сволочи! — радостно отчитался Судейкин.

— Значит, все по плану?

— Так точно!

Георгий Прокофьевич сумел установить, что Кибальчич не пострадал во время взрыва на Тележной. Не считая хозяев явки, погибли еще один химик «Народной воли», некто Исаев, и его подручный.

Эту информацию жандарм получил, завербовав Владимира Дегаева — семнадцатилетнего юнца, отчисленного из Морского корпуса и на короткое время помещенного под стражу в доме предварительного заключения.

— Я его купил не самым хитрым приемом, — делился со мной майор подробностями оперативной комбинации. — Сразу понял, с кем имею дело. Романтик без фанатизма, без твердой основы. Говорю ему: «правительство желает мира со всеми, даже с революционерами. Оно готовит широкие реформы. Нужно, чтобы революционеры не препятствовали деятельности правительства. Нужно их сделать безвредными. И помните, ни одного предательства, ни одной выдачи я от вас не потребую».

— Неужели поверил? — удивился я.

— Скорее посчитал себя самым умным. Задумал перехитрить меня и весь департамент полиции. Вообразил себя новым Клеточниковым.

— Много ли толку от молодого повесы? Кто из своих его будет слушать? И тем более делиться сведениями о подполье.

— Не скажите, — хитро улыбнулся Судейкин. — У него есть брат Сергей, отставной морской офицер. Как я понял, этот субчик связан с бывшими коллегами в Кронштадте. То есть появилась ниточка к пресловутой Военной организации.

Хм… О существовании среди военных поклонников идей «Народной воли» полиция знала. Но никакой конкретики не было. Измена присяге всем казалась настолько кощунственной, что в Военную организацию не особо верили. И напрасно. Насколько я помнил, такая организация была, но участия в терроре не принимала. Исполнительный комитет рассчитывал на офицеров-революционеров на случай народного восстания. В общем, очередная завиральная идея подполья.

— Еще немного поиграю с Дегаевым-младшим, но времени на него много тратить не стану, — сказал Судейкин. — Спроважу за границу, чтобы не путался под ногами, и примусь за отставного моряка. Этот намного перспективнее для долгой игры.

— Нет у нас времени для ваших игрищ. Покушение на носу, — я специально провоцировал собеседников.

— Позвольте с вами не согласиться, Ваше Величество, — вдруг вторгся в разговор Ширинкин. — Задержанием небольшой группы террористов дело не закончится. У них сотни подручных. Так что очень быстро боевое ядро может быть восстановлено. И мы вернемся к тому, с чего начали.

— Именно так, Государь! — хором подтвердили Плеве с Судейкиным.

Вот молодцы! До чего же верно подмечено! Не в бровь, а в глаз. Предотвращение покушения 1-го марта будет лишь началом конца «Народной воли». Как же верно я выбрал себе безопасников.

— Похвально, что вы мыслите на перспективу. Но это не снимает с повестки вопрос экстренных действий против сложившегося на сегодняшний день боевого ядра. Не пора ли переходить к жестким мерам? Как вы сами понимаете, я говорю не об арестах.

Все смутились. Больше всех Плеве.

— Ваше Величество, половину этой группы составляют женщины… — поморщился он.

Ох уж эти благородные нравы нынешнего века! Женская жизнь бесценна — и весь сказ. А то, что эти народоволки самые безжалостные, самые фанатичные, что у них хватит энергии и организационно-лидерских талантов заменить выбывших мужчин — как с этим? В бирюльки с ними играть? Пылинки сдувать?

Между прочим, именно история русского террора научила большевиков забыть о гендерном делении. И они давили женскую часть своих противников с не меньшей яростью, чем мужскую.

Вон, с Фанни Каплан, стрелявшую в Ленина, никто не церемонился. Прибили в кремлевском дворе и труп сожгли в бочке у стены Александровского сада. И никто им и слова не сказал, что так поступать — нехорошо. Может, и были стенания, но за давностью лет забылось. Пропаганда все спишет!

В тоже время я чувствовал, что и сам не готов переступить черту.

Могу отдать приказ на физическую устранение персонажей вроде Желябова, но не готов расправиться с той же Перовской.

Особое отношение к женщине — вечная наша мужская слабость. И она же наша сила. В минуту страшной опасности всегда говорим: защищаем в первую очередь женщин и детей. На том и стоим испокон веку и стоять будем.

— Государь, — пришел на помощь Плеве, заметив мои колебания. — Я предлагаю срочно принять Положение о чрезвычайной охране Империи. Объявлять некоторые губернии на особом положении в том случае…

Он достал из папки исчерканный пометками черновик и начал читать по бумажке:

— … Когда проявления преступной деятельности лиц, злоумышляющих против государственного порядка и общественной безопасности, принимают столь угрожающий характер, что вызывают необходимость особых мероприятий, направленных к прекращению сих проявлений…

Я поморщился и вскинул руку, останавливая его нетерпеливым жестом:

— Что предлагается конкретно?

Хорошо, что Плеве пытается подогнать законную базу под предлагаемый мною государственный беспредел. Но от такой казенщины аж скулы сводит.

— Передавать дела злоумышленников в военные суды, чтобы не дать присяжным и адвокатам возможность их освобождать. Налагать секвестр на недвижимые и арест на движимые имущества, если доходы с них употреблялись на преступные цели. Подвергать заключению в крепости, тюрьме или аресту на срок до трех месяцев в административном порядке при наличии подозрения.

— При арестах разное случается, — подсказал Судейкин с невинным видом.

Мы переглянулись как соучастники. Плеве промолчал.

Ситуация с подготовкой покушения на меня сковала по рукам и ногам. Вместо того, чтобы заниматься серьезным государственным строительством, я был вынужден все свое время, мысли и энергию тратить на решение вопроса, как уцелеть в схватке с террористическим подпольем. Пора с этим заканчивать.

— Так что с женщинами? Чем поможет твое Положение? Публичные казни я отказываюсь применять.

Плеве спокойно пожал плечами.

— Тайное арестование. Заключение в крепость. Военный суд. Отправка в бессрочную ссылку или заключение в каторжную тюрьму в Нерчинский округ. Между прочим, сам министр внутренних дел еще осенью издал циркуляр об ужесточении режима содержания ссыльно-каторжных. В том числе лишить осужденных злодеев права переписки. Полное выпадение из общества. Абсолютное забвение. О них очень быстро забудут.

— А если сбегут по дороге?

— Создать особые полицейско-конвойные команды. Отобрать туда лучших.

— Толково. Готовь свое Положение, я одобрю без рассмотрения в Совете министров. А чтобы оно не встретило сопротивления со стороны Лориса, мы сделаем следующее.

Мой план состоял из трех пунктов.

Первый — это подготовка общественного мнения к усилению репрессий.

Второй — взбодрить столичную полицию.

И третий — масштабная провокация.

По первому предложению возражений ни у кого не было.

По второму Плеве подкинул хитрую идею, как использовать генерала Комарова. Попробуем сдать ему одного из фигурантов и посмотрим, что из этого получится.

По третьему сомнения были, да еще какие. То, что я выдумал, не лезло ни в какие ворота с точки зрения даже жандармов, поднаторевших в сложных оперативных играх. Но я был непреклонен, и Судейкин взялся все выполнить.

Мы будем бить народовольцев их же оружием. Ну как, господа бомбисты, готовы оказаться на моем месте?

Нет, не на троне, конечно. А в роли жертвы, против которой все меры хороши.