Весна пронеслась так быстро, что я и не заметил, как на улицах вместо наледей появились лужи, как у больших доходных домов разобрали конструкции для топки снега. Мимолетным фрагментом мелькнула вербная неделя, когда город на короткое время забыл о строгости Великого поста и разгулялся почти как на Масленицу, покрылся на Конногвардейской бульваре балаганами, временными будками и ларями торговцев с бросовым товаром, заполнился веселой гомонливой толпой молодежи.
Потом Пасха, шествие по парадным залам в Большую церковь, благовест, отмеченный залпами орудий Петропавловки, разговенный завтрак в Золотой столовой, куличи, расписные яйца из фарфора, христосования с прислугой, охраной, придворными. 840 поцелуев! Чувствовал себя как зацелованная булгаковская Маргарита на балу у Воланда.
И вот уже зелень на деревьях, и так хочется сбежать за город, чтобы хоть на краткий миг отдохнуть от кутерьмы.
— Дуся, собирайся, мы едем на дачу! И шампуры не забудь!
Увы, так сказать не мог при всем желании. Зато мог вывезти семью в Петергоф, в Фермерский дворец. Заслужил. Два месяца как гонка на колесницах — покой мне только снился.
За это время много случилось важного.
Плеве и Судейкин перешли в наступление на народовольцев, и можно с уверенностью сказать, что стратегическая инициатива перешла в наши руки. Подполье на время оставило планы покушения на меня, самому быть бы живу. На основании показаний Рысакова был арестован Кибальчич, разгромлена типография на Подольской. Исполнительный комитет в старом составе приказал долго жить. Из прежних его руководителей спаслась только Вера Фигнер, да и то благодаря лишь бегству куда-то на юг. В рядах питерских народовольцев разброд и шатание. Двойные агенты Георгия Порфирьевича сеяли смуту и недоверие. Несколько человек были убиты. Свои подозревали их в предательстве, не ведая, что оказались жертвами оперативной комбинации Судейкина.
Он, получив за выдающиеся успехи чин подполковника, выпустил своего «Кракена». Сергей Дегаев согласился сотрудничать, был тайно освобожден и отправлен в Москву. Первопрестольная готовилась к торжеству по случаю возвращения героя, к чествованию генерала Скобелева. Мое присутствие обязательно, а значит старую столицу требовалось срочно почистить от революционной нечисти.
Генерал Комаров был отставлен со своего поста и отправлен в Воронеж. Лориса я сохранил, хотя так и чесались руки отдалить его от дел — в деле обеспечения общественной безопасности он как министр внутренних дел показал полную профнепригодность. Но мне хотелось посмотреть, во что выльется его эксперимент с подготовительными комиссиями. В губерниях начались выборы, хотя они чуть не сорвались из-за созыва в Петербурге совещания сведущих людей — не выбранных, а отобранных генералом Игнатьевым. Он таки получил пост министра государственных имуществ. И некоторую свободу рук, позволившую выйти за рамки своих компетенций.
Да, я запустил два процесса параллельно. Реформа Лориса в урезанном виде получила одобрение Совета и Кабинета министров, и «широкая общественность» бурно приветствовала это начинание. И столь же бурно негодовала из-за игнатьевского совещания, из-за пренебрежения, как она считала, принципом выборности. «Снова правительство назначает своей властью. Этот совет всего лишь филиал департамента МВД, а не представительный орган».
Лайтесь, лайтесь, а караван идет! Я питал серьезные опасения, что подготовительные комиссии смогут преодолеть сословную ограниченность и предложить действительно радикальные решения крестьянского вопроса.
Кто правит в бал в земствах? Дворяне, землевладельцы. Согласятся ли они, чтобы их пощипали? Очень сомневаюсь. А мне нужно, просто необходимо срочно вытащить русского мужика из той ямы, в которую его загнала половинчатая реформа 1861 года. Так что ждем, что предложит первое совещание сведущих людей, в который вошли хоть и предводители дворянства и председатели земских управ, но люди передовых взглядов. Всего 14 человек, и среди них назначенный моим распоряжением смоленский прогрессор-деревенщик Энгельгардт. На него возлагал большие надежды. А совещанию сведущих в качестве затравки поручил сложнейший вопрос — обязательный выкуп земли крестьянами. Пора кончать с пережитками феодализма.
В 1861 году мужику были предложены две схемы. Или государство выкупит для тебя землю у помещика, а ты потом эти деньги вернешь, или продолжай работать на помещика как временнообязанный. Второй вариант выбрало каждое седьмое хозяйство. Если не вывести их из этого полукрепостного состояния, не сможем двигаться дальше. Затыка заключалась в том, что помещики хотели получить полную сумму выкупа, а про то, что крестьяне на них двадцать лет горбатились, предпочитали не вспоминать.
Иными словами, предстояли бесконечные споры до морковкиного заговенья в отношении размера откупных, если доверить этот вопрос подготовительным комиссиям. Мне было куда проще получить готовое решение от совещания сведущих. И потом протолкнуть его через Госсовет. А если упрется — веду своим указом. Быстро и без колебаний.
— С каким дисконтом предлагаете платить откупные владельцам земли, Николай Петрович? — сразу спросил министра Игнатьева, когда он прибыл ко мне с отчетом о работе совещания.
За окном с синими шторами светило первомайское солнышко, из Александрийского парка веяло пробуждающейся природой, а в голову лезли мысли о шашлыке. Но я гнал их безжалостно. Сцепив зубы.
— Казна выплатит помещикам восемьдесят процентов выкупных платежей.
— Смело, — Игнатьев не мог не уловить в моем восклицании легкой издевки.
Он вздохнул.
— Даже это назовут покушением на священный принцип частной собственности.
— Напомни мне свои слова, с которыми ты от моего имени обратился к обществу, когда объявил о созыве совещания.
— Верховная Власть измерила громадность зла, от которого страдает наше Отечество, и решила приступить к искоренению его.
— А что есть зло? Вот как ты это понимаешь? Надеюсь, ты же не про крамолу, покушающуюся на основы власти?
— И про нее в том числе, — задумчиво ответил Игнатьев. — Но в первую голову — ужасающее положение мужика.
— В этом ты прав. Мы все зависим от мужика. Львиная доля доходов государства падает на его плечи. Как говорил царь Петр, воруйте не с убытка, а с прибылей. Развивая эту мысль, дополню: налоговое бремя или те же выкупные платежи не должны загонять крестьянина в долговую яму. Какой из этого следует вывод?
— Нужно снижать размер откупных.
— Молодец! Этим и займетесь на новом совещании. А решения первого я утверждаю. Надеюсь, «сведущие люди» и дальше продолжат работу с такой самоотдачей. Только больше народу привлекай к участию в совещании.
Передо мной стоял письменный набор в виде паровоза. Я взял самописку, окунул ее в чернильницу и с замиранием сердца поставил резолюцию на журнале совещания.
Волнение было вызвано страхом наделать клякс. Как не вытирал перо тряпочкой, а все равно постоянно приходилось пользоваться papier-buvard, то есть промокашкой. Что-то не так было с самопиской.
Справившись с резолюцией, встал, принялся расхаживать по Синему кабинету, рассуждая вслух.
— Сядь! — Игнатьев порывался вскочить вслед за мной, потому и остановил. — Помнишь, как пальцы в моем кабинете загибал? Какие проблемы обозначил?
— Конечно, помню. Повторить?
— Нет нужды. Скажу, что упустил, — Игнатьев заметно напрягся. — Расслабься, генерал. Не ругать тебя собрался, а подсказать.
Я развернулся и приблизился к Николаю Петровичу. Навис над ним, заставив смотреть снизу вверх.
— Какие бы меры мы не придумали, все упрется в одно. В рост сельского населения. В быстрый рост, стремительный.
— Плодится народец, — широко улыбнулся Игнатьев, словно и сам в этом процессе принимал активное участие.
— Вот! — поднял я палец. — С каждым новым поколением малоземелье будет только усугубляться. Уже сейчас бич деревни — это разделы крестьянских хозяйств. Представь, что будет лет этак через двадцать.
— Предлагаете административно запретить разделы? Неделимость земельных участков? Как в Древней Греции? — проявил эрудицию министр.
— Не помешает обсудить и законодательно закрепить. Боюсь только, что одного сохранения в нынешнем виде крестьянских хозяйств будет мало. Куда деть избыток сельского населения?
— Я, как министр государственных имуществ, ответственно заявляю: казенных земель у нас много, а используются они дурно. Миллионы отличных десятин ждут своего хозяина. Меж тем, русский мужик привык к освоению новых земель, вся наша история — это внутренняя колонизация.
Сам того не ведая, Игнатьев только что почти дословно процитировал Ключевского, который напишет в будущем: «История России есть история страны, которая колонизируется».
Головастый этот Игнатьев, одно только плохо — необузданная, какая-то ненасытная потребность во лжи. Так о нем говорят. Но мне он пока не врет. Побаивается. Ему бы еще поменьше улыбаться. Не нравится мне его натянутая улыбочка.
— Переселение, — подсказал я. — Массовое переселение крестьян туда, где есть все условия для пахоты. В Степной край, в Южную Сибирь, особенно на Алтай. Была бы у нас железная дорога до Тихого океана, замахнулся бы и на Дальний Восток.
— Нам бы европейские дороги в порядок привести, — хмыкнул Игнатьев. — Что ни год, то крушение.
— Ждать, пока дорога появится, нельзя. Упустим время. Ты, как управляющий самой большой земельной собственностью в стране, должен выступить с инициативой. Я бы целое министерство создал, чтобы оно только и занималось переселением.
— Многие будут против, — нахмурился Игнатьев. — Боятся наши чиновники утраты контроля над деревней. А помещики — дармовой наемной силы.
Вот тут министр в самую точку попал. Память Александра III мне подсказывала, что советские учебники врали, утверждая, будто его правительство занималось лишь сохранением власти помещиков. Черта с два! Оно приложило массу усилий, чтобы снизить накал проблемы. Переселение было в планах, было, открыли ему дорогу, хоть было и непросто! И снижение выкупных платежей. И помощь в приобретении земли крестьянами и аренде казенных. И кредит через учрежденный Крестьянский банк. И создание продовольственных запасов на случай неурожая. Все было. Но — половинчатое. И вашим, и нашим. Отсроченная катастрофа.
— Николай Петрович, ты в курсе, что в МВД всерьез обсуждают меры к устранению хозяйственного расстройства крестьян?
Игнатьев стер улыбку с лица. Ответил с некоей злостью:
— Граф Лорис-Меликов торопится оседлать этого коня, чтобы не остаться в стороне. Хочет созвать особое совещание заинтересованных ведомств…
Я об этом знал, но видел все несколько иначе. Министр внутренних дел всерьез опасался, что я поменяю его диктатуру сердца на диктатуру фальшивых улыбок Игнатьева. Так мне и сказал, когда последний раз встречались. Заглядывал мне в глаза и все допытывался, не является ли совещание сведущих людей выражением моего недоверия к нему. Я отмалчивался. Меня устраивало такое дублирование функций, оно подстегивало чиновников действовать энергичнее.
— … Ежели в недрах МВД пошла такая работа, чем тогда займутся подготовительные комиссии? — гнул свою линию Игнатьев. — Михаил Тариэлович увлечен одной лишь формой, не думая о содержании.
— Формой, говоришь? — нахмурился я. — Есть, что предложить взамен?
— Земский собор! Как в старину. Чтобы подтвердить неразрывность связи монархии и народа. Покажем всему миру, что Россия идет своим, самобытным путем, не подражая Западу. Дадим народный отпор нигилистам…
Я засмеялся.
— Остановись! Рано об этом говорить. И ты пока не министр внутренних дел, чтобы замахиваться на такие проекты.
Игнатьев слопал мое «пока» и радостно оскалился. Пусть себе фантазирует.
Правда, в его идее Земского собора есть здоровое зерно. Мне невольно на ум пришла аналогия со съездами КПСС. С их квотами, дававшими широкое представительство разных групп, соборностью (коллективным обсуждением), агрессивно-послушным большинством и единодушным одобрением решений партии и правительства. Мощнейший инструмент для поддержания стабильности страны. А Земские соборы XVII века, устроенные примерно по тому же принципу? Ведь они вытащили страну из глубочайшего кризиса.
А у нас сейчас разве не кризис? Историки называли ситуацию в Российской империи во второй половине 1870-х годов революционной и приходили к выводу, что она завершилась со смертью Александра II. Мол, гибель царя заставила правящую верхушку очнуться, сплотиться и вернуть почти утраченный контроль над страной.
Такого подарка России, как дать себя убить, я не сделал. Жив курилка!
Однако ж, не принеся себя в сакральную жертву, я не вскрыл гнойник до конца. Вот такой пердюмонокль. Мы, конечно, зачистим поляну от сорняков — верую в таланты Судейкина и Плеве, которому, как обещал, уже отдал Департамент полиции. Но физическое устранение народовольцев не гарантирует, что не народится новое поколение желябовых.
Взять хотя бы студенчество, из чьих рядов массово плодятся «революционеры». Все потому, что наша молодежь не может найти себе достойного места в жизни.
Дикая ситуация, если подумать. В стране жуткий дефицит грамотных кадров, инженеров не хватает на производстве, а студиозы мечтают стать мучениками вместо того, чтобы приносить пользу Отчизне.
Почему⁈
Возможно, все от того, что в последние два десятилетия наше бедное дворянство, лишившись источников пропитания в поместьях, массово поперло в город. И пользуясь связями, расхватало теплые местечки. А талантливым разночинцам просто некуда податься. Нет у них шансов против «Митрофанов» и «господ ташкентцев» — акул переходного этапа. Хапуги и хамы, неизменные персонажи уголовной хроники, их хлестко описал Салтыков-Щедрин. Четко уловил социальные подвижки, которые несет с собой капитализм.
Из этого следует очевидный вывод: свержение самодержавия создаст социальные лифты, которые обеспечат бывшему студенту теплую казенную квартиру, кухарку и собственный выезд. Гаси царя, вокзал отходит!
Если собрать «съезд КПСС», то бишь Земский собор, у юношества появится надежда, что его голос будет услышан. Даже не голос, а хотя бы намек, что его чаяния будут учтены в ущерб «Митрофанам».
Тема! Пар стравить нужно кровь из носа!
Про крестьян и говорить нечего. Если позвать на такой собор тысячу-две депутатов, избранных напрямую от сельских обществ, без участия земств, где одни помещики, то получу то самое агрессивно-послушное большинство. Только нужно, чтобы оно было уверено, что царь за него, что радею, ночей не сплю и кусок в рот не лезет из-за того, что сердце страдает за мужика.
А оно действительно страдает. Так что все без обмана.
— Игнатьев, сам придумал или кто подсказал насчет собора?
— Сам, государь!
Вот и соврамши! Врет, как дышит! Это, если мне память не изменяет, идея московских славянофилов.
— Подготовь мне проект, — ответил, мило улыбнувшись.
Игнатьев ушел донельзя довольный собой.
Напрасно!
Я тебе припомню! Еще узнаешь, что за улыбкой царя скрываются железные зубы.
Немного возбужденный, подошел к окну.
Пасторальная картина, которую портила надвигающаяся туча. На большой зеленой лужайке перед Фермерским дворцом играли мои маленькие дети.
Невольно поймал себя на мысли, что прикипел к ним сердцем. Злость на Катю засела в душе иглой, но Гога, Оля и Катя, они настолько очаровательны, настолько скрашивают мои напряженные дни… Они всегда рядом, их смех, непосредственность — отдушина.
Правильно мне как-то сказал в прошлой жизни один знакомый: «дети всегда садятся, ножки свесив, на шею старым родителям, а те только радуются. Всему, даже маленьким бедкам. Но лишь до того момента, пока детки не вырастут. Пока маленькие бедки не превратятся в большие. Созданные тем самым 'на шее».
Закапал дождь, и дети побежали во Дворец. Наверное, пойдут кататься на деревянной горке.
Здесь есть такая. Ее соорудили из полированного дерева по моему приказу.
Думал поразить, а оказалось, что в царскосельском подобная развлекуха для детей давно существует. Ни одно поколение Романовых скатилось с нее на войлочных ковриках. Даже я, то есть настоящий Александр, как-то раз проехал, держа на руках маленького Ники.
Дождь усилился. Вдали загрохотало. Белая вспышка в свинцовой вышине. Молния скользнула с небес в замершее кружево зеленых листьев берез. Первая майская гроза.
Я невольно посочувствовал парням-сводногвардейцам. Они цепью замаскированных постов окружали дворец и теперь вынуждены лежать под проливным дождем, не имея возможности где-то укрыться.
— Ваше величество, Гирс! Ожидает, — сообщил мне флигель-адъютант.
— Проси!
ВРИО министра иностранных дел тенью скользнул в кабинет. Осторожно.
Вот за эту осторожность, а также за взвешенность, гибкость и преданность службе его и ценил Александр III. Гирс не творил внешнюю политику, он ее претворял. Хотя в минуту роковую мог и настоять на своем. Я решил, что от добра добра не ищут, и решил следовать тем же курсом. Только пришлось Горчакову прозрачно намекнуть, что его время вышло.
— Николай Карлович! Горчаков прислал мне прошение об отставке. Наш железный канцлер оказался не таким уж железным. Не выдержала душа поэта… Хочу видеть тебя во главе Министерства иностранных дел.
Гирс, вопреки своей взвешенной манере, вспыхнул как мальчишка.
— Почту за честь, Государь. Мне крайне лестно, но не вызовет ли пересудов моя немецкая фамилия? И мое желание тесной дружбы с Германией? Уже сейчас звучат намеки, что у нас не русское Министерство иностранных дел, а «Министерство иностранных дел в России»…
— Не бери в голову, — отмахнулся я. — Вот тебе мое первое задание. Мне не нравится реакция европейской прессы на последние события в Петербурге.
Гирс склонил голову.
— Увы, ваше величество, но бульварные газетенки во Франции и даже серьезные издания по другую сторону Ла Манша позволяют себе чересчур многое. Но что же с этим поделать?
— Что поделать? — нахмурился я. — Реагировать. Жестко. И ясно дать понять, что не нужно нас учить.
Мой взгляд скользнул по кабинету, задержался на католическом распятье из слоновьей кости, украшавшем одну из стен.
— Знаешь, что это такое? — указал Гирсу на предмет интерьера.
— Конечно. Его подарила вам императрица Евгения, супруга Наполеона III, в память о счастливом спасении императора во время покушения в Париже перед парижской Гранд-опера. 58-й год, если мне не изменяет память.
— Именно так. Европе не привыкать к взрывам в столицах — Франция научила. Тогда итальянские анархисты покрошили кучу народа. Однако Наполеон III уцелел. Гильотина организаторам. Европа безмолвствовала. Теперь бомбы рвутся в Петербурге, и, похоже, под рукоплескания Запада. Церемониться с подобным отношением я не желаю.
— Но что же мы можем сделать? Свобода прессы…
— Подготовь циркуляр для рассылки европейским партнерам. Любое публичное поощрение русских террористов привет к санкционным мерам. Например, отразятся в таможенных правилах, которые ныне готовит министерство финансов.
Гирс захлопал глазами. Слово «санкция» явно расширило его дипломатический лексикон.
— Вот что еще можно сделать! — продолжал я его добивать. — Объявление дайте в иностранных газетах. О награде за наших бегунков. Тех, кто в Швейцарии, Париже и Лондоне хорошо себя чувствуют. Пусть в щелки теперь прячутся и дрожат как мышки. А там чем черт не шутит: в эмиграции нищебродов хватает, может, кто и клюнет. Возьмет и притащит нам какого-нибудь Бакунина.
Новоназначенный министр сильно раскашляться, будто муху проглотил.
— Водички попей. Не переживай так.
— Вы пошутили? — с надеждой уточнил Гирс.
— Какие шутки! Список имен и суммы я тебе попозже пришлю.
Николай Карлович, нахохлившийся как воробушек, протянул мне письмо.
— Господин фон Плеве просил вам передать, узнав, что еду в Петергоф.
Я распечатал послание. Быстро пробежал глазами текст.
Кровь бросилась в лицо.
— Извини, Николай Карлович, я тебя покину. Нужно кое-что уладить.
Еле дождался, пока Гирс откланяется.
И сразу же направился в «зал с горкой». Мне нужна была Катя. Нам предстоял очень тяжелый семейный разговор.
В обитом красной материей помещении (меня эта навязчивая любовь к пурпурной, багряной, малиновой отделки залов изрядно напрягала) веселились дети в присутствии Кати и девицы Шебеко. Последней от меня достался ненавидящий взгляд, немало ее смутивший.
Не утруждая себя подбором слов, выдал Кате накипевшее, ведь от Плеве пришло сообщение об успехах господина Путилина. В Петербурге во время расследования дела о коршуне наш гений сыска нашел стопроцентные доказательства связи Вавы с неким лицом, связанным с компанией «Грегер, Горовиц, Коган и Ко». Этот тип был арестован и дал признательные показания. Все рассказал: и как коршуна дрессировали, и как Шебеко подкинула приманку. Его начальник, одессит Горовиц, был пойман на границе, когда пытался сбежать.
— Чтобы духу ее здесь не было! — кипел я.
Дуся принялась оправдываться, защищать свою конфидентку.
Сделала только хуже. Ее мольбы разбились о лед моего гнева.
Эмоции нарастали.
Мы говорили по-французски. А этот язык особенно хорош тем, что можно легко выдать гадости, а прозвучит галантно.
На все мои вопросы, зачем ей было нужно так дурить, слышал только одно: подумай о детях!
В конце концов, я не выдержал и выдал:
— Ваши с Вавой дружки спонсировали террористов! Неужели ты живешь по принципу «деньги не пахнут»?
— Ну что ты от меня хочешь? Я слабая женщина и в ваших мужских делах ничего не понимаю!
— Хорошо, спрошу по-другому. Ты хочешь быть вдовой или замужней дамой высокого, хоть и не царского положения?
— Ты отказываешься от обещания сделать меня императрицей? — ахнула княгиня Юрьевская.
— Отказываюсь! — бахнул в ответ. — Я уезжаю в Москву чествовать генерала Скобелева, а ты останешься здесь. Подумаешь о своем поведении. И если не сделаешь правильных выводов, останешься тут навсегда.
Я развернулся и пошел собираться в поездку.
Давно пора было расставить точки над «i».
Юрьевская — царица? Ну, право слово, это же смешно.
Мне тут один кризис нужно вытягивать, а она хочет его дополнить другим, династическим. Не дождется!