Красная площадь выглядела неузнаваемо.

В её облике ещё чувствовался дух прошлого, и даже хуже — не вызывала она у меня в нынешнем виде привычного ощущения волнения и гордости.

ГУМа не было, памятник Минину и Пожарскому стоял совсем в другом месте. Перед Верхними торговыми рядами торчали деревянные лабазы и временные павильоны. Неровную булыжную мостовую, местами сильно поврежденную, покрывал слой пыли. И даже башни Кремля, кроме Спасской, были незнакомого, более светлого оттенка.

Хорошо хоть Исторический музей оказался на месте. Недостроенный. Возводили его долго, с 1875 года, деньги на строительство собирали, как поведали мне сыновья, «с легкомыслием замечательным». Последние два года работы вообще не велись из-за недостатка финансирования. Я повелел выделить нужную сумму, причем взять ее из тех средств, которые прежде выделил княгине Юрьевской.

С нее не убудет, в закромах неизвестно сколько осело откатов. Она на этот счет молчала как партизан. Можно было, конечно, тряхнуть Шебеко, но всему свое время.

Чтобы потрафить старшему сыну, повелел назвать будущий музей в честь «августейшего имени государя наследника цесаревича великого князя Александра Александровича». У нас наметился очевидный прогресс в отношениях, особенно после того, как распространилась новость о моей немилости к дусе.

Их даже не омрачила отставка Победоносцева. Попался, голубчик! А вот нечего создавать тайные организации, да еще офицеров в нее втягивать. Приличный скандал вышел. Так что можно считать, что крылья совиные я обломал, когда они еще не расправились. Саша побухтел для порядка, но смирился. Закон он чтил, сам же Константин Петрович ему внушил мысль об их святости, когда учил правоведению. И сам же его нарушил. Размен — отставка Победоносцева взамен отмены венчания на царство княгини Юрьевской — наследника более чем удовлетворил.

Не только Красная площадь, но и майская златоглавая в целом мне не глянулась. Сонная, какая-то замшелая, совсем не похожая на ту Москву, к которой привык. Я еще не имел случая посмотреть европейские столицы, но полагал, что сравнение окажется не в пользу сердца России. То, что увидел в первопрестольной, полностью соответствовало выражению «древняя столица». Пришлось даже остановиться в Петровском дворце — Кремль для проживания не годился от слова вообще.

Как бы то ни было, решил немного похулиганить — провести Скобелевский триумф на Красной площади. Такого Москва еще не видела и еще не скоро увидит. Вернее, я так думал. Пока замечательный ученый и главный радетель ГИМа Иван Егорович Забелин не закатал мне губу.

— Не первым вы, государь, задумали парад в этом месте. Еще 8 мая 1654 года, во время русско-польской войны, Государев полк под командованием Алексея Михайловича прошёл торжественной процессией из Кремля. А позже, 12 декабря 1702 года, царь Пётр I отпраздновал взятие крепости Орешек, лично проехав по устланной красным сукном Мясницкой улице — она тогда тянулась к Красной площади — в золочёной карете. За каретой несли трофейные шведские знамена.

— Но триумфа же не было?

— Чего не было, того не было, — дипломатично признал историк.

Как не было и пародии на Мавзолей — я приказал сколотить украшенный цветочными венками и русскими знаменами высокий павильон точно не месте усыпальницы Ленина. Без всякой задней мысли — просто точка напрашивалась сама собой. Самая середина площади. Никто особо не удивился, к временным ложам-павильонам тут привыкли. Ступенчатая форма вызвала немного вопросов, но все быстро затихло. Хочет царь такую ложу, почему бы и не да?

День выдался жарким. Расфуфыренные генералы и свитские не успевали оттирать лбы от испарины. Сам прел, наряженный в парадный мундир преображенца. Как ни крути, а Преображенский есть первый полк русской гвардии, и выбери я иной, меня бы не поняли.

Вокруг «мавзолея» стояла цепь моих сводногвардейцев. Без них теперь никуда, даже не взирая на то, что Судейкин практически за неделю полностью разгромил с помощью Дегаева всю московскую организацию народовольцев. Многие из них пропали без вести, а оставшиеся томились в только что открывшейся Московской военной тюрьме в Лефортово, рядом с Анненгофской рощей. Обновили, так сказать.

Ширинкина это не успокоило. Он сохранял бдительность и даже предложил развернуть сводно-гвардейскую роту в батальон. От желающих в ней служить отбоя не было.

— Начинается! — послышался его шепот.

Загремели барабаны, запели трубы.

Все головы повернулись влево, к временной резной Триумфальной арке, стоявшей перед кирпичным великолепием Исторического музея работы обрусевшего англичанина Владимира Шервуда и русского инженера Анатолия Семёнова. На резных панелях из липы позолотой изображены пески и червонного золота крепость Геок-Тепе. Сам проход украшен цветами.

Из него показался генерал Скобелев — не на колеснице, а на белоснежном красавце-аргамаке. За ним стройными рядами шествовал сводный батальон георгиевских кавалеров с дочерна прокопчеными среднеазиатским солнцем лицами — солдаты и офицеры из ахалтекинской экспедиции, получившие награду за мужество и стойкость.

Огромная толпа, стоявшая напротив правительственной трибуны, взорвалась приветственными криками. Точь-в-точь как на советских демонстрациях. Не хватало лишь транспарантов, флажков и палок с портретами. Их заменяли дамские зонтики, заколыхавшиеся над головами. Впрочем, возможно портреты и есть. Лубки с изображением прославленного генерала на короткое время стали самым ходовым товаром не в одной Москве, но и по всей стране. Как мне говорили, их можно было встретить даже в занюханной избе в каком-нибудь Мухосранске, куда только зимой и доберешься.

В отличие от народного ликования, на трибуну словно тучка набежала, лица стоявших рядом генералов радостными никак не назовешь. Никто из них Скобелева не жаловал, даже Милютин. Отдавая должное энергии и талантам Михаила Дмитриевича, военный министр тем не менее был настроен несколько скептически. А про остальных и говорить нечего — завидовали черной завистью Белому генералу. Герой Плевны и Шипки, покоритель туркмен, он стал самым молодым полным генералом в русской военной истории. Всего 38 лет! Суворова обскакал! Не будь меня рядом, плевались бы ядом: «позер, везунчик, победитель пестрохалатников».

Вслед за марширующими войсками потянулись коляски с текинскими старейшинами. Их везли как трофей, но на самом деле они не военнопленные — приехали изъявлять мне покорность.

А за ними появились настоящие трофеи — тележки с туркменскими коврами.

Тут кто-то не выдержал и зло пробросил:

— Три дня Геок-тепе грабили. Позор на весь мир!

— Зато азиатов напугали до усрачки, — добавил цесаревич, и все засмеялись, хотя не пойму, что тут усмотрели смешного.

Саша выразился хоть грубо, но точно. И в очередной раз продемонстрировал, что не особо любит Михаила Дмитриевича. Кажется, он ему завидовал со времен турецкой войны, на которой Рущукский отряд под командой наследника не показал выдающихся успехов.

Не поворачивая головы, я громко сказал:

— Позор был, когда первая ахалтекинская экспедиция потерпела поражение. А Скобелев спас честь русского оружия. На фоне поражений англичан в Афганистане и Капской колонии наша победа выглядит впечатляюще!

Никто мне возразить не посмел. Милютин одобрительно закивал. И добавил.

— Эти ковры, с ними настоящее сумасшествие творится. Все хотят. Кто-то озолотился. Говорят, что их в Париже скоро начнут продавать.

Генералы завистливо вздохнули, не скрывая своих чувств. Этот Скобелев! Все для него! И слава, и богатство!

— Кто будет бурчать и строить недовольные мины, того в трактир Тестова не позову! — предупредил я, рассердившись.

О, банкет у Тестова — это что-то с чем-то. Полный разрыв шаблона. Легче представить царя в Ля Тур Д’Аржан в Париже, обедающим с дядюшкой Вилли, германским императором Вильгельмом I, чем в трактире, пусть и знаменитым на всю Россию.

А что я? Ну, грешен. Была мысль о банкете в Кремле, но потом вспомнил… Ну как не посетить ресторанное заведение, воспетое самим дядей Гиляем⁈ Хоть Владимир Алексеевич Гиляровский еще не сделал себе имя в русской журналистике, но я-то его читал. И слюну ронял от описаний блюд, которые подавал Тестов. В смысле подает. Сейчас.

После того как Скобелев подъехал к трибуне и отрапортовал, вручил ему орден Святого Георгия 2-й степени, затылком чуя ненавидящие взгляды устремленные на победителя Ахал-текинского оазиса. Потом наградил остальных участников его отряда, и церемония была завершена.

Дав публике немного времени разойтись, большой группой двинулись в открытых колясках к белому двухэтажному дому купца Патрикеева на углу Воскресенской и Театральной площадей (туда, где в будущем появится вторая очередь гостиницы Москва). Ехать вроде всего ничего, но мне чуть душу не вытрясли на булыжной мостовой.

За эту пытку был вознагражден обильным застольем в трактире.

На первом этаже стояло больше ста столов, и еще хватило места для оркестриона — огромного сооружения для механического воспроизведения музыки. Здесь разместились обер- и штаб-офицеры из скобелевского отряда, придворные и московские чиновники высокого ранга. Мы же в тесной генеральской компании отправились на второй этаж. Он был оформлен в стиле терема, что создавало самобытную русскую атмосферу, как и положено трактиру.

Я с сыновьями, Милютиным и Скобелевым уселись за отдельный стол.

И началось…

Половые (не официанты!) в белых рубахах, перехваченных тонким малиновым поясом, таскали и таскали одно блюдо за другим.

Только русская кухня! Никаких соусов и разных там бланманже! Белорыбица и икра разная в серебряных жбанах, зернистая и ачуевская, паюсная. Янтарный балык кучугурский и лососина питерская. Буженина, белая как снег телятина и тончайшие ломтики провесного окорока. Под английскую горькую, ледяную смирновку или фирменную рябиновую от Шустова, рецепт которой — великая тайна, жареные мозги и почки на черном хлебе и непременно черное масло из костного мозга. Расстегаи — крошечные или размером с большую тарелку, украшенные ломтиком осетрины и куском налимьей печенки…

Этому выдающемуся пирогу, нарезавшемуся тонкими ломтиками-секторами от центра к толстому румяному краю, аккомпанировал раковый суп, да столь виртуозно, что язык проглотишь. Можно было и побаловать себя и другой комбинацией — ботвиньей, затертой сухим балыком, или селянкой со стердлядкой на сковородке, заев это роскошеством смачным кусом байдаковского пирога — кулебяки с начинкой в двенадцать ярусов, куда запихнули все, что душа может только пожелать.

— Человек! — рыкнул половому дрожащий от нетерпения сын Алексей. — Тащи нам скорее поросенка по-расплюевски.

— Сей момент, Ваше Высочество!

— Папа, скажу тебе по секрету, — доверительно склонился ко мне Лешка. — Этого поросеночка с кашей мы с братьями всегда заказываем, когда оказываемся в Москве.

— Чем же он так приглянулся?

— Ооо! Амброзия, а не мясо. Поросят своих Тестов особым образом выкармливает. Держит их в люльках, чтобы хрюндель с жирка не сбрыкнул. А когда запекает, водочкой кожицу непременно смажет, чтоб хрустела.

Алексей мечтательно закатил глаза и втянул ноздрями дразнящие ароматы.

Тосты лились рекой, сталкивались со звоном искристые бокалы и запотевшие рюмки. Лица раскраснелись и приобрели то чудное выражение довольства, которое никакому французу с его искусством жить и не снилось. Помрет петух галльский от такого застолья, не дано ему подняться до наших высот чревоугодия!

Я поглядывал на Скобелева. И к своему удивлению, отметил, что прославленный Белый генерал в столь блестящем обществе тушевался, чувствуя себя неуютно, неуверенно, будто пытался стать незаметным. Даже знаменитые еще щекобарды как-то поникли. Ему и приятно было мое внимание, близость к сильным мира сего, и претили неискренние комплименты сотрапезников, и… Тень печали временами омрачила его лицо, и я знал, в чем причина. Он совсем недавно, меньше года назад, стал круглым сиротой. Сперва ушел отец, боевой генерал, а следом и мать, погибшая в Болгарии совершенно ужасным образом. Ее зарубил во время разбойного нападения бывший скобелевский ординарец. Дикая непонятная история.

— Сочувствую твоему горю, Михаил Дмитриевич.

— Благодарю, Государь, — Скобелев потянулся за шампанским.

— А ну бокал поставь! — рявкнул на него. — Тебе что врачи сказали? Здоровье ни к черту, а все туда же, за шипучкой. Ты мне эти штучки брось! Береги себя, ты нужен России.

— Так уж и нужен? — скривился генерал.

— Нужен, да еще как!

— Лубочный генерал, — грустно и тихо прозвучал ответ. — Я сколько раз криком кричал: нас ждет война с Германией! Меня кто услышал? Снова, говорят, лезем в десны целоваться с немцем да австрийцем.

Он намекал о ведущихся переговорах с Берлином о возобновлении Тройственного союза. Скобелев с момента Берлинского конгресса люто ненавидел Бисмарка и подозревал германскую нацию в подготовке к агрессии. До азиатской кампании ездил на маневры по приглашению прусского двора, вынес оттуда самые неприятные впечатления. И пресса немецкая своими антирусскими выпадами сподвигла его на глубокий скепсис в отношении любви и дружбы с Берлином.

— Мы в полшажочке от заключения нового договора союза трех императоров, — возразил сидевший рядом со мной Милютин. — Ты, ваше высокопревосходительство, в туркменских песках отстал от жизни. Нам дружба с Веной и Берлином нужна сейчас как воздух. Не только потому, что с внутренней крамолой еще не расправились. Но и потому, что Турция вот-вот развалится, и мы должны быть готовы.

— Слухи о моей смерти оказались сильно преувеличены, — почти дословно процитировал я Марк Твена. Меня не поняли, недоуменно переглянулись. Пришлось пояснить: — Шучу я. Намекаю, что вы оба сильно переоцениваете опасность текущего момента. Германия на нас в ближайшие десятилетия не нападет. Конечно, порох следует держать сухим и западную границу всемерно укреплять. Но пока Бисмарк у власти, Берлин связан в своем «дранг-нах-остен». Он глубоко убежден, что огромные русские пространства и выдающееся терпение русского солдата — это то, что способно переварить померанского гренадера без остатка.

— Но славяне! — взвился Скобелев. — Мы так и подарим цесарцам балканских братьев? Они же никогда не угомонятся.

— Турцию ждет в самом ближайшем будущем полный распад, и проблема Балкан может вызвать европейскую войну, — поддержал его Милютин, хоть и в другом ключе. — Я потому и хочу заранее договориться, чтобы Вена и Берлин поддержали мой проект Балканской конфедерации, которая возникнет на месте бывших европейских владений Османской империи.

Я отложил в сторону вилку и осуждающе посмотрел на военного министра.

— Я читал твой доклад, Дмитрий Алексеевич. И скажу без обиняков: ты исходишь из ложной посылки и готов на опасные уступки.

Милютин обиженно тряхнул бакенбардами.

— В чем же я так не прав?

— Ты, граф, не спеши обижаться. Лучше послушай. Балканы бурлят и еще не раз дадут нам прикурить. Сперва полыхнет в Боснии и Герцеговине, оккупированной австрийцами в соответствии с позорными решениями Берлинского конгресса. Следом придет черед Фракии, которая не оставила надежды воссоединиться с Болгарией. Иными словами, на Балканах будет жарко. Но до распада Османской империи еще очень далеко. Ее спасут те же австрийцы, завалив кредитами. Это первое.

Сделал паузу, чтобы оценить, как восприняты мои слова. Меня слушали внимательно, но с легким скепсисом в глазах.

— Теперь второе. Твой проект Балканской конфедерации. Ради него ты готов отдать Вене Салоники. Очень опасно! Запомни раз и навсегда: наша постоянная ошибка в том, что мы гонимся за журавлем в небе, жертвуя в пользу недругов синицей. В итоге, когда доходит до дела, остаемся с носом, а наши «партнеры» с прибылью. Так случилось с Боснией, которая досталась Вене просто так, за здорово живешь. Теперь ты хочешь наступить на те же грабли. Еще выдумал международный статус для Царьграда. Если подобное случится, Константинополь станет английским. Ты этого хочешь?

— Нет! — открестился Милютин. — Но как нам получить право прохода военных кораблей в и из Черного моря?

— Их еще нужно построить, и на эту тему мне предстоит разговор с нашим генерал-адмиралом. Нам же, политикам, разумнее определить, как обустроить Балканы — сделал короткую многозначительную паузу. — Вернемся к твоему проекту конфедерации из Румынии, Болгарии, Сербии, Черногории, Греции и прочих, чей статус еще не определен. Разве ты не знаешь, что Белград предательски лег под Вену? Что 78-м году в сербских церквях ни слова не прозвучало о России во время молебствия об обретении независимости? Союз балканских государств нам на руку, но только тогда, когда они устранят противоречия и перестанут оглядываться на Вену.

Милютин вскинулся, решив, что отчитываю его как мальчишку. Пришлось его одарить улыбкой, чтобы успокоить.

— Македония — камень преткновения. Боюсь, неразрешимый, — продолжил рассуждать вслух. — Я склоняюсь к мысли, что лучше сделать ее независимой, чем дать рассориться Болгарии, Греции и Сербии. Так и до войны между ними дело дойдет.

— Невозможно! — вскричал Скобелев, хватаясь за флигель-генеральский аксельбант. — Славяне не решаться идти брат на брата.

— Еще как возможно, Михаил Дмитриевич. Ты уж мне поверь. Вечно тебя заносит, куда не следует. То хочешь на Индию в поход. То призываешь к войне с Германией. Может, пора взяться за ум и заняться реальными делами?

Белый генерал немедленно набычился. Лицо покрыла нездоровая краснота.

Я похлопал его по руке.

— Не спеши дуться как мышь на крупу. Лучше меня послушай. Задание у меня для тебя.