Рудольф стоял у окна госпиталя и рассеянно смотрел на улицу. В посёлке кипело движение: подъезжали и отъезжали грузовики, подвозили боеприпасы, пополнение. Гумрак был железнодорожной станцией; и хотя само полотно путей давно было разбито бомбами и снарядами, но немцы приспособили посёлок под перевалочный тыловой пункт — отсюда снабжали свои войска, что дрались в городе, живой силой и боеприпасами.

А бои ещё шли, и не только в самом Сталинграде, но и в окрестных районах. С севера, из голой степи, докатывался несмолкающий гул канонады — там, у Котлубани, русские раз за разом упорно шли в атаки, силясь пробить коридор к своим и оттянуть немцев от города. Оттого и гнали через Гумрак всё новые маршевые колонны — латать бреши, кормить ненасытную мясорубку.

— Что высматриваешь? — К нему подошёл молодой немец по имени Вильгельм с рукой на перевязи.

За эти дни в палате они с Рудольфом сдружились. Он мог подать кружку, придержать дверь, поделиться бутербродом, посмеяться беззлобно над какой-нибудь бытовой трудностью или нелепостью, неизбежной в этот период медленного выздоровления. И тут же, с той же простой улыбкой, сказать, что всех русских надо обязательно скинуть в Волгу.

— Когда война кончится, русских-то отсюда уберут, — бодро проговорил Вильгельм. — Земля пустой не останется, заселим эти равнины… Каждому выделят по шесть гектаров, рабов дадут. На-ка, хлебни. А то стоишь с кислой миной, смотреть тошно — будто у тебя тут кто-то близкий умер.

— Пока не умер, — отозвался Рудольф, принимая флягу.

Он задумался, и перед глазами всплыло лицо Тани.

— У тебя что, родня здесь воюет? — спросил Вильгельм. — В какой части?

— Да неважно, — отмахнулся Рудольф и открутил пробку фляги.

Фляга была не казённая — старая, из тёмного металла, а на боку изображен олень да две кривые буквы: «W. B.».

— Хорошая фляга, — заметил Рудольф.

— Отцова, — приосанился Вильгельм.

Рудольф отпил — и, едва не поперхнувшись, поскорее зажал рот ладонью. В горле полыхнуло огнём.

— Что за отрава? Кхе-кхе…

— Это, брат, не отрава, а настоящий напиток, — расхохотался Вильгельм. — Домашний, крепкий егермейстер, на травах настоянный. Не то пойло, что нам по пайку выдают.

— Как же тебя на войну занесло? — спросил Рудольф.

— Как-как… — Вильгельм посерьёзнел. — Я сам пошёл. Добровольцем. Я, брат, в это дело верю. Отец мой всё нос воротил, старой закалки человек, говорил — авантюра всё это. Вот я и пошёл, чтоб доказать: не авантюра, а великое дело. Вернусь с железным крестом, а то и двумя, а может ефрейтора или унтера получу — тогда поглядим, что он скажет. Чем заслуг перед Рейхом больше, тем больше земли и рабов дадут! А тебя, стало быть, призвали? — спросил он в свой черёд.

— Меня — да, — усмехнулся Рудольф. — Только я, в отличие от тебя, других взглядов. Политику фюрера и идеи национал-социалистической партии о унтерменшах, немного не разделяю.

— Тише! Тише ты! — Вильгельм испуганно шикнул, оглянулся на дверь. — Ты такое не ляпни, при персонале или других раненых, живо в полевое гестапо донесут, хорошо, если в штрафники отправят, а то и сразу могут к стенке поставить когда полевые жандармы поблизости. Я-то тебя не выдам, свои мы с тобой, но ты понимаешь — такими словами не бросаются.

— Так мы ж друзья, — усмехнулся Рудольф. — Тебе-то я могу довериться.

— Конечно, старина. Одну палату делим. А подлечимся — вместе пойдём русских бить.

— Не был бы я так уверен, — тихо проговорил Рудольф, и в голосе его скользнула злая и холодная твёрдость.

— Как это — не уверен? — не понял Вильгельм. — Думаешь, не подлечимся?

Рудольф не ответил на это прямо — увёл разговор в сторону.

— В тридцать втором году, — проговорил он глухо, — штурмовики забили моего отца. Насмерть. Он коммунистом даже не был, ты не думай. Простой рабочий, профсоюзник, за социал-демократов голосовал. Верил, что рабочего человека нельзя дубинкой гнать. Шёл в колонне на забастовке — а нацистские молодчики налетели с дубьём. Отца в первых рядах, по голове.

— Ну… не повезло, бывает, — Вильгельм неловко пожал здоровым плечом. — Время тогда такое было, смутное, брат. Всякое творилось.

— У меня после него мать осталась да сестра. А я вот — здесь, — Рудольф горько усмехнулся.

— Да не кисни ты! — Вильгельм оживился, легонько хлопнул его по спине. — Ты слыхал, что фюрер сказал? Как покончим с этими недочеловеками, все зажиточными бюргерами станем. Я, так постараюсь служить, чтобы на берегу Волги надел выдали большой. Заведу лошадей, стадо коров, стану справным хозяином. И тогда отец мой поймёт, что был не прав. Будешь ко мне в гости приезжать, а? Наварю пива, сядем в беседке, нажарим сосисок. Как тебе такая жизнь? Красота!

— Ты что, не слышал меня? — Рудольф глядел на него в упор. — Я только что сказал: нацисты убили моего отца.

— Да брось ты, — Вильгельм отмахнулся. — Теперь-то ты и сам нацист. Ты же в армии, Рудольф.

— Армия — не партия, — тихо сказал Рудольф. — А ты не думал, что не будет ни земли, ни рабов⁈

— Хм… Не думал, а что будет?

— Крест березовый на могиле и все!

— Теперь всё одно, это судьба, кому как повезет. Но я сильно надеюсь! — пожал плечом Вильгельм. — Война всё смешала.

Позже в палату пришёл занятый обходом врач. Осмотрел Рудольфа, помял, послушал.

— Что ж, недурно. Можно вставать, потихоньку ходить. Разгуливайте кровь по организму, только без резкости. Выйдите на воздух, это полезно, больше гуляйте, я вам разрешаю.

— О, доктор, да он у нас всё у окна торчит, — хохотнул Вильгельм. — Стоит да глядит, будто улететь куда хочет, упорхнуть…

И осёкся, прикусил язык — понял, что сболтнул лишку, мало ли, в таких словах кто востроухий инакомыслие вычитает. Но доктор пропустил его реплику мимо ушей — намаялся он с ранеными, наслушался всякого. Один, вообще вон, божился, что русского и убить никак нельзя: всадил, дескать, в него весь магазин из винтовки, а тот не падает, да ещё штыком его достал. Ушёл, удостоверившись, что совет его понят верно.

После обеда Рудольф действительно решил последовать рекомендации врача — вышел на улицу. Начало октября выдалось прохладным, не по-осеннему знобким. Шинель он накинул с трудом, в рукава руки не продевая, — Вильгельм помог. Вышел, сощурился: солнца не было, а всё одно после полумрака завешенной палаты глаза резануло серым неярким светом.

Вдохнул. Воздух здесь был не тот, что в центре города, — не такой пыльный, не пропахший ещё насквозь гарью и кислой взрывчаткой. Здесь пахло степью и полынью, вольным простором и разве только немного старым мазутом. А где-то там, севернее, за посёлком, всё грохотало, ухало — шли бои у Котлубани, в голой заволжской степи. Но тут, в Гумраке, было по-тыловому спокойно.

Он, никуда не стремясь, вроде как бесцельно, просто так, подошёл к одному из грузовиков — открытая машина оказалась набита ящиками с боеприпасами. Неподалёку топтались два отделения пополнения, что прилагались к этому же грузовику. Форма у них была ещё чистая и не прокопчённая, лица — молодые, улыбчивые. Война им пока что казалась новым приключением, лихой прогулкой.

«Неужто вы не понимаете, куда попали? — думал Рудольф, глядя на них. — Неужто не заметили на подъезде к Гумраку тех полей? Полей, сплошь утыканных одинаковыми могильными крестами. Целые кладбища, где под степным ветром гниют такие же, как вы, — что тоже думали, будто едут на прогулку! И никто их не дождется, ни матери, ни жёны»!

— Эй, дружище! — окликнул его один из новобранцев. — Ты вон оттуда, из города? Как там, в Сталинграде?

— Там вас всех ждёт смерть, — ровно сказал Рудольф.

Солдаты грохнули хохотом.

— Ого! Гляньте на него! Этого, видать, русские совсем запугали.

— Говорят, у русских в темноте глаза светятся, — вставил другой. — Как у волков. И видят они в ночи, будто днём.

Снова хохот. Пополнение это перебросили из Франции, и они болтали, будто ехали из отпуска: солнце, вино, чистые станции, сговорчивые девицы, — а теперь вот вместо всего вот этого русская грязь да Сталинград. Что такое настоящая война, им ещё только предстояло вкусить. А пока вновь прибывшим всё было нипочём. Ещё бы: сам фюрер обещал на весь мир, что вот-вот со Сталинградом будет покончено, Волга будет взята, а там и вся Россия ляжет к ногам победителей.

Впрочем, один, самый молоденький, не смеялся. Стоял бледный, слушал, как гремит за горизонтом, и кусал губу. Этот, видать, уже чуял, куда попал.

— Не знаешь, куда нас направляют? — переговаривались солдаты меж собой.

— Вроде как, на подкрепление, в штурмовую группу какого-то полковника Лангенау.

— Лангенау? Не слыхал про такого.

— В штурмовую группу — это ж хорошо! А я думал, засадят нас во вспомогательный батальон, окопы рыть да снаряды таскать. А тут, гляди, в самую гущу попадём! Повеселимся!

Молодые дурни радовались, ещё не ведая, что большинству из них скоро суждено лечь в эту чужую землю.

А Рудольф, услыхав имя Лангенау, сперва и не понял, отчего у него похолодели пальцы. Так это пополнение сюда привезли, чтобы… Штурмовая группа Лангенау стояла как раз там, где оборонялся «Дом на костях», где Таня. Стало быть, думал он, эти улыбчивые соотечественники пойдут добивать защитников дома. Он едва пошевелил плечами под шинелью, словно озяб. Стало быть…

Тем временем пополнение созвали на кормежку — прямо на улице, от полевой кухни со здоровыми деревянными колесами, разливали по котелкам похлёбку. Солдаты потянулись прочь от машины, загомонили, зазвякали посудой.

Рудольф остался у грузовика один. Огляделся. Сердце заколотилось так, что в ушах застучало. То, что он задумал, было страшно, — за такое, попадись он, казнят без суда. Кончится его жизнь, вот и всё.

Он придвинулся к борту машины со стороны бензобака. Превозмогая боль, косясь по сторонам, медленно, стараясь не звякнуть, стал откручивать крышку горловины бензобака. Пальцы дрожали, крышка поддавалась туго. Каждый шорох за спиной обдавал холодом — вот сейчас окликнут, схватят!.. Наконец, крышка подалась, он снял её.

Нагнулся, зачерпнул с земли горсть песка вперемешку с мелким сором. Пальцы плохо слушались и дрожали, и большая часть песка просыпалась. Он поймал себя на том, что беззвучно шепчет что-то — не то молитву, не то проклятье, этого и сам не знал. Выпрямился, снова огляделся — и приставил ладонь к горловине бака.

«Не доехать бы вам до штаба Лангенау», — думал он, ссыпая песок.

Сколько нужно песка, чтоб остановить мотор, он не знал. Но понимал, что на войне и полчаса задержки иной раз стоят кому-то жизни. Он закрутил крышку обратно — слишком туго и тщательно.

И тут из-за грузовика послышались шаги.

Рудольф был уверен, что его никто не видит. Но голос — тихий, оттого и страшный — раздался у самого его плеча:

— Рудольф. Что ты наделал?

Он вздрогнул всем телом, обернулся.

Перед ним стоял Вильгельм. И теперь он глядел на Рудольфа так, что не понять было: то ли сейчас крикнет жандармов, то ли…

Вильгельм шагнул ближе и проговорил ещё тише:

— Я донесу на тебя. Хоть ты мне и товарищ…

* * *

С Саяном мы встретились у водонапорной башни, едва стемнело. Слава богу, ушёл целым, невредимым, вот он, прячется в условленном месте. Я долго тряс его руку, а потом не выдержал — обнял.

— Жив, таёжник! Молодец! Устроил ты им шороху, знатно шума навёл.

— Зверя пугать я умею, — улыбнулся хакас, показывая зубы. — Если громко пугать, глупый зверь не поймёт, откуда звук. И начинает просто так подскакивать, воздух бить. А ты его тут и бери.

Я рассказал ему, как мы с Андрюшкой отбили у виселицы разведчика Федотова, как укрыли его в подполе у Марфы. Федотов обещался отлежаться и добраться к нашим сам, да только едва ли выйдет без подмоги — пока он и на ногах-то стоит, лишь повиснув на чужом плече.

— Доложу новому командиру, — сказал я. — Авось хватит у Прохорова ума передать в штаб, и разведчика вытащат. А не хватит — сами в другой раз сходим, вынесем. Лишь бы Федотов на поправку шёл, не сплошал.

Саян кивнул:

— Доброго человека беречь надо, завсегда помогать.

— Ну да ладно, — вздохнул я. — Это всё лирика да планы. А у нас с тобой дело важное, приказ…

Пользуясь темнотой, мы двинулись к дому Лангенау. Надо было выследить этого гада и попытаться его достать.

Знал я о нём немного — из тех бумаг, что мы добыли с разведчиками. Целый полковник, оберст. Командует штурмовой группой на нашем участке. Вскоре к нему подойдёт очередное пополнение с боеприпасами, и будут они готовить новый прорыв — как пить дать, в районе нашего дома. Оттого пощекотать им нервы, а в идеале свалить самого Лангенау, и было теперь задачей номер один.

Полночи мы пробирались по развалинам и кучам, и лишь под утро, выйдя почти к самому логову Лангенау, урвали часа три сна. Спали мы в своих вылазках всегда мало и урывками.

— Придём к нашим — отосплюсь, — бормотал я, проваливаясь в дрёму. — Сутки вставать не буду.

* * *

К самому дому близко подобраться не вышло. По прежним нашим вылазкам с Красновым и Федотовым я помнил эти подступы, но теперь немцы выставили тут посты. Тихо не подберёшься. Перестрелять часовых мы бы, допустим, могли — да только тогда всё дело насмарку, мигом поднимется тревога. А задача наша была подобраться неслышно и незаметно.

Решили залечь поодаль, на подъезде к дому, и понаблюдать за движением. Охотник и снайпер работают схоже: сперва гляди, примечай, а уж потом решай, какую дичь брать. Так и сделали.

Ближе к вечеру следующего дня на дороге показался грузовик. Шёл тяжело, надрывно завывая мотором. В кузове, прямо на ящиках с боеприпасами, сидели ещё не обмятые войной загорелые солдаты — будто с курортных югов пополнение, отделения два прислали, навскидку. Кто-то бодрился, зубоскалил, да только смех у них выходил натужный: чем ближе к городу, тем будто бы тише они становились, вслушиваясь в гул канонады впереди. Тыл тут был уже нервный и пуганый.

— Присмирели, — пробормотал я. — Почуяли, куда едут.

А грузовик всё натужнее хрипел мотором. И вдруг дёрнулся, чихнул и заглох посреди дороги. Шофёр долго крутил стартёр впустую. Ещё раз, ещё — нет, мотор не желал заводиться.

Я усмехнулся про себя. Отчего заглох посреди развалин справный с виду грузовик — поди угадай. Но то нам весьма кстати подарочек.

Немцы посыпались из кузова. Унтер, что ими командовал, обложил шофёра на чём свет стоит — старая, мол, колымага да неухоженная. Хотя машина была вовсе не стара. А шофёр только руками разводил, оправдывался: проверял, якобы, перед выездом, всё было исправно, впервые такое, и сам в толк не возьму, что стряслось.

— Чини, — буркнул унтер шофёру. — А мы пешком двинем, тут недалеко осталось. — И повернулся к солдатам: — Разобрать ящики с патронами, потащим на себе!

— Господин унтер-офицер, — заныл один из чистеньких, — они ж тяжёлые, неудобные. Может, дойдём до штаба, а оттуда транспорт подошлют?

— На дороге бросить? У самой передовой? — рявкнул унтер. — Совсем сдурел? Живо разбирай!

Немцы, кряхтя, взялись за веревочные ручки некрашеных ящиков. По краям патронный ящик был укреплён металлическими лентами. Крышка ящика крепилась на двух кожаных петлях.

Разобрали, однако, не всё — уж больно много боеприпасов лежало в кузове, на все ящики рук не хватило. Вязли, что смогли да потащились пешком к штабу. А у грузовика остались трое: двое солдат с карабинами — стеречь машину и оставшиеся боеприпасы, — и шофёр. Тот сразу откинул капот и полез в мотор, но то и дело оглядывался и заметно нервничал. Не нравилось ему тут, вблизи передовой, торчать. Караульные же были беспечны.

Мы наблюдали за всем этим из-за развалин, укрывшись в тени. И тут один из караульных вдруг резко повернулся в нашу сторону, вскинул карабин, всмотрелся в проломы стен — будто почуял чужой взгляд. Я вжался в камень, замер, не дыша. Саян рядом обратился в изваяние. Долгую минуту немец шарил глазами по развалинам. Потом что-то буркнул напарнику, махнул рукой — почудилось, мол, — и отвернулся.

— Боеприпасы, — тихо, одними губами, проговорил Саян, кивнув на грузовик. — Можно сжечь. Подорвать.

— Правильно мыслишь, — шепнул я. — Да только у меня задумка получше. Чтоб одним махом прихлопнуть не только боеприпасы, но и людей. Они ведь скоро вернутся — за остатком-то ящиков. А времени у нас в обрез: раз-два, и колонна воротится.

Саян не ответил сразу. Ещё раз обвёл глазами дорогу, развалины, грузовик, прикинул что-то по-своему, по-охотничьи. Помолчал.

— Трое у машины, — проговорил он, наконец. — И дорога не пустая. Опасно, Алексей.

— Риск немалый, — согласился я. — Да только другого случая не будет. Стрелять по всем, кто придет, не станем — их слишком много, разом всех не положишь, только шум поднимем. Главное сейчас — тихо убрать вон тех, у машины. А дальше…

Я умолк, и злая усмешка сама наползла мне на лицо. План складывался в голове очень дерзкий и злой. Такой, что и Лангенау аукнется.

— Сейчас, Саян, мы с тобой немцам славный гостинец приготовим.

Я вытащил нож — свой верный нож разведчика, острый, как бритва. Перед каждым выходом я его правил, оттачивал кромку до зеркального блеска, даже, если в прошлый раз он не бывал в деле и не затупился.

— Прикрывай, — шепнул я Саяну. — Если что пойдёт не так — стреляй. Да только это уж на самый крайний случай. Помни, что если бахнет выстрел — весь сюрприз немцам испортим.

Саян молча кивнул, вжался в свою щель между камней, повёл стволом.

В горле у меня пересохло. Тихо было — даже слишком тихо, аж в ушах звенело. Оступлюсь, промахнусь, дам ему вскрикнуть — и всё насмарку, вся задумка, да и головы наши лягут тогда в землю. Права на ошибку сейчас не было.

Караульный, тот молодой, что с карабином, сперва слонялся у машины без толку, туда-сюда. «Да сядь ты уже, не мельтеши», — мысленно уговаривал я его, выжидая. И он будто услышал: вытащил сигарету, закурил и уселся на обломок плиты у обочины, отвернувшись от развалин.

Вот теперь пора.

Я двинулся к нему — низко пригнувшись, мягко ступая, чтобы ни один камешек не щелкнул. Немец услышал меня в последний миг, когда каменная крошка предательски скрипнула под сапогом. Дёрнулся, стал вскакивать, оборачиваться — и я едва успел. Я левой рукой захлестнул ему рот, рванул на себя, а правой всадил нож под рёбра, снизу вверх, пластая печёнку пополам. Немец забился, замычал в мою ладонь, вцепился в руку, обмяк было — да не сразу: ещё дёргался, хрипел. Пришлось добить, полоснуть по горлу, и лишь тогда он затих. Крови вышло много, тёплая и липкая, она текла по моему запястью. Я придержал тело, не дал брякнуться, тихо опустил наземь. Сердце колотило в ребра как бешеное.

Первый.

Второй стоял поодаль, у заднего борта. Я подобрался сзади — но он что-то почуял, стал оборачиваться, и я насилу успел ударить ножом, пока он не крикнул. Раз, другой, третий! Я навалился всем телом, дожал. Только со второго удара он согнулся и осел. Ещё бы миг — и вскрикнул бы, поднял тревогу.

Оставался водитель. Но его резать я не стал — он был нужен мне целым, без крови.

Согнувшись, тот возился в моторе. Он был настороже — нет-нет да и вскидывал голову, косился по сторонам. Но странная незадача с мотором не давала ему покоя, взбучка взвинтила нервы, и порой он забывал всё, желая только разобраться, как же так вышло. Вот в такой миг, когда он весь ушёл под капот, я и подобрался вплотную. Сдёрнул его на себя за ворот и захлестнул сзади в удушающий захват — согнутой рукой, локтевым сгибом на горло. Немец забился, захрипел, зашарил руками. Да только против такого рычага не выстоишь. С полминуты — и он обмяк.

Я подержал ещё, для верности, чтоб не очухался потом не вовремя. Захват этот хоть и зовётся удушающим, а губит человека не от нехватки воздуха — от того, что пережимаются сосуды, что питают мозг кровью. Быстро и тихо.

Теперь у меня было три трупа и ни одного выстрела. Я показал Саяну большой палец — всё идёт по плану. Он махнул в ответ из укрытия: держу, мол, позицию, прикрываю.

Того, что убрал ножом первым, я оттащил с видного места в развалины, спрятал за разбитой стеной. Кровь на дороге забросал пылью, затёр сапогом, а где натекла лужа — привалил сверху обломок бетона. Второго тоже уволок в тень, подальше с глаз долой.

Саян тем часом молчал в своём укрытии. Уговор у нас был такой: он умел голосами птиц и зверья подавать сигналы, и лучше всего у него выходил крик какой-то степной птахи. Заслышу этот крик — значит, немцы на подходе, время вышло. А пока тихо — значит, есть у меня ещё срок. Сколько его, того срока, — бог весть. Оттого я всё-таки здорово торопился.

Запрыгнул в кузов. Кроме ящиков с патронами отыскал там несколько канистр с бензином. То, что надо. Я стащил канистры вниз, подсунул под грузовик, к самому бензобаку. Туда же, сбоку, подтащил тело водителя.

Уложил его ничком, лицом в землю. Снял с пояса флягу, открутил пробку, вложил ему в руки. Со стороны — ни крови, ни раны, ни единого следа расправы. Будто нализался шофёр чего покрепче да и свалился тут же, у машины, в беспамятстве. Бывает такое на любых фронтах.

А после я достал гранату Ф-1. Разогнул усики, выдернул чеку, крепко удерживая спусковой рычаг. Под телом водителя немецким штыком заранее выскреб в земле ямку — и теперь уложил в неё лимонку так, чтоб тело немца всей тяжестью придавило рычаг, не дало ему отскочить. Пока тело лежит — граната не сработает. А сдвинут его, перевернут, чтобы посмотреть, что это шофёр разлегся — рычаг отскочит, и через три-четыре секунды рванёт. А там и канистры, и полный кузов боеприпасов, и бак с бензином.

Ловушка была готова.

Напоследок я прихватил из кузова цинковую коробку с патронами — родные, калибр семь шестьдесят два на пятьдесят четыре, как раз к моей «Светке» и к винтовке Саяна. Боеприпасы у нас уже совсем на исходе. Откуда у немцев наши патроны, я гадать не стал — дело обычное. Вермахт не брезговал трофеями: захваченные в сорок первом и сорок втором склады были огромны, наши винтовки, пулемёты и патроны к ним немцы охотно пускали в дело, особенно в тыловых да охранных частях. Вот и эти, видать, где-то разжились советским добром.

Прижав цинк к боку, я пригнулся и метнулся обратно, к развалинам, где залёг Саян.

Ждать пришлось недолго. Скоро на дороге послышались шаги, голоса — и показались те самые два отделения, что унесли первую партию ящиков. Налегке, без груза, они брели обратно к машине, заметно притомившись: тащить тяжёлые ящики к штабу да возвращаться — не мёд. Шли вразвалку, переговаривались вполголоса, кто-то закурил, торопясь с затяжками до грузовика.

Я перевёл дух, вжался щекой в приклад. Ну, с богом. Сейчас начнётся.