Это был Федотов. Разведчик, мой боевой товарищ, с которым мы ходили за «языком».
Спасенный Краснов тогда сказал, что Федотова накрыло взрывом, — видать, зря тогда он принял его за мёртвого. Федотов, получается, все-таки выжил. И вот теперь стоял здесь, на лавке под перекладиной, с петлёй на шее.
На площадь вышел немецкий комендант — этакий жирный пингвин в звании гауптмана. Где ж ты так отъелся на фронте? Видимо, недавно в России. Шинель внатяжку на брюхе-глобусе, фуражка с высокой тульей. Рядом стоят полевые жандармы с бляхами на цепях поверх шинелей. И переводчик из местных, а на рукаве его белая повязка: стало быть, на немца спину гнёт, шкура.
Пленников уже выставили на лавку, накинули петли. Рук им не вязали — видимо рассудили, что куда им рыпаться, кто шевельнётся, вмиг получит прикладом под дых. И потом, кто тут станет сопротивляться, старик или пленник избитый в кровь? А всё-таки я почувствовал, как от одного этого сжимаются зубы: показушно ведь хотят повесить с несвязанными руками, мол, смотрите, как мы сломили врагов.
Комендант принялся что-то громко вещать, тыча пальцем в приговорённых. Наслаждался собой, своим голосом, своей властью над этой беззащитной толпой. Гавкал по-немецки, а переводчик, нервно заикаясь, переводил на русский. Люди стояли понуро, опустив головы.
— Дядь Лёша, — послышалось сзади. — Что ж, так и будем с тобой глядеть, как их вешать станут?
Андрюшка. Не утерпел, поднялся наверх, хоть я и велел ждать внизу.
— Я тебе что сказал? — шикнул я, но без всякой злости. — Зачем пришел?
Речь коменданта всё тянулась. Жирный гад упивался собой, и это было нам на руку — каждая лишняя минута на счету.
— Эх, отвлечь бы их чем, — процедил я сквозь зубы, прикидывая.
Ведь с двумя десятками врагов у площади мне в открытую не сладить. Тут нужна суматоха, паника, чтоб они заметались, вовсе забыли про петли.
— Я могу, — подал голос Саян, до того молча наблюдавший в свое окно. — Зайду с той стороны. — Он ткнул тонким пальцем в оконный проём. — Там, за комендатурой, охрана жидкая. Пошумлю, гранатой брошу — все туда кинутся.
— Как же ты туда пройдёшь незаметно? — я закусил губу.
— А я проведу! — вдруг встрепенулся Андрюшка. — Я там обходной лаз знаю, между развалин. Никто и не приметит.
Может, план-то и хорош, но рисковать парнишкой никак не хотелось. Да только иного выхода не было — время утекало. Секунда, минута — если ничего теперь же не предпринять, это будут последние минуты жизни Федотова.
— Ладно, — решился я. — Слушайте оба. Андрюшка, проведёшь дядю Саяна к той стороне — и сразу прочь. Саян, поднимешь панику, главное шума побольше. Гранату в охрану и сразу уходи, обойму отстрелял побыстрее и отходи, не геройствуй. Понял?
— Саян понял, — кивнул хакас, проверяя гранаты в подсумке.
— А ты, — я повернулся к мальчишке, — как проведёшь дядю Саяна, мигом возвращайся к площади, в толпу. Как поднимется суматоха, я начну бить из окна, отвлеку конвой. Тут и будет твой час: пробирайся к нашему раненому, к Федотову. Помнишь его? Гостили мы у Марфы с ним да Красновым.
— Помню, дядь Лёша!
— Хватай его за руку и тяни в развалины, вон туда, за дом. Только осторожно, в толпе скрывайся, чтоб не приметили. Авось повезёт.
— Да я как мышь проскользну, — зашептал Андрюшка горячо. — Я тут, дядь Лёша, каждый ход-выход знаю. Получше кота. Не подведу!
— Верю. — Я сжал его худенькое плечо, а потом повернулся к напарнику и проговорил: — Саян, начинаю, как услышу твою гранату. Коли что пойдёт не так — разбегаемся и встречаемся у разбитой водонапорной башни. Помнишь, где?
— Саян помнит, — отозвался охотник. — Всё сделаю, Алексей. Не впервой зверя гонять.
— Ну, с богом. Удачи нам всем, — выдохнул я.
Саян с мальчишкой почти бесшумно сбежали вниз по выщербленным ступеням. Я отложил перископ и приготовил снайперскую винтовку. Комендант, на наше счастье, всё разглагольствовал — этим и пользуемся.
Только бы успеть, только бы успеть!..
Саян с Андрюшкой выскользнули из школы с тыльной стороны, где их не было видно с площади.
— Сюда, сюда, за мной, — шептал Андрюшка, ныряя в провал между грудами битого кирпича.
Мальчишка скользил среди развалин проворно, как зверёк в знакомом лесу. Саян поспевал следом, придерживая винтовку, чтоб не брякала о камни прикладом. Взрослому таёжнику бежать было тяжелее, но и ловкости, и выносливости ему было не занимать — охотники народ двужильный. Малый рост тоже помогал: он пригибался, прятался за обломками и двигался скрытно, почти как Андрюшка.
Сделав крюк, они очутились во дворе сгоревшего дома. Тут же, вросший в землю, мрачно чернел памятником подбитый немецкий танк — давно стоял, ещё с летних боёв. Саян укрылся за ним, выглянул. Двор как на ладони, а его самого не видать. Добрая позиция.
— Всё, иди, иди скорей, — шепнул он Андрюшке. — Сейчас тут шумно станет. Немцы сюда побегут. Тебе тут не место.
Андрюшка выбрался из-за танка, сунул руки в карманы и как ни в чём не бывало, вразвалочку зашагал прочь — будто мальчишка-оборванец слоняется себе по улице без дела. Только глаза его, тревожные, выдавали, как ему страшно. Он шустро зашагал обратно к площади.
Немцы охраняли, конечно, комендатуру и с тыльной стороны. Но на оборванного худосочного пацанёнка они и не глянули. Стояли кучкой, курили, о чём-то переговариваясь, гоготали. Громче всех ржал здоровенный белобрысый немец, которому каска была мала и сидела на макушке как еврейская кипа.
Саян из-за танка приметил всё разом, только выглянув на миг. Почти все с карабинами, только один при автомате — приземистый, в расстёгнутой шинели; этого охотник отметил сразу: опаснее прочих, его первым и бить. Пулемётных гнёзд нет — какая тут передовая, уже почти тыл, вот и расслабились. Память у старого охотника была цепкая: одного взгляда хватало, чтоб запомнить всё — где кто стоит, куда что ведёт. Годы в тайге приучили ловить каждое движение, отмечать каждую перемену в местности.
Он выждал, пока Андрюшка скроется за углом. Досчитал про себя до двадцати. Пора…
Вытащил из подсумка лимонку. Разогнул усики, выдернул чеку за кольцо, придержал рычаг. Гранаты бросать ему доводилось нечасто — не охотничье это дело. Но рука у Саяна была верная, набитая годами, пусть и на другом — на спусковом крючке, а не на метании. И всё же он чуял: бросит теперь куда надо, тютелька в тютельку.
Так и вышло. Лимонка, описав дугу из-за танка, упала аккурат под ноги гогочущим фрицам. Те и понять не успели, что за зеленая рубчатая железка катится к ним по земле. Саян тут же осел за утюжину танка, вжался в броню.
Взрыв!
Осколки застучали по мёртвому железу, танк своим боком хорошо прикрыл охотника. Всю компанию, белобрысого и тех, кто стоял рядом, разметало и посекло. Кто случайно уцелел — забегал, заорал, паля наугад. А Саян уже приладил винтовку и первым же выстрелом снял того, с автоматом. Потом принялся бить остальных, спокойно и размеренно, как на охоте. Выстрел — немец валится. Выстрел — другой оседает. Потом снова в ход пошла граната.
Из комендатуры повыскакивали солдаты, кинулись на шум, к тыльной стороне. Саян помнил наказ Алексея: отстрелять обойму и уходить. Да только уж больно удобно встала дичь. Бегали фрицы по двору суматошно, будто вспугнутые куропатки, что силятся взлететь да не могут. Где-то там в груди даже забулькал смех. И охотник снимал их одного за другим. В грохоте собственной пальбы они никак не могли взять в толк, откуда бьёт винтовка. Спешно хакас перезарядил обоймой. Свалить ещё, ещё!
И тут охотничий азарт его едва не сгубил. Засмотрелся, задержался на лишних двух выстрелах — а двое фрицев, прокравшись стороной, уже заходили ему с фланга, к самому танку. Саян спохватился в последний миг, краем глаза поймал движение, перекатился за обломок стены. Пуля чиркнула по броне там, где он только что лежал. Едва не зажали.
«Поделом» — подумал он. — «Нечего было жадничать. Сказали драпать, значит драпать!» Отстрелял остаток обоймы навскидку, осадив наседавших двумя последними пулями, нырнул в провал стены. Ушёл, как и велено.
Я продолжал наблюдать из окна школы.
Минута, две, три… Ну…
Я уже всё приготовил. Подтащил одну парту к окну, поставил прямо перед проёмом, на неё пристроил винтовку для упора — да так, чтоб ствол не торчал наружу, не выдал меня. Сам уселся на ученическую скамью, поерзал так и сяк и приник к прицелу. На крышке парты ещё виднелись вырезанные ножом да подкрашенные грифелем кривые буковки: «Лёша + Таня = любовь», кто-то еще до войны выводил тут тайком сокровенное. Теперь с этого самого места мне предстояло карать врагов.
А на площади дело шло к финалу. Переводчик уже дочитал приговор, и полицай пошел к лавке, занёс сапог — ещё миг, и выбьет её из-под ног обоих. Времени не осталось вовсе.
Ну же!..
И вот грохот гранаты долетел до площади. Вот он, мой сигнал. Молодец, Саян!
Конвой вздрогнул, головы повернулись на шум, комендант оборвал речь на полуслове, заозирался. Самый миг.
Почти одновременно с грохотом гранаты я нажал на спуск. Толстого гауптмана держал на прицеле загодя — а вернее, не его самого, а его колено. Убивать я его не собирался, расчёт был иной.
Выстрел!
Пуля калибра семь шестьдесят два разнесла коменданту колено вдребезги. Выстрел грянул почти впритык к взрыву, так что неискушённому уху могло показаться, что это всё грохочет что-то одно.
И тут началось! Гауптман взвыл, заглушая даже выстрелы. Грузный, он завалился мешком наземь, забил руками, заорал что-то своим. Двое жандармов кинулись его поднимать, дабы оттащить в дом, в безопасное место. Да куда там — туша слишком тяжелая. Не сладили вдвоём, подбежали ещё двое. Вчетвером поволокли к крыльцу, кряхтя и спотыкаясь.
А я не мешал. Пускай возятся, пускай отвлекутся на барское тело — мне это на руку.
Народ на площади заметался, кинулся кто куда. Поднялась сутолока, давка. А за домом всё грохотали выстрелы, потом снова ухнула граната. По частоте пальбы я чуял: жарко там моему таёжнику, наседают.
— Уходи, Саян, уходи, хватит, — шептал я, а сам уже держал на мушке полицая, что подскочил к виселице и замахнулся ногой — выбить всё-таки скамью из-под пленных.
Вот сволота, ты гляди, как старается-то послужить!
Выстрел!
Полицай свалился прямо на ту скамью, раскинув руки.
Федотов не растерялся. Сдёрнул с шеи петлю, неловко спрыгнул — я видел, как от легкого, вроде бы, удара о землю его всего скрутило от боли. К нему уже спешил другой полицай, снимая с плеча карабин.
— Стоять! — заорал он, да крик потонул в общем гвалте.
Навести карабин он не успел. Ещё выстрел — я снял его в тот миг, когда он повернулся боком. Жандарм за его спиной, что протискивался к виселице, шарахнулся, потерял одну секунду — и этой секунды мне хватило на следующий выстрел.
А старика-еврея толпа проглотила, скрыла со всех сторон. Я только и успел увидеть, как какая-то баба сдёрнула сорвала с его груди фанерную табличку с надписью «Jude» и потянула старика за собой, будто родного. А дальше всё заслонилось спинами. Ушёл ли он, спасся ли — бог весть. Но обоих, выходит, немцы из рук упустили. Сами себе напортили: согнали на крошечный пятачок прорву народу — теперь поди отыщи в этой каше двоих.
Один фриц, видать, решил разом покончить с неразберихой, найти сбежавших. Вскинул автомат, дал очередь поверх голов. Народ ахнул, пригнулся, кто-то завизжал.
— Стоять! Всем стоять! — орал вражина по-немецки.
Да только никто его не слушал — страх был сильнее всякого приказа. И тогда он опустил автомат ниже, на толпу. Хотел резануть по живым людям.
Не успел. Моя пуля кувалдой ударила его в живот. Скрючившись, он повалился вперёд, налёг брюхом на собственный автомат, задрыгал ногами в корчах. А испуганная толпа прокатилась по нему, втоптала в грязь.
Где-то там, в этой человеческой каше, был Андрюшка. Где-то там он должен был отыскать Федотова. Получилось ли — не знаю, ведь всё смешалось. Но одно мне было на руку: в реве и грохоте фрицы так и не смекнули, что это снайпер бьёт из школы напротив. Все были слишком взбудоражены, чтоб искать причину.
А я методично снимал тех, кто пытался остановить бегущих, бил людей прикладами, выцеливал в толпе пленных. Коменданта меж тем дотащили до дверей, и он сгинул с моих глаз внутри. Только тогда четверо, что его волокли, выскочили обратно на крыльцо — да поздно: толпа уже разбежалась, и пленных было не сыскать. Фрицы бросились в обход здания, туда, где «работал» Саян.
Но там выстрелы стихли. По крайней мере, трёхлинейку Саяна я больше не слышал. Только сухо бухали немецкие карабины. Не стреляет Саян… может, эхо путало, может, грохот площади забивал всё остальное, но сердце сразу ухнуло вниз: если Саян замолчал, значит, либо ушёл, либо его заставили замолчать. Хотя в этом грохоте, в криках да взрывах, мог я и обмануться, мог просто не вычленить её из общего гвалта. Но мне хотелось верить, что Саян отстрелялся и покинул позицию. Что не подвёл, ушёл живым.
Магазин у меня был уже почти пуст. Я сменил его на полный, спешно закинул винтовку за плечо и скачками понёсся вниз по разбитой лестнице.
Теперь оставалось ждать.
«Ну, Андрюшка, не подведи, — стучало в голове. — Только бы с тобой ничего не стряслось, иначе вовек себе не прощу, что отпустил мальца на этакое дело. Да только другого выхода не было».
И вот они показались. Федотов с натугой ковылял, опираясь на худенькое плечо пацанёнка. Старался не наваливаться, да всё одно Андрюшка кряхтел под его тяжестью.
— Держись, дядя, держись, ты не жалей меня, — шипел мальчишка сквозь зубы. — Мы с тобой дойдём, не боись, не боись…
Он улыбался через силу, а губы у него дрожали, и по чумазой щеке тянулась светлая дорожка — не то пот, не то слёзы от страха да надсады. Дитя ведь ещё. А держался.
— Уходим. — Я подставил Федотову плечо. — Куда теперь?
— Сюда! — мотнул головой Андрюшка. — Тут кусты, за ними сгоревшая баня. Проползём за нею, а там по канаве — и дальше через бурьян.
Федотов поднял на меня глаза, выдохнул:
— Ты… Сотников! Это был ты! Спасибо, брат!
— Потом благодарить будешь. Уходим!
Андрюшка уверенно тянул нас прочь окольными тропами. Эта часть Сталинграда была застроена разновеликими хибарами да домишками — от глиняных мазанок до низких бревенчатых и добротных кирпичных, ещё купеческих. Иные стояли ещё пока целыми, иные же лежали в развалинах. Мы пробирались задворками, не выходя на улицу: покосившимися огородишками, погорелыми подворьями, через бурьян и головешки.
Немцы, судя по выстрелам и крику, перебросили основные силы за комендатуру, где шумнул Саян, — решили, что оттуда и было нападение. Лишь после, как я узнал позже, они смекнули, откуда бил снайпер, и кинулись обыскивать школу. Да поздно — нас там уже и след простыл.
— Сюда, сюда, — приговаривал Андрюшка и вёл нас всё дальше, разбомбленными дворами.
Так, окольно, мы добрались до дома Марфы.
Женщина, которую малец по-простому звал тёткой, сидела ни жива, ни мертва, занавесив все окошки тонкими занавесками, и нет-нет да выглядывала в щёлку.
— Батюшки, кто ж вас принёс! — всплеснула она руками, увидав нас на пороге.
— Это тот самый дядя красноармеец, тётя Марфа, помнишь его? Мы его спасли! — горячо заговорил Андрюшка. — Спрятать его надо, в подпол, как тогда. Подсоби!
— Это ж вы там, на площади, такое устроили? — заохала она. — Ох, батюшки, ох… Я ж еле ноги унесла, чуть не затоптали!
— Выхода не было, — повинился я. — Прости, мать. Так нужно было. Нам бы помощь ваша очень сейчас пригодилась.
Марфа, охая и крестясь, откинула половик над подполом.
— А что с ним? Совсем плохой? — покосилась она с жалостью на Федотова.
— Да я, мать, в порядке, — улыбнулся разведчик разбитыми губами. — Тумаков отвесили с запасом, а ничего… пройдет, дело наживное. Отлежусь. Мне бы воды да поспать. Каши уж не прошу, знаю, как у вас тут с харчами туго.
— Найдём и кашу, как не найти, — сокрушённо вздохнула Марфа. — Я ж на этих иродов, прости господи, батрачу. Платят гроши, да вот буханку иной раз вынесу под подолом. Накормлю тебя, касатик, не помрёшь с голоду. Ох, ох, грехи мои тяжкие. На пороховой бочке все тут сидим…
И боялась Марфа, и сочувствовала Федотову, — всё разом. Да и не она одна такая была. Время такое: каждый при немцах ходил будто по тонкому волоску.
Федотова я спустил в подпол, подвязав под мышки ремнём, — сам он после такой передряги еле держался на ногах. Марфа накидала вниз ватных одеял, я приволок из сеней старые доски, сложил из них подобие нар в подполе. Андрюшка спустился следом.
Марфа принесла воды, и Федотов жадно припал к кружке. Я, однако, отнял после пятого глотка.
— Тише. Не заливайся, вывернет. С устатку да на пустое брюхо нельзя враз помногу.
Он кивнул, сделал паузу, подождал, отдышался и только после этого снова стал пить.
— Ну, как ты? — спросил я.
— Живее всех живых, — слабо улыбнулся он. — Спасибо тебе, Лёха.
— Ты не меня благодари, а мальца вот. Если бы не он — не вытащили бы. — Я кивнул на Андрюшку, и тот зарделся от гордости. — Кстати, тебя как звать-то, Федотов? А то все по фамилии да по фамилии.
— Да так же, как тебя, — усмехнулся разведчик. — Лёхой.
— Ого… Тёзки, стало быть.
— Не просто тёзки. — Федотов поднял на меня глаза. — Ты мне теперь как брат. Спас ведь.
Я видел, как на глаза у этого стойкого, битого жизнью человека наворачиваются слёзы. Столько он вытерпел — ни стона не проронил, ни слезинки. А тут вдруг накатило, губы сжались, плечи затряслись.
— Ну, будет, будет тебе, — я похлопал его по плечу. — Отлежишься тут, у Марфы, откормишься. А после я за тобой вернусь.
— Да я и сам дорогу найду, — он утёр красные глаза. — Я ж тут бывал. — Помолчал, потом спросил тихо: — Слышь, Лёха. А Краснов? Нас же вместе той миной накрыло…
— Жив Краснов. В госпитале он, свидитесь ещё.
И от этих слов будто отступила прохлада даже в сыром подполе — так стало тепло на душе и у тёзки моего, и у меня. Даже Марфа наверху перестала охать.
Мы сидели, говорили вполголоса. Андрюшка слушал во все уши.
В дом к Марфе тогда с обыском так никто и не пришёл. Немцы решили, что ударили подпольщики или красноармейцы, просочившиеся из развалин. Как рассказал Андрюшка, все жилые дома да землянки в округе были давно проверены, жители переписаны: на каждого в комендатуре завели карточку с отметками. Поначалу кто-то даже посмеивался — мол, паспорта германские выдавать удумали. «Как же, — проворчал один старик. — Это нас, как скотину, по головам считают. Чтоб ни подпольщик, ни ополченец, ни раненый красноармеец не затесался в район незамеченным». И оказался прав, так оно и было.
Я засобирался. Пора было отправляться сквозь черноту ночи к условному месту — к разбитой водонапорной башне, где мы уговорились встретиться с Саяном.
— Ну, бывайте. — Я обнял Андрюшку, кивнул Федотову. — Лечись, тёзка. Марфа, спасибо тебе за всё. Низкий поклон.
— Иди с богом, сынок, — перекрестила меня женщина. — Храни тебя господь.
Я выскользнул в ночь. И пока пробирался к развалинами, одно стучало в висках: только бы Саян ушёл, только бы жив был мой немногословный таёжник.
«Хороший охотник на охоте не гибнет», — говаривал он сам. Да только я-то знал: на этой войне хорошие гибли ничуть не реже скверных, а то и чаще — ведь лезли они вперёд, прикрывая других.
И всё же больше держаться мне сейчас было не за что. Только за эту его поговорку да за свою надежду.
Друзья! У романа «Снайпер» уже 1900 лайков! На удачу Скрипачу давайте добьем до двух тысяч. Спасибо!