— Знаю, что сдаст, — кивнул я девушке я.

Дуся так и застыла с раскрытым ртом. Она ждала чего угодно, только не этих слов.

А я и вправду давно уже понял. Понял ещё за столом, когда Фёдор Карлович перечислял свои обязанности. Квартальный ведь обязан доложить о чужих. Не доложит, а после дознается немец — сам ляжет во рву, и внучка следом. Скорее всего, изначально план у него был таков — задержать нас здесь, доложиться, сдать нас, выслужиться за паек или другую награду. А вечерняя отметка — чем не случай сообщить?

— Спасибо, Дусенька, что предупредила. И за ужин спасибо. Мы пойдём.

Саян уже без лишних слов двинулся к выходу — вещмешок за плечами, винтовка на ремне. Он приоткрыл дверь, чутко послушал улицу и кивнул: чисто, мол.

Времени оставалось в обрез. Отметиться — дело недолгое, дед мог вернуться в любую минуту и явно не один.

— Пойдём с нами, — предложил я девушке. — Под немцем жить опасно. Выведем к своим…

— Нет. Всё верно говоришь, ты свой, ты хороший, но… Я не могу. Тогда они точно убьют деда…

— Ладно. Слушай меня, Дуся, и запоминай. — Я взял её за плечи, повернул к себе. — Деду скажешь: заторопились бойцы, ночи глухой ждать не стали. И крепко запомни: ты нас не предупреждала. Разговора этого вовсе не было. Ни слова ему, поняла? Ни полсловечка. Мол, вышла на пару минут, вернулась — а нас и след простыл!..

Она закивала часто-часто. Лицо ее смотрелось сейчас совсем детским, и от этого у меня свело скулы. Девчонке бы сейчас на танцы бегать, косы плести да задачки в тетрадке решать, а она третий месяц мажет лицо сажей и учится молчать с утра до вечера, чтобы выжить.

— Держи. Это тебе на всякий случай… я научу, как пользоваться. — Я развязал вещмешок.

На дворе стояла ночь. Над городом висели крупные холодные звёзды, на севере, над заводами, дрожало багровое зарево, и оттуда, из-за горизонта, то и дело волнами докатывался ровный гул. Пахло дымом и остывшей землёй.

Дуся проводила нас до калитки.

— Берегите себя, — тихо проговорила она. — И возвращайтесь. С наступлением возвращайтесь, поскорее выгоните немца с нашего города. Сил уже нет терпеть… Дед говорит: отступит Красная армия за Волгу, и надо, мол, жить, как жизнь велит. А я верю! Я комсомолка! Билет у меня под крыльцом, в жестянке зарыт.

— Потерпи, девочка, мы вернемся, обязательно вернемся.

— Дед у меня человек не злой, — заговорила она торопливо, будто оправдываясь. — Не думайте… Он и соседей подкармливает, и вдову Лукиничну, покалеченную, от работ отвел. Но когда наши вернутся — покрывать я его не стану. — Слёзы выступили у неё на глазах. — Он ведь мог и не служить им. Мог! Другие ж не служат…

— Тише, тише. — Я погладил её по плечу. — Не плачь. Всё будет хорошо: мы победим, мы вернёмся. А дед твой… Бог ему судья, что со старого возьмёшь? Он о тебе печётся, как умеет, а ты — наша. Вон какая наша.

Дуся утёрлась рукавом, метнулась в сени и вернулась с узелком. Сунула мне в руки: кусок сала в тряпице, краюха чёрного хлеба, две банки немецкой тушёнки.

— А дед не заругает? — улыбнулся я.

— Заругает, — просто ответила она. — Но вам нужнее. А он себе ещё у фрицев раздобудет. Он хитрый, не пропадем.

— Спасибо тебе, Евдокия. Нам пора.

Саян уже растворился в проулке — только тень скользнула вдоль забора. Я шагнул за калитку, оглянулся. Дуся стояла в тёмном проёме двора, прижав к груди кулачки.

Через пару десятков шагов проулок вильнул, и дворик с кадкой дождевой воды пропал из виду.

* * *

Фёдор Карлович обозначил себя ещё со двора: закашлял, заскрипел ступеньками крыльца, затопал нарочито громко. Распахнул скрипучую дверь — и застыл на пороге.

В трепетном свете коптилки стояла посреди горницы одна только Дуся.

Вся беспечная наигранность разом слетела с его лица. Он вытаращил мутные, бесцветные глаза и прохрипел:

— А где… Где пришлые?

— Ушли, — невозмутимо ответила девушка. — Сказали, торопятся.

— Дура! — выдохнул старик. — Вот как есть дура!

Он шагнул к внучке и наотмашь залепил ей пощёчину.

— Что ты наделала⁈

Дусю отбросило к стене. Она поднялась, сжала кулачки, стиснула зубы — и не проронила ни слезинки. Только щека наливалась багровым, да глаза в полутьме горели зло.

— Бей, — тихо сказала она. — Бей, дедушка. Я тебя больше не боюсь. Я всё поняла, когда ты на отметку засобирался. Признаться, думала — почудилось мне, наговариваю на родного… А ты их сдал, прост предал! Ты! На кого ж ты Родину променял — на паёк ихний? Я клятву торжественную давала, и не впустую. Наши вернутся — я первая на тебя укажу. Так и знай!

Старик слушал свою Дусю и спадал с лица прямо на глазах. Он стянул шапку, прижал её к груди и просипел совсем другим, севшим голосом:

— Что же я теперь немцам-то скажу?..

Он собрался с силами, вышел на крыльцо и прокричал в темноту по-немецки:

— Ферцайунг, майне херрен! Ди руссен зинд вег! (Прощения прошу, господа. Ушли русские).

И темнота ожила. Из соседних развалин, из кустов и бурьяна поднялись пятеро фельджандармов. За ними из-за забора вылезло еще целое отделение с карабинами. Солдаты по-хозяйски стягивались теперь ко двору.

Вперёд вышел майор Эрих Шмидт, правая рука полковника фон Лангенау.

Первым делом он закурил. Пока группа скрытно выдвигалась к дому и устраивалась в засаду, прошел почти час — по меркам заядлого курильщика целая вечность. Крепкий дым продрал горло, и только после второй затяжки майор как бы нехотя перевел взгляд на старика.

Широкое обветренное лицо Шмидта в этот момент, казалось, абсолютно ничего не выражало. Но смотрел он так, что Фёдор Карлович враз будто бы стал меньше ростом. Он знал этот взгляд майора. И уж верно мог сказать, что этот взгляд не предвещал ничего хорошего.

Майор был внешне спокоен, но внутри все бурлило. Ведь он мог взять Призрака уже сегодня, прямо сейчас. Нет, он не надеялся на легкий исход на таком задании, но все ж рассчитывал его схватить в доме квартального старосты. Двое пришлых с винтовками, один — низкорослый, из азиатов. Второй — повыше, с оптикой на винтовке. Несомненно, это был именно он. Сам Призрак Сталинграда сидел в этой халупе, трапезничал.

И ушёл за буквально за несколько минут до облавы. Шмидт сорвался с командного пункта, взял лучшее отделение, лично возглавив его, и что же теперь он увидел?

— Ты подвёл меня, старик, — проговорил майор. — Ты знаешь, что мы делаем с теми, на кого нельзя положиться.

— Простите, господин майор, простите! — Фёдор Карлович прижимал шапку к груди, кланялся мелко и часто, выказывая полнейшее раболепие. — Я же сразу доложился, сразу! Я их удерживал тут, кормил, бдительность усыплял, как велено… Кто ж знал, что они до срока…

Майор не слушал. Он поднялся на крыльцо и шагнул в дом. Следом ввалились солдаты.

Дуся стояла у стены — умытая, в ситцевом халатике, с тёмной косой через плечо. Прятать её под сажу и лохмотья было уже поздно.

— О! Богиня! И ты скрывал от нас, старик, такое сокровище? — сказал Шмидт, оглядев девушку.

Солдаты радостно загоготали. Кто-то присвистнул.

— Шау маль, вас фюр айн медхен! (Гляди, какая девочка!)

— Гар нихт юбель…

Взгляды их так и липли к Дусе. Майор докурил, бросил окурок на выскобленный пол, растёр сапогом. Повернулся к своим:

— Разрешаю. Развлекитесь.

— Нет! — Фёдор Карлович рванулся через горницу. — Убери лапы! Лапы убери от неё!

Он орал по-русски, уже ничего не играя, и рука его тянулась к топору, стоявшему в углу у печи.

Дотянуться, правда, он не успел. Шмидт выстрелил почти не глядя — отточенным, много раз повторённым движением выдернул из кобуры парабеллум и нажал на спуск.

Пуля ударила старика в спину. Он повернулся и осел на колени посреди горницы. Шапка выпала из рук.

— За что?.. — Слёзы катились по седой щетине. — Я же… я же служил вам…

Бах!

Вторая пуля пробила лоб и оборвала все слова. Майор невозмутимо вышел из дома.

А к девушке, ухмыляясь и демонстративно расстегивая ремни, уже шагнули двое. Третий крутил фитиль керосинки повыше — чтобы стало светлее. Остальные вставали в очередь.

Но Дуся не испугалась. Не вжалась в стену, не закричала. Она даже не смотрела, как умирал её дед, только твёрдой рукой вытащила из кармана халатика подарок — тот самый, от красивого молодого красноармейца, что ушёл только что в ночь. Разжав усики, выдернула тонкое колечко и зажала рубчатый чугунный бок в ладошке, прихватив скобу, — в точности как он учил. В дрожащем полумраке никто не разглядел, что там у неё в кулаке.

Может, платок. Или яблочко. Или…

Солдат протянул к ней руку.

И Дуся улыбнулась.

— Мы победим, — сказала она тихо и ясно. — Мне обещали. Слышите?

И разжала ладонь.

Лимонка глухо стукнула об пол и с дробным перестуком покатилась, перебирая гранями, немцам под ноги. Со звоном отлетела спусковая скоба.

— Гранате-ен! — истошно выкрикнул один.

Больше не крикнул никто. Все разом кинулись к двери — солдаты сшибались плечами, валили друг друга, лезли по упавшим, и в один удар сердца у выхода набилась живая, воющая куча.

И тут рвануло.

В тесной горнице взрыв оборонительной гранаты накрыл разом. Ветхий потолок ухнул вниз, похоронив под собой всех, кто был в домике.

* * *

Шмидт уже стоял у калитки. Теперь майор вздрогнул и обернулся на грохот, поглядел, как оседает пыль над провалившейся крышей, как из окон выползает дым, как занимается огонь. Постоял. Достал новую сигарету.

Целое отделение… И фельджандармов в придачу.

Лучшее отделение в одну секунду положила какая-то девчонка. Черт их побери, этих русских! Их не понять ни логикой, ни умом! Докладывать об этом Лангенау будет, однако, весьма непросто.

Майор повернулся и зашагал прочь, в темноту.

А под крыльцом осевшего дома, в жестянке из-под монпансье, остался лежать комсомольский билет на имя Евдокии Мюллер. Огонь его не тронул.

* * *

То же время, дом Потапова.

Этой ночью не спал никто. После того как немецкие сапёры едва не пробили брешь в стене дома, командование зашевелилось и распорядилось об укреплении гарнизона. С темнотой от Волги к дому просочилось небольшое подкрепление: стрелковое отделение из свежего пополнения и расчёт ротного 50-мм миномёта со своей железякой и двое полковых сапёров с тяжёлыми вещмешками. В вещмешках они принесли мины.

Сапёры работали споро, благо ночь была глухая. На подступах к дому, на всех удобных для перебежек участках, они ставили ПМД-6 — простые деревянные коробочки с тротилом внутри. Поражающего осколочного элемента в них не было заложено, однако локальная взрывная волна не слабая: кто наступит, останется хорошо, если на одной ноге.

На подступах к проемам в стенах дома и на скрытых подходах вбивали в землю колышки с насаженными на них противопехотными минами ПОМЗ-2 — смотрелись они как этакие чугунные ребристые стаканы похожие на лимонки-переростки — и тянули по низу тонкие проволочные растяжки.

Взрыватели сапёры несли отдельно, в нагрудных карманах, и вставляли их в последнюю очередь, уже на месте. Работали в двух десятках шагов от дома, прямо перед немецкими позициями. Если взлетала ракета — сапёры вжимались в битый кирпич и лежали, пока тени от мёртвого света плясали по развалинам. Как только всё гасло, умелые руки снова принимались за дело.

Миномёт устроили в глубокой воронке за домом, со стороны наших окопов, метрах в тридцати от тыльной стены. Пятидесятимиллиметровый «полтинник» — несерьёзная с виду трубка на маленькой плите, с прицелом да тонкими железками наведения. Мина у него без малого в килограмм, да взрывчатки в ней всего ничего. Однако при сноровистом расчёте сыплет часто, только успевай подавать мины да поправки принимать.

Воронку миномётчики выбирали придирчиво: открытую к небу, без нависших балок, стен и торчащей арматуры, чтобы мина на взлёте не чиркнула по своим же обломкам.

А корректировать огонь вызвался Морячок.

— Я, братцы, на флоте сигнальщиком ходил, — заявил он. — Мне семафорить привычно.

С вечера он забрался на чердак и занял снайперскую лёжку под кровлей — ту самую, оборудованную Скрипачом. Сам Скрипач с Саяном ушли на вылазку ещё несколько дней назад и до сих пор не вернулись. Об этом в доме старались не говорить, но пустая лежанка напоминала о нем лучше всяких слов. Печальнее всех украдкой поглядывала на пустующее спальное место санинструктор Таня.

Сигнальную цепочку Морячок выстроил со знанием дела. Сам лежит под кровлей и наблюдает. Команды кричит в пролом чердачного перекрытия. Там, у слухового окна, сидит худой Сашка с двумя флажками, выструганными из дранки, с пришпиленными кусками портянки. Вот ими-то он семафорит расчёту в воронку. С немецкой стороны его не видно: слуховое окно глядит в тыл, к своим. С вечера Морячок час гонял его по сигналам: флажок кверху — дальше, книзу — ближе, вправо-влево — понятно и так, оба флажка кругами — даёшь беглый огонь. Номер ориентира уговорились показывать сериями: один короткий взмах — первый, два — второй, три — третий.

— Гляди, салага, не перепутай, — наставлял он. — Перепутаешь верх с низом — своя же мина нам с тобой на темечко прилетит.

Ориентиры расписали засветло на оборотной стороне немецкой листовки: первый — обгоревший трамвай на путях, второй — угол старой котельной, третий — большой пролом в стене здания напротив. До каждого дальность прикинута по старым пристрелкам гарнизона да на глаз.

Прохоров всю ночь ходил по этажам с планшетом и требовал порядка. Пересчитал патроны, выругал сапёра за расстёгнутый ворот, велел Коровину записать фамилии пополнения в две колонки. Бойцы молча переглядывались, но команды строгого начальства выполнили.

* * *

К утру дом затих, но ненадолго. В белёсом небе объявилась «рама». Покружила, поблёскивая стёклами кабины, и уплыла к себе на запад.

— По наши души тут высматривала, ребятушки, — сказал Коровин и поправил ремень. — Ну, тута ждать недолго. — Он оглядел бойцов и добавил негромко: — Скрипача нету. Стало быть, нынче — сами отбиваться будем. Ох…

Он не ошибся.

Сначала по дому ударили миномёты. Мины ложились с перелётами и недолётами, крошили и без того битую кладку, одна разорвалась на кровле — с чердака посыпалась дранка. Гарнизон пересидел налёт за капитальными стенами и в подвале, здорово наглотавшись кирпичной пыли.

Обстрел оборвался разом. Стихло… И в короткой тишине Морячок заорал с чердака:

— Идут! От котельной идут, десятка четыре!

Из-за развалин котельной и вправду перебежками пошла немецкая пехота. Серо-зелёные фигурки перетекали от укрытия к укрытию, падали, вскакивали, снова падали. Откуда-то слева, с закреплённой позиции, по окнам дома захлестал их пулемёт — прижимал, не давал высунуться.

— Не стрелять! — прохрипел Коровин, пригибаясь за простенком у «максима». — Подпустить, ребятушки! Ближе, ближе, их!..

«Максим» стоял в полуподвальной амбразуре, обложенный мешками с песком. Новый пулеметчик Джамбулатов лежал за ним, приложившись скулой к затыльнику. Второй пулемёт, «дегтярь», ждал своего часа в развалинах пристройки, наискось от главного фасада. Оттуда весь участок простреливался наискосок, во фланг наступающим. За ним устроился Муха. Трофейные пулемёты эмгэ, добытые ещё при Потапове, стояли в углу первого этажа без дела: ленты к ним расстреляли дочиста, а наш патрон к немецкому пулемёту никак не пристроишь.

Немцы уже подобрались на полторы сотни шагов. Вот они уже совсем близко, подошли на сотню.

— Огонь! — крикнул тогда старшина.

«Максим» ударил взахлёб. Первая тройка легла вся, срезанная одной очередью. С фланга, из пристройки, коротко и зло заработал «дегтярь» — и наступающие цепочки вдруг обнаружили, что огонь идёт с двух сторон, что нейтралка простреливается насквозь, и кинжальный огонь, это очень страшно и спрятаться от него им здесь решительно негде. Но они ползли и ползли, укрываясь за обломками, в воронках, за насыпями.

А потом, вроде, залегли. И вот тогда земля начала рваться прямо под ними.

Хлоп!

Ефрейтор, метнувшийся к воронке, наступил на зарытую деревянную коробочку — и покатился, воя, зажимая культю ноги, тщетно силясь остановить кровь. Тройка, сунувшаяся было в пролом стены руин здания напротив, зацепила проволоку, растянутую понизу.

Бах!

Чугунный стакан на колышке брызнул осколками вкруговую. После этого в проломе не поднялся никто.

— Минен! Ми-инен! (Мины!) — покатилось над нейтралкой.

Атака смялась. Немцы жались к воронкам. Лежать и ползти стало теперь одинаково гиблым делом: каждый локоть земли под ними мог оказаться начинённым взрывчаткой.

Прохоров всё это время сидел на первом этаже за простенком, вжав голову в плечи и надвинув каску до самых бровей. При каждом разрыве он зажмуривался.

Встать. Надо было встать, скомандовать, показаться бойцам. Надо, надо… Но тело не слушалось. Он просто не мог. Он не знал и не думал, а как же могут они.

Мимо, держа цинковую коробку с патронами, протискивался Леший. Задержался на секунду и оскалился:

— Что ж вы, товарищ командир, голову в песок прячете, как страус абриканский? Хоронись не хоронись, а взводом командовать кому-то надо.

И ушел со своим цинком к амбразуре. Прохоров хотел было одёрнуть, отчитать, — но горло перехватило, и он остался сидеть.

А немцы тем временем выкатили пушку.

Из-за угла котельной её выдвинули на руках — низенькую, широкощитную, на лёгких колёсах. Тридцатисемимиллиметровка, «колотушка».

— Пушку катят! — сорвался на чердаке голос Морячка. — Пушку, братцы!

Противотанковая мелочь против танковой брони 42-го уже никуда не годилась, но в упор, по амбразурам, её снаряд был страшен. Был бы на лёжке Скрипач — наводчик этой пушчонки не успел бы и приложиться к прицелу. Но снайперской винтовки в доме не осталось, и с чердака глядели нынче не через оптику, а через морячковский прищур.

Бах!

Первый снаряд лёг в кладку над полуподвалом. Дом вздрогнул, из амбразуры выхлестнуло пылью.

Бах!

Второй пришёл точнее. Осколки и кирпичная крошка хлестнули внутрь, Джамбулатова отбросило от пулемёта — щёку и бровь посекло, лицо залило кровью. Но он был жив. Кожух «максима» пробило, вода побежала струйкой на земляной пол. Пулемёт замолчал.

— Ориентир два! — заорал с чердака Морячок, и голос его перекрыл пальбу. — Правее! Дальше! Одну — огонь!

Сашка у слухового окна отмахал всё это флажками. В воронке за домом глухо хлопнуло.

Хлоп!

Разрыв мины встал белёсым кустиком, с недолётом, шагах в тридцати перед пушкой.

— Недолёт! Ещё дальше! Одну — огонь!

Хлоп!

Перелёт — разрыв за щитом, у самой котельной. Расчёт у немецкой пушки засуетился, орудие начали разворачивать стволом к кровле — поняли, откуда корректировка идет.

— Вилка! — Морячок аж захлебнулся. — Так держать! Беглым — огонь!

Оба Сашкиных флажка пошли кругами. И «полтинник» засыпал. Мины ложились одна за другой, с перелётом, с недолётом, вплотную — а расчёт противотанковой пушчонки сверху и с боков не прикрыт ничем, щит его бережёт только спереди. После третьей мины наводчик повис на станине. Заряжающий пополз прочь на локтях. Осколки изодрали резину колеса, и пушка осела набок, уткнув ствол в кирпичную осыпь.

— Готово! — завопил Морячок. — Отстрелялся самовар!

Но немцы не были бы немцами, если бы ушли просто так. Полтора десятка уцелевших поднялись из воронок разом и коротким рывком дотянулись до двора — в мёртвую зону, куда не доставал «дегтярь» из пристройки. Гранаты полетели в окна первого этажа, одна хлопнула в простенке, наполнив этаж звоном и дымом.

И тут «дегтярь» вдруг заклинило. Муха рванул рукоятку затвора — перекосило диск, патрон не пошёл в приёмник, подача встала намертво.

Но бойцы отстреливались из винтовок. Кузьма Бабаев бил из мосинки споро из окна первого этажа: выцелил — выстрел, передёрнул затвор — выстрел. И после каждого его выстрела на полосе становилось на одного немца меньше.

Но двое из них всё же дорвались до дома. Первый ввалился в проём у пролома — и сцепился с Лешим. Второй вскинулся на соседний подоконник, за самой спиной урки, и повёл стволом карабина.

Немца Прохоров толком и не разглядел. Перед глазами была спина Лешего — того самого, с его страусом, — и сквозь грохот пробилось ясное и холодное: сейчас убьют этого бойца. Моего бойца. Дальше тело сработало само. Прохоров оказался у окна, ткнул стволом ППШ в серую грудь и надавил на спуск.

Та-та-та!

Очередь в упор сломала немца пополам, он повис на подоконнике кулём. Леший тем временем прикончил первого финкой. Урка драться умел. На очередь он обернулся, глянул на повисшего немца, на Прохорова с дымящимся ППШ в руках — и ничего не сказал, только сплюнул.

— Взвод! — Прохоров орал, срываясь на визг, и сам не слышал себя. — Огонь! Не подпускай! Огонь!

Он высунулся из-за простенка, полоснул очередью по улице — и тут же его самого швырнуло назад взрывом гранаты. Бок обожгло, будто провели раскалённой кочергой. Прохоров сполз по стене на пол, хватая ртом воздух.

А на нейтралке у дома уже всё было кончено. Уцелевшие немцы откатывались к руинам, волоча раненых. Морячок с чердака дал вдогон ещё две команды, и «полтинник» проводил отступающих минами до самого пролома.

Стало тихо. Так тихо, как бывает только после боя: в ушах звон, в носу гарь, и сквозь монотонный этот звон прорезаются стоны раненых — кричащих и бормочущих на нейтралке по-немецки, в доме по-русски. Джамбулатов сидел у стены с наспех перевязанной головой и ругался на двух языках сразу. Стрелок из пополнения, покачиваясь, баюкал перебитую руку.

— Командира ранило! — крикнул кто-то. — Взводного!

Прохоров лежал у простенка, белый, как извёстка. Гимнастёрка на боку всё больше темнела кровью. Вокруг сгрудились бойцы. Таня уже резала ножницами намокшую ткань.

— Отвоевался… — слабо выговорил Прохоров. Губы у него прыгали. — Всё… Слушайте… Передайте отцу… Передайте: я не испугался. Слышите? Я не…

Он закатил глаза и обмяк.

Таня отвернула располосованную гимнастёрку. По боку, наискось через рёбра, шла длинная багровая борозда. Осколок прочертил кожу и ушёл в стену. Кровь уже подсыхала.

— Тю, товарищ командир! — всплеснула руками Таня. — Да тут царапина! Я вам зелёнкой помажу — до свадьбы заживёт!

Секунду в доме стояла полная тишина.

А потом грохнул хохот. Смеялись все разом: Коровин утирал глаза рукавом, Кузьма гудел басом, у Лешего тряслись плечи, и даже Джамбулатов под своей повязкой скалил белые зубы. Сверху, с чердака, свесилась голова Морячка:

— Чего ржёте, черти?

— Командира зашибло! — простонал Сашка, сгибаясь пополам. — Вусмерть! Зелёнкой вот спасаем! Ха-ха!

Прохоров открыл глаза. Обвёл бойцов тяжёлым взглядом — тем самым, комсоргским, от какого раньше замолкали разом. Смех стих. Секунда, другая…

И вдруг Прохоров засмеялся сам. Взахлёб, вздрагивая всем телом и тут же морщась от боли в боку.

— Жив, — выговорил он сквозь смех. — Жив, твою мать!

И дом грохнул снова — теперь уже вместе с ним.

Пока Таня, поджав губы, мазала борозду щиплющей зелёнкой, Прохоров сидел на ящике, голый по пояс, и смотрел, как бойцы снаряжают магазины, латают пробитый кожух «максима», забивая чопики, как Морячок наверху поет только что сочинённую частушку:

— Лезли фрицы в гости к нам — дали фрицам по зубам! А комсорг у нас герой: бок зелёный, но живой!

По старой привычке рука старшего лейтенанта потянулась к планшету — записать по горячим следам, кто и что говорил, отметить фамилии для донесения.

Он подержал планшет на коленях. И отложил, словно собираясь хорошенько подумать.

До самого вечера Прохоров так ничего и не написал.

* * *

Из вечернего сообщения Совинформбюро:

'В районе Сталинграда наши войска отбивали атаки противника.

В центральной части города группа бойцов под командованием т. Прохорова отбила атаку гитлеровцев на важный опорный пункт. Подпустив противника на близкое расстояние, бойцы встретили его кинжальным пулемётным огнём и нанесли ему большие потери. Противотанковое орудие противника было подавлено огнём наших миномётчиков. Успешную корректировку огня осуществлял наводчик т. Семибородов. Атака гитлеровцев сорвана. Наши бойцы прочно удерживают занимаемые позиции'.