Санинструктор Нюра Ласточкина готовила раненых к отправке на левый берег. От лейтенанта Потапова, после того, как прямо в полевом госпитале под обрывом ему сделал операцию сам Савелий Порфирьевич, она почти не отходила — справлялась о самочувствии, уделяла ему внимания куда больше, чем прочим. И не диво: Потапов был для неё единственной ниточкой, что связывала с Лёшкой. Хотелось расспросить побольше — да всё как-то стеснялась и не находила способа начать заветный разговор. Но всё думала: ничего, будет ещё случай.

Настала ночь — время переправы. Левый берег снабжал сталинградские дивизии всем: провизией, боеприпасами, пополнением. Днём Волга простреливалась насквозь, и действовать осмеливались только бронекатера, которые поддерживали наши войска редким огнем. Зато ночью река оживала. К Сталинграду тянулись баркасы, моторные катера, и тральщики тащили баржи с пополнением, которое вливалось в обессиленные, но стоящие насмерть войска. Бойцы переправочной команды работали споро и привычно, каждую ночь принимали они грузы под огнём.

Вот к берегу подвели тяжело гружёную баржу. Старый прокопчённый пароходик умело подтянул её к настилу причала и тут же дал задний ход. Баржа остановилась в чёрной воде под низким, затянутым тучами небом. От реки веяло стылым холодом. Причал ожил: из землянок, из укрытий выходили бойцы, что держали переправу, и встречали груз.

За последние недели немцы выпустили по этому клочку тысячи мин и снарядов. Земля была перепахана, истерзана, казалось металла в ней больше чем почвы. Из песка тут и там торчали остовы разбитых судёнышек, обгорелые баржи — вросли в берег, казалось, навсегда. На борту одной покорёженной посудины белой краской было выведено крупно: «Отстоим Сталинград!» А поодаль, на разбитой бетонной плите причала, краснела другая надпись: «Сколько ты убил немцев?»

Началась разгрузка. В этот раз баржа дошла целой, даже осколками не задело. Бойцы сноровисто таскали на берег ящики со снарядами и патронами, бутылки с горючей смесью, гранаты, мешки с хлебом, пакеты концентратов, сухари, банки тушёнки. Баржа, осевшая было по самые борта, понемногу поднималась из воды, будто облегчённо выдыхая.

— Скорей, скорей! — торопил комендант переправы. — Нам ещё в обратку раненых грузить.

Таков был закон переправы: на этот берег — припасы, обратно — раненых. Кто мог идти, грузился сам, но таких было мало. Большинство опирались на товарищей, иных несли на носилках.

Хрупкая Нюрка все время мелькала то тут, то там. В эту ночь она была за старшую над медиками на переправе, и голос её, неожиданно звонкий и громкий, перекрывал стоны и ругань: командовала, прикрикивала на мужиков вдвое себя крупнее, сама тянула раненых на плече, не замечая новых пятен чужой крови на халате.

— Лежи, лежи, — сказала она Потапову, когда тот попытался подняться. — Тебя унесут.

— Сам пойду, — замотал он головой.

— Нельзя тебе самому.

— Тут и без меня тяжёлых хватает, — возразил Потапов. — Нешто буду куклой безвольной валяться. Сам пойду… Сам.

— Ладно, упрямец. Держись, только давай без натуги, а не то разойдутся нитки-то. — Нюра подставила плечо, помогая ему встать, и прикрикнула на бойца, что стоял рядом: — Ну, чего смотришь, в носу ковыряешь? Иди, помоги!

Тот подскочил, подставил второе плечо.

— Так, шажок, другой. Главное, не напрягайся, швы береги. Ты на нас, на нас виси больше, — приговаривала Нюра.

С погрузкой каждый раз торопились. Скоро рассветет, а тихоходный пароходик баржу тянет не быстро, что ослик перегруженную арбу, потому и спешили, ведь в этом месте Волга разлилась на два с лишним километра.

Один раненый, совсем молоденький, с перебинтованным животом, цепко ухватил Нюру за рукав.

— Сестричка, — зашептал он, — только не на баржу. Я плавать не умею. Утопну ведь.

— Дойдем, не бойся, — заверили она, отводя глаза. — Ночь вон какая тихая, всё хорошо будет.

А будет ли хорошо? Нюра, конечно, и сама не знала. Успокоила — а у самой кольнуло под сердцем злым предчувствием.

За недели на переправе она будто срослась с этим берегом, с этим медпунктом. И от прежней беззаботной девчушки в ней почти ничего не осталось.

Погрузка закончилась. Пароходик выпустил из трубы клубы чёрного дыма и потянул баржу, полную раненых, через реку. Нюра пошла с ними — сопровождать. Кто-то застонал, просил пить, и она поспешила к нему, поднесла фляжку.

— Тише, тише. По глоточку. Тебе помногу нельзя. Доктор не велит, доктора надо слушать.

— Эх, закурить бы, — простонал другой.

Нюра уже бегала, искала у бойцов самокрутку для раненого.

* * *

Тяжёлая баржа медленно ползла через Волгу на буксире. Пароходик пыхтел натужно, казалось, из последних сил тянул. На середине реки раненые, не сговариваясь, притихли — каждый знал: вот оно, самое страшное место, открытая вода, ни укрыться, ни залечь. И в этой тишине над рекой вспыхнула, заливая всё мертвенно-белым светом, осветительная ракета. Повисла и закачалась на своём парашютике.

А следом тут же прошипел тяжёлый снаряд — и взорвался метрах в десяти от борта. Осколки хлестнули по обшивке, окатило водой. Люди вжались в палубу.

— Заметили! Заметили нас! — раздались крики.

Баржа была уже на середине Волги — ни вперёд, ни назад, как флажок на карте.

И тут ухнуло снова. Ударило рядом так, что баржу качнуло, и всё слилось — скрежет железа, треск дерева, человеческий вопль.

— Тонем!

В разошедшуюся обшивку, в рваную щель между досками хлынула вода. Какой-то боец отчаянно совал туда скомканную шинель, пытаясь унять течь, — но напор сбил его с ног, потащил. Баржа кренилась, оседала. Кто-то, не выдержав, прыгнул за борт — лишь бы не уйти под воду вместе с оседающей баржей, не попасть под её обломки.

Следующий разрыв перебил буксирный трос. Пароходик развернуло. Старый, неповоротливый, тихоходный, он мог бы сразу уйти — но не ушёл. Вернулся, начал подбирать тонущих. С бортов сбрасывали все, что могло держаться на воде, свешивали концы. Все понимали: тяжелораненых на борт не поднять, да и тех, кто держится на воде, в темноте всех не сыщешь.

На верёвочную лестницу уже лезли те, кто мог держаться сам. Нюра не отходила от Потапова, стоя на палубе тонущей баржи. А тот проговорил:

— Иди.

Будто отпустил, но девушка помотала головой.

— Брось меня, — рявкнул Потапов из последней силы. — Сама утонешь. Не жилец я.

— Не брошу. Ты Лёшку видел. Ты мне про него ещё не всё рассказал, — выдохнула она, обхватывая лейтенанта. — Держись.

Вода уже хлестала по палубе, подбиралась к коленям. Нюра рванула с Потапова сапоги — мокрые голенища не поддавались, один пришлось стащить вместе с портянкой, чтоб не утянули ко дну.

— Держись за меня, не барахтайся, — выдохнула она. — Я тебя потащу. Я плаванием занималась, ещё в училище, на спартакиадах выступала. Ты верь мне!

И вот они оба соскользнули в реку.

Ледяная вода обожгла так, что перехватило дыхание, грудь сжало словно бы тисками. Кругом стояли крики и стоны — тонущие, раненые, что не могли даже встать на ноги, уходили под чёрную воду один за другим. Но часть людей пароходик всё же спас — тех, кто сам держался на плаву.

А Потапова тянуло ко дну. Раненый, обессиленный, он не мог грести сам. Нюра обхватила его под плечо, успев сбросить с себя сапоги и лишнюю одежду, гребла из последних сил — а течение сносило их прочь от парохода, всё дальше во тьму.

— Сюда! Мы здесь! Помогите! — кричала она, но голос тонул в грохоте разрывов и криках.

— Брось меня. Это приказ! — хрипел Потапов, захлёбываясь. — Плыви к пароходу. Со мной потонешь.

— Лёшка бы тебя не бросил, — сквозь зубы прошипела Нюра. — И я не брошу. Молчи, дыхание береги.

Впереди из воды показался обломок бревна. Нюра потянулась, ухватилась — но мокрые пальцы скользнули, бревно перевернулось. Снова схватилась — снова сорвалась. Наконец, подтянула Потапова, тот перевалился через бревно грудью, обмяк.

— Руки раскинь так, в стороны, чтоб не вертелось! — крикнула Нюра. — Вот так, держи.

Холод сковывал мышцы. Но они были живы, а значит, цеплялись за жизнь. Тихое течение несло их в никуда, казалось — в гибельную черноту, но вдруг вынесло на отмель. В темноте она выросла нежданно: песчаная коса, а на ней — разбитая, занесённая песком баржа, чей чёрный покореженный остов торчал словно старое надгробие.

— Земля… земля, — едва слышно бормотала Нюра, стуча зубами от холода.

Из последних сил, откуда только они взялись в её тонких руках, она выволокла Потапова на мокрый песок, под прикрытие баржи, чтобы разбитый борт хоть как-то заслонял от ветра.

Стащила с него мокрую шинель, выкрутила, как смогла, тяжелую и жесткую ткань, снова накинула ему на плечи — мокрая еще, конечно, но от ветра всё же защитит. Потом, собирая ладонями песок, нагребла низкий валик с наветренной стороны, чтоб не так задувало. Руки уже не слушались, коченели.

Потапов же лежал молча, будто без сознания.

— Не спи! Не спи, слышишь? — Нюра трясла его, зло дёргала за плечо, притопывала босой ногой по студёному песку. — Говори со мной! Ты слышишь меня?

— Слышу, — наконец, отозвался лейтенант.

— Дождёмся рассвета, оглядимся. Может, бронекатер какой мимо пойдёт, может, наши с берега заметят, сигнал подадим.

— Не досидим мы до рассвета, — глухо проговорил Потапов. — Мокрые, замёрзнем. А коли и доживём — нас первыми не свои, а немецкие наблюдатели приметят. И тогда…

— И в кого ж ты такой похоронщик! — прикрикнула Нюра. — А ну прекратите упаднические разговоры, товарищ лейтенант! Вы же комсомолец!

Зубы у неё стучали так, что слова рвались, как из орудия, и она зло стреляла ими сквозь дрожь:

— Не смей засыпать. Слышишь? Не смей!

— Зябко, все тело стынет. Ничего не чувствую!… — выдохнул Потапов.

— Шевели руками. Дыши. Матерись, если хочешь, только не молчи. Не для того я тебя через Волгу из последней моей девичьей жилочки тянула, чтоб ты тут лапки сложил, чтоб помер на радость Гитлеру! Ну! Кому говорю!..

Потапов слабо шевельнул плечами, поморщился, едва заставляя застывшее тело двигаться.

— Дело говоришь, санинструктор, — выдохнул он. — Не буду помирать. Не для того я выжил, да и помощь нашим в доме нужна.

Она растирала его ладони, дула в закоченевшие пальцы, ругалась шёпотом, потом снова растирала. Сама уже не чувствовала ступней, мокрая одежда липла к телу, и Нюре казалось, что она вся покрыта льдом.

— Говори со мной, — требовала она.

Песчаная коса была почти голая и продувалась насквозь. Чахлые кустики неизвестно как цеплялись за песок, а на Волге всё ещё рвались снаряды. Живому тут было не за что спрятаться. Нюру теперь, когда она вытащила лейтенанта на сухое место, силы совсем оставили. Она прижалась к нему, пытаясь согреть, но через мокрую одежду тепла не шло, а от ветра укрыться было негде.

— Прости, что подвёл тебя, — прошептал Потапов. — кто же знал, что вот так всё…

— Молчи. Не говори ерунду всякую. Ты же командир, ты — пример для всех, понимаешь?

В голосе её от холода, усталости и страха уже почти ничего и не было слышно, а всё же Потапов угадал, как она возмущена.

— Эх, санинструктор, — вздохнул лейтенант. — Хорошая ты девка. Тебе бы жить да жить. Кабы не всё это, посватался бы к тебе…. Да вижу — по другому ты сохнешь.

— И ничего не сохну. И не время сейчас об этом, — фыркнула Нюра. — А ты говори, говори. Не спи только. Покуда говоришь — живёшь, и кровь по жилам бежит. Расскажи… как там Лёшка. Я ж толком и не успела спросить.

— Лёшка твой, герой считай. Если бы не он…

— Да не мой он! Сколько раз повторять. Одноклассники мы, земляки.

— Да я ж вижу, как ты вздрагиваешь при одном его имени, — слабо улыбнулся Потапов потрескавшимися губами.

— Чудится тебе, товарищ лейтенант, — отнекивалась Нюрка, но без особого огня уже.

— Эх. На том берегу под пулями выжил, а на островке утлом подыхаю.

— Ругать тебя буду, Потапов! — вспыхнула Нюра. — Выживем мы. Слышишь? — Она осторожно тряхнула его за плечо, боясь потревожить рану.

Рана у Потапова намокла, перевязка расползлась. Нюра понимала: если быстро не сменить повязку, не обеззаразить — неизвестно ещё, что доконает его быстрее, холод или заражение. А под рукой ни бинта сухого, ни спирта — ничего.

И тут она услышала тихий всплеск. От тёмной воды у баржи отделились две фигуры, видно было, как что-то перетаскивали — какие-то мешочки — к воде.

— Гляди, — шепнула Нюра, замерев. — Неужто мерещится? Кто-то по воде ходит…

— Немцы! — встрепенулся Потапов, нашаривая отсутствующую кобуру.

— Да откуда тут немцы, родненький? — Она вгляделась. — Помогите! — крикнула она из последних сил. — Помогите, люди добрые!

Фигуры замерли, шарахнулись было в темноту. Но потом донеслись мальчишеские голоса:

— Слышь, там кто-то кричит. На помощь кличут.

— Айда глянем.

К ним подошли двое мальчишек. Старшему лет пятнадцать, младшему — десять-двенадцать, в драной одёжке, будто бы с плеча старших братьев.

— Гляди! — крикнул маленький. — Тут живые! Наши!

— Ребятки… помогите, — выдохнула Нюра, попыталась встать, но обессиленно качнулась. — Он раненый, лейтенант. До берега бы его…

— А вы кто такие будете? — настороженно спросил старший, не подходя.

— Санинструктор я. Свои мы, с переправы. Баржу нашу разбило…

Мальчишки подошли ближе. В лодке у них темнели мешки.

— А вы чего тут, по ночам-то? — спросила Нюра, стуча зубами.

— Зерно собираем, — отозвался мелкий. — Тут баржу с зерном потопило, оно с песком. Мамка моет в трёх водах. Потом толчёт, кашу варит. С песком, правда, на зубах хрустит, но всё ж еда.

У Нюры защемило сердце. Дети. По ночам, под снарядами, достают загубленное зерно, чтоб побороть голод.

— Помогите, родимые, — повторила она.

Старший насупился, отвёл младшего в сторону, забубнил зло, вполголоса:

— Не возьмём. Лодка и так по борт осела. С ними потонем. Да и не успеем дотемна, рассветёт — немец на воде накроет.

— А что ж ты, их тут бросишь? — вскинулся мелкий. — Сам ты немец, понял!

— А мамке что? — старший схватил его за ворот, тряхнул. — Малые дома жрать просят! Тут на неделю хватило бы! Ты вот мамке в глаза как глядеть будешь?

— А ты ей что скажешь? Что живых советских людей на островке бросил? А еще пионером был, галстук красный носил. Ты, ты! Ты сам фашист гадский! — Малец вывернулся и кинулся к лодке. Ухватил самый полный из мешочков, поволок через борт, тряхнул хорошенько и зло высыпал содержимое на песок:

— Батька говорил: живого человека ни на что не меняют. А когда вернётся, скажу ему, скажу…

Старший дёрнулся, хотел удержать, но вдруг замер. Губы у него дрогнули. Он отвернулся, будто сплюнуть хотел, постоял так. Потом молча шагнул к лодке и сам взялся за второй мешок.

Мальчишки подхватили Потапова. Нюра помогала как могла. Лейтенант стонал, голова его моталась, он еле держался на самом краю тьмы, в зыбком сознании. Нюра подложила ему под затылок ладонь. Ноги вязли в мокром песке, лодка-плоскодонка так и норовила развернуться. Втроём с трудом они перевалили раненого через низкий борт.

Старший сел на вёсла. Младший до последнего упирался ногами в дно, отталкивая лодку, стоя уже по колено в ледяной воде, и лишь потом запрыгнул сам.

Тронулись. Гребли молча. Над Волгой взвилась осветительная ракета, повисла, заливая воду светом. Все пригнулись, вжались в лодку. А там, где они только что были, на косе, вскоре грохнул разрыв — снаряд ударил в остов баржи, взметнул фонтан песка и зерна.

Со стоном и шорохом останки судна поползли вниз. Старший оглянулся на гибнущую баржу.

— Всё, — глухо сказал он. — Нет больше нашей кормушки.

И снова налёг на вёсла. Лодка, тяжело осев, медленно ползла к чёрной полосе левого берега.

Нюра прижала к себе голову раненого, заслоняя от брызг и ветра. Потапов приоткрыл глаза, отыскал взглядом её лицо.

— Подлечусь… — едва слышно, обрывками выговорил он. — Лёшке расскажу… как ты меня… через Волгу…

— Конечно, расскажешь, — шепнула Нюра, и голос её дрогнул. — Только живи.

Лодка ткнулась носом в песок левого берега. Из темноты уже бежали навстречу люди, и шелестом разлился их шёпот: живые, живые… Чьи-то руки подхватили Потапова, понесли.

— Осторожней! — встрепенулась Нюра. — Рана у него! Не за плечо берите, товарищи, под спину! Повязку как можно скорей необходимо сменить, промокло всё…

Кто-то накинул ей на плечи сухую шинель. И только тогда ноги её вдруг ослабли и подломились, будто пуля скосила. Она осела на песок и заплакала.

— Пойдем, сестрёнка, — кто-то тут же подхватил ее под руки, помогая подняться. — Пойдём…